об учебе – «трояк с минусом по алгебре на экзамене будет подарком», о внешности – «на бомжах с помоек одежда лучше, чем твоя школьная форма», о моем будущем – «по тебе тюрьма плачет, так же как по твоему старшему братцу-идиоту»… Когда же она перекинулась на моих родных и даже начала оскорблять мою маму, вереща: «Понарожают дебилов, а нам, учителям, потом с ними возись…» – я не выдержал.
– Вот только маму мою оскорблять не смейте, Монтана Николаевна!.. – выпалил я.
В переполненном учениками фойе внезапно наступила тишина. Все смотрели в нашу сторону. И вдруг грянул всеобщий хохот. Монтана, раскрыв рот, уставилась на меня, а я вдруг сообразил, что только что сказал! Нет, у меня это вышло не специально, я собирался сказать «Инна Николаевна»… Но было поздно.
– Ах вот, значит, как, Ракитин?!.. – покраснев, вскричала Монтана. И пулей умчалась в кабинет директора.
– Ну теперь тебе точно каюк, – шепнул мне Генка и предпочел покинуть поле боевых действий, чтобы самого ненароком не зацепило.
Я остался один, словно смертник на эшафоте, под прицелами полных сочувствия и одобрения взглядов. Алгебраичку вся школа боялась и ненавидела, причем даже те, у кого она не преподавала. В школьном фольклоре до сих пор вспоминают произошедший лет пять назад случай, когда группа отчаявшихся старшеклассников выпустила стенгазету с названием «Монтана», в которой ученики высказали всеобщее мнение о педагогических методах данного персонажа. Что было!.. Скандал прогремел на всю область. Писали в газетах, в телевизоре мелькало заплаканное лицо несчастной жертвы, а учителя со всех концов Погорья стеной стояли за свою коллегу и укоряли хулиганов. Еще бы, ведь Инна Николаевна – заслуженный педагог со стажем, лауреат многочисленных премий и победитель областных конкурсов «Учитель года». И наплевать, что ее до глубины сердец ненавидят все ее ученики. В общем, конфликт тогда замяли, но вся редколлегия стенгазеты в течение года по различным обстоятельствам перевелась в другие школы. С тех пор слово «Монтана» в школе произносили лишь шепотом, и даже на уроках географии ученики боялись вслух называть одноименный американский штат. Пожалуй, я первый за эти годы произнес прозвище алгебраички открыто и громко, да еще и при ней самой. На меня смотрели как на героя. Правда, как не героя-смертника.
«Да, я не прав и действительно оскорбил ее, – мысленно в отчаянии оправдывался я. – Но ведь до этого она сотню раз смешала с дерьмом и меня, и моих родных – и ничего!..»
Мне показалось, что я вечность простоял в ожидании казни, хотя на самом деле не прошло и пары минут. Но вот появился директор в сопровождении показательно страдающей и льющей слезы оскорбленной учительницы.
– Ракитин, пожалуйста, зайди ко мне в кабинет, – устало сказал директор.
Я обреченно побрел за ним. Затем последовала долгая лекция о поведении и уважении к старшим, особенно к преподавателям, после чего меня заставили извиниться перед усиленно изображающей мучения Монтаной. Но, несмотря на извинения, по ее взгляду я понял, что все теперь бесполезно. Мне не избежать вендетты.
«Уж не знаю, как по другим предметам, но экзамены по алгебре и геометрии я уже заочно завалил, – с горечью думал я, осознавая, что будущее поступление в университет, как говорится, накрывается медным тазом. – А если учесть, что Монтана еще и наш классный руководитель, представляю, какую характеристику она мне накатает: в тюрьму не возьмут, не то что в вуз!»
Всю дорогу по пути домой я прокручивал сценарии того, как буду вести с Монтаной переговоры о мире. Я соглашался зубрить наизусть учебники по алгебре и геометрии, сотни раз переписывать любые контрольные, ночами решать задачки, даже упасть перед учителем на колени, если необходимо… «Но я должен выпуститься с нормальным аттестатом! Потому что, если у меня будут тройки и хреновая характеристика, меня не возьмут в универ. А если меня не возьмут в универ, мне придется остаться в поселке. А если мне придется остаться здесь… Лучше сразу в петлю!»
Войдя в наш двор, я сразу понял, что дома посторонние – собака оказалась запертой в будке. На крыльце стояло пар пять чужой обуви. Я насторожился: «Снова люди из Ордена?!» Но, распахнув дверь, услышал звон стопок и гул голосов.
– О!.. Здорова, братан!..
И в следующее мгновение я оказался стиснутым в крепких, словно тиски, объятиях.
– Вовка? – удивился я.
Брат так долго сидел в тюрьме, что я начал забывать, как он выглядит.
– Ага, я! – ухмыльнулся брат, проведя по лысому черепу татуированной ладонью.
– Наш Вовочка вернулся, – плача от счастья, воскликнула сидящая здесь же, за столом, мать. – Так возмужал!
– Настоящим мужиком стал, – поддакнул уже изрядно подвыпивший отец. – Весь в меня!
Алкоголь и приезд сына превратили его в довольного добрячка. У меня отлегло от сердца: по крайней мере о вчерашнем случае он позабыл. Впрочем, я понимал, что это на время – до определенной рюмки, после которой мой папаша обычно перекидывается в свиноподобного медведя и, припоминая все плохое, начинает вымещать злость на окружающих. Что там Рутра – вот настоящий оборотень! По сравнению с тем чудовищем, в которое превращается мой бухой отец, все вампиры на свете – словно дети малые...
– Груздь, доставай стопарь, – крикнул Вовка, усаживая меня за стол, потеснив каких-то своих дружков. – Штрафную братухе!
Груздь, он же Сергей Груздев, тоже недавно вышедший из тюрьмы, брякнул на стол стакан и наполнил его до краев вонючей самогонкой.
– Спасибо, я не пью, – мотнул я головой.
– В смысле – ты не пьешь? – удивился Вовка. – Брат откинулся, а ты за него не выпьешь? Ты будто и не мой брат вовсе!
– Ты че, он же такой типок – настоящий ботан, – сказал с ухмылкой Груздь. – Книжки зубрит, типа самым умным хочет стать.
– Да, че-то я такое припоминаю, – наморщил лоб Вовка. – Пацаны на зону писали, мол, пока ты на нарах, брат твой лохом растет. Говорят, братан, долбят тебя все кому не лень. Че, правда что ли? – Вовка сурово посмотрел на меня, а потом весело хлопнул по плечу. – Ты, это, кончай херней заниматься! Давай бросай свои книжки, запишись в какую-нибудь секцию да начни хреначить всех этих мудаков. Становись человеком, брат!
Я промолчал. Поглядывая на Вовку, я сравнивал его с тем подростком, каким запомнил его лет семь назад. Ни единого сходства. Подросток исчез навсегда! Теперь вместо него останется лишь этот лысый детина, глядя на которого невольно понимаешь, что в словах Монтаны, быть может, есть здравое зерно…
За столом между тем мужики, кому за двадцать, стали обсуждать, кто на какой зоне и по сколько сидел, и с ностальгией рассказывали различные колонистские байки.
– А вот я на нарах не был, – печально вздохнул один из участников беседы. – Зато я в армии служил.
– Ну что ж, армия тоже неплохо, – посочувствовал Груздь.
Мне стало тошно от этих разговоров. Я встал, чтобы уйти, но отец поймал меня за руку.
– Кстати, Денис. Пока не забыл… Я сегодня разговаривал со своим прорабом. Он сказал, что берет тебя в нашу бригаду, – торжественно сообщил он.
– В какую еще бригаду? – опешил я.
– В какую-какую? В нашу, заводскую, – с гордостью воскликнул отец. – Как школу закончишь, так можешь выходить на работу!
– Но… Но я же поступаю! – Мои ноги онемели. Я безвольно опустился на табуретку.
– Поступаешь… – хмыкнул отец. – На какие, простите меня, шиши?
– Ничего мне не нужно… – Внутри у меня все сжалось. – Я же сам… На бюджет… Своими силами!..
– Бюджет… А за общагу кто будет платить? Жрать ты там что будешь? – Отец ударил кулаком по столу. – Ты что думал, кто-то будет тебя содержать, пока ты там по общагам с девочками обжимаешься? Взрослым стал, так что изволь сам зарабатывать на жизнь!
Я беспомощно посмотрел по сторонам и увидел лишь ухмылки Вовкиных друзей.
– Я не останусь здесь! – отчаянно произнес я. – Не пойду на завод!
Перед моими наполнявшимися влагой глазами выстраивались мрачные картины возможного будущего. Хуже смерти!
– Пойдешь, пойдешь… Куда ты денешься. Мы тебя столько лет кормили, теперь пришла пора отплатить родителям тем же. А нет – так иди на все четыре стороны.
– И уйду! – твердо сказал я.
– Давай, беги, – хмыкнул отец. – Коли отца не уважаешь…
– За что тебя уважать-то? – взорвался я, вскочив. – За то, что ты бухаешь беспробудно? За то, что у твоего младшенького бутылки вместо игрушек? За то, что мать вечно с синяками ходит?..
– Денисочка… – Мать испуганно закрыла рот ладонью.
– Ты обязан меня уважать уже за то, – взревел отец, тоже вставая, – что я дал тебе жизнь!
– Это ты называешь жизнью? – Я ударил кулаком по заставленному рюмками и закуской столу. – Я так жить не собираюсь!
– Ах ты щенок! – Кулак отца взметнулся вверх, готовясь обрушиться мне на голову.
– Пожалуйста, не надо… – взмолилась мама, повиснув на руке отца и одновременно пытаясь прикрыть меня.
– Батянь, правда, не порти праздник, – сказал Вовка и сурово бросил мне: – И ты рот закрой, пока я тебе сам не врезал!
Я молча сел и отвернулся.
– Ладно… – Отец немного успокоился. – Школу закончишь, там дальше поглядим.
Он принялся шарить по столу:
– У нас выпить-то еще есть?.. Что, все кончилось? Мишаня!..
– Чего? – встрепенулся пятилетний Мишка, которому тоже нашлось место за общим столом, чему он был беспредельно рад – как взрослый!
– Мишаня, сбегай к дяде Гоше за бутылочкой для папы.
Мишка с готовностью вскочил.
– Куда ты его отправляешь? – вскричал я. – Ему пять лет всего!
– Ну тогда ты сходи, – невозмутимо ответил отец.
– Тебе надо, сам сходи!
– Ты меня сегодня вконец вывести решил, что ли? – Отец начал привставать с табуретки. – Ступай, я сказал, за самогоном!
– Не пойду!
Кулаки отца снова сжались.
– Сиди, сынок, я сама схожу, – вступилась мать. – Деньги-то у тебя еще остались?
Отец похлопал ладонями по карманам.
– Только ведь зарплату получил, а уже все пропил, – посетовала мама.
– Не перечь мне, женщина! – с трудом проговорил папаша. И вдруг выпрямился, словно вспомнив что-то важное. – А где бабка? У нее же пенсия должна была быть!
– С утра как ушла, так и нет, – ответила мама.
– Она у моей мамаши сидит, – припомнил Груздь. – Еще днем пришла. Небось, уже третью красненького допивают.
– Вот скотина! – Отец всплеснул руками. – Опять вернется без копейки!..
– У нее пенсия-то и так копеечная, – сказал я.
– А кто виноват? Сама же и виновата! – возмутился отец. – Вот если бы ее в детстве из блокадного Ленинграда не вывезли, получала бы сейчас как блокадница!.. Могла бы о потомках подумать. А так что платят? На пару пузырей с трудом хватает.
– Так, может, и тебя сейчас не было б, останься она тогда в блокаде.
Отец снова хищником уставился на меня.
– Ладно, есть у меня пара монет, – тут же вставила мать, почувствовав, что вот-вот снова грянет буря. – Вчера у Надьки на хлеб заняла. Пойду схожу за твоим пойлом. И ты, Дениска, со мной пойдем.
Мать буквально выволокла меня за собой из дома с отцовских глаз долой.
На улице моросило. Порывистый ветер швырял в лицо мерзкие капли и рвал листву с гнущейся у забора яблоньки.
– Ну чего ты его вечно задираешь? – взмолилась мама. – Он же тебя пришибет когда-нибудь. Попадешься ведь под горячую руку.
– Пусть лучше пришибет, чем терпеть, как ты! – в сердцах выпалил я, и тут же прикусил язык, заметив, как побледнела мать. – Прости.
Мы вышли со двора и молча побрели по дорожке.
– Чего ты его не бросишь? – вдруг спросил я.
– Отца? – испугалась мама. – Скажешь тоже… А дети? Ладно вы, старшие, уже вымахали. А Аленка, Мишка как?
– Ты же прекрасно понимаешь, что без него они скорее людьми станут. Он же сам, если чего и зарабатывает, так пропивает в ноль, а потом еще с тебя и бабушки тянет. И весь этот бардак в доме исключительно его заслуга. Ты же у нас трудоголик. У тебя бы дом сверкал. Я понимаю, что он мой отец… И все же не могу смотреть, как он тебя и детей своих мучает.
Мама остановилась, с болью посмотрела на меня.
– Ну что ты говоришь такое, Дениска… Как же я его брошу? Он же пропадет без меня.
– А так пропадешь вместе с ним ты.
– Ну, пропаду или нет… Это мой выбор, сынок.
Мы пошли дальше. Молча. Дошли до перекрестка, остановились. Дорога направо вела к мосту, за которым в заброшенной деревеньке ждал Рутра, прямо – избушка дяди Гоши, торгующего самогоном.
– Мам, ты его любишь? – спросил я.
– Люблю, не люблю… Какая разница? – Мама дернула плечами и опустила голову.
– Но когда-то ведь любила? Когда замуж за него выходила?
– О, ты даже не представляешь, каким он был, – оживилась она. – Красавец – прям как ты сейчас. Стихи сочинял, на гитаре играл, голосина был – все девки заглядывались… А как он на меня смотрел! Цветы носил, все клумбы в округе оборвал!..
– Теперь же вместо этого кулаком в глаз и за самогонкой?
– Ничегошеньки ты пока не понимаешь, сынок. Подрастешь – поймешь… Людей губит не водка! Людей губит безнадега! – грустно сказала мама и пошла прямо, оставив меня на перекрестке.
Я стоял на распутье дорог под ударами набирающего мощь дождя и думал, насколько же она права. Сколько раз я сам размышлял: что ждет меня, останься я навеки в этом поселке? Годами существовать среди безразличного общества, спиваясь вместе со всеми? А как тут не спиться? Мне же с моим мировоззрением, мечтами и стремлениями тут будет в тысячу раз тягостнее.
И вдруг меня поразила новая мысль: а ведь только что отец буквально вынес мне этот приговор! Университет отменяется, впереди – долгие годы в родной ненавистной Красновке и бригада моего папаши. Эта новость, казавшаяся все это время какой-то абстрактной, вдруг накрыла меня осознанием своей жуткой реалистичности. Вот начинается мой медленный путь ко дну, по которому прошли тысячи других таких же, включая моего отца. И постепенно я стану тем же, против чего сейчас восстаю.
А может, сбежать?.. Ага, и куда бежать? Без денег, одежды, жилья… Отец прав, даже для поступления в университет на бюджет нужны какие-никакие средства… Нет! Я так долго жить не смогу! Поработаю годик-другой, поднакоплю денег и рвану из-под родительского крыльца… Или не рвану? Или втянусь, как втянулись другие? Привыкну, побоюсь перемен, женюсь, родится ребенок, который привяжет к месту… Быть может, и отец когда-то точно так же, будучи голосистым красавцем, думал: пройдет немного времени, и я оторвусь, побегу за мечтой. Наверное, и он хотел иной судьбы, возможно, сочинял музыку и песни, видел себя в будущем каким-нибудь музыкантом… Но прошли годы – прокатилась целая эпоха, перемоловшая его своими ржавыми жерновами. И вращают эти жернова не чистые воды источника вдохновения, а чистый спирт!
Мои размышления прервали смех и радостные возгласы прокатившейся мимо ватаги дворовых ребят – мальчишек и девчонок. Они весело мчались в сторону моста, закрываясь от ливня картонками и дощечками. Позади под зонтом важной походкой вышагивал собственной персоной мой ненавистный одноклассник Митрохин, а за ним его верная свора.
– Погоди, – поймал я отставшую от остальных черноволосую девчушку на вид лет десяти-одиннадцати. – Куда это все идут?
– В Зареченское, вампира убивать! – весело ответила та.
Внутри у меня похолодело.
– С чего вы взяли, что там вампир? – бесцветным голосом спросил я.
– Вот только маму мою оскорблять не смейте, Монтана Николаевна!.. – выпалил я.
В переполненном учениками фойе внезапно наступила тишина. Все смотрели в нашу сторону. И вдруг грянул всеобщий хохот. Монтана, раскрыв рот, уставилась на меня, а я вдруг сообразил, что только что сказал! Нет, у меня это вышло не специально, я собирался сказать «Инна Николаевна»… Но было поздно.
– Ах вот, значит, как, Ракитин?!.. – покраснев, вскричала Монтана. И пулей умчалась в кабинет директора.
– Ну теперь тебе точно каюк, – шепнул мне Генка и предпочел покинуть поле боевых действий, чтобы самого ненароком не зацепило.
Я остался один, словно смертник на эшафоте, под прицелами полных сочувствия и одобрения взглядов. Алгебраичку вся школа боялась и ненавидела, причем даже те, у кого она не преподавала. В школьном фольклоре до сих пор вспоминают произошедший лет пять назад случай, когда группа отчаявшихся старшеклассников выпустила стенгазету с названием «Монтана», в которой ученики высказали всеобщее мнение о педагогических методах данного персонажа. Что было!.. Скандал прогремел на всю область. Писали в газетах, в телевизоре мелькало заплаканное лицо несчастной жертвы, а учителя со всех концов Погорья стеной стояли за свою коллегу и укоряли хулиганов. Еще бы, ведь Инна Николаевна – заслуженный педагог со стажем, лауреат многочисленных премий и победитель областных конкурсов «Учитель года». И наплевать, что ее до глубины сердец ненавидят все ее ученики. В общем, конфликт тогда замяли, но вся редколлегия стенгазеты в течение года по различным обстоятельствам перевелась в другие школы. С тех пор слово «Монтана» в школе произносили лишь шепотом, и даже на уроках географии ученики боялись вслух называть одноименный американский штат. Пожалуй, я первый за эти годы произнес прозвище алгебраички открыто и громко, да еще и при ней самой. На меня смотрели как на героя. Правда, как не героя-смертника.
«Да, я не прав и действительно оскорбил ее, – мысленно в отчаянии оправдывался я. – Но ведь до этого она сотню раз смешала с дерьмом и меня, и моих родных – и ничего!..»
Мне показалось, что я вечность простоял в ожидании казни, хотя на самом деле не прошло и пары минут. Но вот появился директор в сопровождении показательно страдающей и льющей слезы оскорбленной учительницы.
– Ракитин, пожалуйста, зайди ко мне в кабинет, – устало сказал директор.
Я обреченно побрел за ним. Затем последовала долгая лекция о поведении и уважении к старшим, особенно к преподавателям, после чего меня заставили извиниться перед усиленно изображающей мучения Монтаной. Но, несмотря на извинения, по ее взгляду я понял, что все теперь бесполезно. Мне не избежать вендетты.
«Уж не знаю, как по другим предметам, но экзамены по алгебре и геометрии я уже заочно завалил, – с горечью думал я, осознавая, что будущее поступление в университет, как говорится, накрывается медным тазом. – А если учесть, что Монтана еще и наш классный руководитель, представляю, какую характеристику она мне накатает: в тюрьму не возьмут, не то что в вуз!»
Всю дорогу по пути домой я прокручивал сценарии того, как буду вести с Монтаной переговоры о мире. Я соглашался зубрить наизусть учебники по алгебре и геометрии, сотни раз переписывать любые контрольные, ночами решать задачки, даже упасть перед учителем на колени, если необходимо… «Но я должен выпуститься с нормальным аттестатом! Потому что, если у меня будут тройки и хреновая характеристика, меня не возьмут в универ. А если меня не возьмут в универ, мне придется остаться в поселке. А если мне придется остаться здесь… Лучше сразу в петлю!»
Войдя в наш двор, я сразу понял, что дома посторонние – собака оказалась запертой в будке. На крыльце стояло пар пять чужой обуви. Я насторожился: «Снова люди из Ордена?!» Но, распахнув дверь, услышал звон стопок и гул голосов.
– О!.. Здорова, братан!..
И в следующее мгновение я оказался стиснутым в крепких, словно тиски, объятиях.
– Вовка? – удивился я.
Брат так долго сидел в тюрьме, что я начал забывать, как он выглядит.
– Ага, я! – ухмыльнулся брат, проведя по лысому черепу татуированной ладонью.
– Наш Вовочка вернулся, – плача от счастья, воскликнула сидящая здесь же, за столом, мать. – Так возмужал!
– Настоящим мужиком стал, – поддакнул уже изрядно подвыпивший отец. – Весь в меня!
Алкоголь и приезд сына превратили его в довольного добрячка. У меня отлегло от сердца: по крайней мере о вчерашнем случае он позабыл. Впрочем, я понимал, что это на время – до определенной рюмки, после которой мой папаша обычно перекидывается в свиноподобного медведя и, припоминая все плохое, начинает вымещать злость на окружающих. Что там Рутра – вот настоящий оборотень! По сравнению с тем чудовищем, в которое превращается мой бухой отец, все вампиры на свете – словно дети малые...
– Груздь, доставай стопарь, – крикнул Вовка, усаживая меня за стол, потеснив каких-то своих дружков. – Штрафную братухе!
Груздь, он же Сергей Груздев, тоже недавно вышедший из тюрьмы, брякнул на стол стакан и наполнил его до краев вонючей самогонкой.
– Спасибо, я не пью, – мотнул я головой.
– В смысле – ты не пьешь? – удивился Вовка. – Брат откинулся, а ты за него не выпьешь? Ты будто и не мой брат вовсе!
– Ты че, он же такой типок – настоящий ботан, – сказал с ухмылкой Груздь. – Книжки зубрит, типа самым умным хочет стать.
– Да, че-то я такое припоминаю, – наморщил лоб Вовка. – Пацаны на зону писали, мол, пока ты на нарах, брат твой лохом растет. Говорят, братан, долбят тебя все кому не лень. Че, правда что ли? – Вовка сурово посмотрел на меня, а потом весело хлопнул по плечу. – Ты, это, кончай херней заниматься! Давай бросай свои книжки, запишись в какую-нибудь секцию да начни хреначить всех этих мудаков. Становись человеком, брат!
Я промолчал. Поглядывая на Вовку, я сравнивал его с тем подростком, каким запомнил его лет семь назад. Ни единого сходства. Подросток исчез навсегда! Теперь вместо него останется лишь этот лысый детина, глядя на которого невольно понимаешь, что в словах Монтаны, быть может, есть здравое зерно…
За столом между тем мужики, кому за двадцать, стали обсуждать, кто на какой зоне и по сколько сидел, и с ностальгией рассказывали различные колонистские байки.
– А вот я на нарах не был, – печально вздохнул один из участников беседы. – Зато я в армии служил.
– Ну что ж, армия тоже неплохо, – посочувствовал Груздь.
Мне стало тошно от этих разговоров. Я встал, чтобы уйти, но отец поймал меня за руку.
– Кстати, Денис. Пока не забыл… Я сегодня разговаривал со своим прорабом. Он сказал, что берет тебя в нашу бригаду, – торжественно сообщил он.
– В какую еще бригаду? – опешил я.
– В какую-какую? В нашу, заводскую, – с гордостью воскликнул отец. – Как школу закончишь, так можешь выходить на работу!
– Но… Но я же поступаю! – Мои ноги онемели. Я безвольно опустился на табуретку.
– Поступаешь… – хмыкнул отец. – На какие, простите меня, шиши?
– Ничего мне не нужно… – Внутри у меня все сжалось. – Я же сам… На бюджет… Своими силами!..
– Бюджет… А за общагу кто будет платить? Жрать ты там что будешь? – Отец ударил кулаком по столу. – Ты что думал, кто-то будет тебя содержать, пока ты там по общагам с девочками обжимаешься? Взрослым стал, так что изволь сам зарабатывать на жизнь!
Я беспомощно посмотрел по сторонам и увидел лишь ухмылки Вовкиных друзей.
– Я не останусь здесь! – отчаянно произнес я. – Не пойду на завод!
Перед моими наполнявшимися влагой глазами выстраивались мрачные картины возможного будущего. Хуже смерти!
– Пойдешь, пойдешь… Куда ты денешься. Мы тебя столько лет кормили, теперь пришла пора отплатить родителям тем же. А нет – так иди на все четыре стороны.
– И уйду! – твердо сказал я.
– Давай, беги, – хмыкнул отец. – Коли отца не уважаешь…
– За что тебя уважать-то? – взорвался я, вскочив. – За то, что ты бухаешь беспробудно? За то, что у твоего младшенького бутылки вместо игрушек? За то, что мать вечно с синяками ходит?..
– Денисочка… – Мать испуганно закрыла рот ладонью.
– Ты обязан меня уважать уже за то, – взревел отец, тоже вставая, – что я дал тебе жизнь!
– Это ты называешь жизнью? – Я ударил кулаком по заставленному рюмками и закуской столу. – Я так жить не собираюсь!
– Ах ты щенок! – Кулак отца взметнулся вверх, готовясь обрушиться мне на голову.
– Пожалуйста, не надо… – взмолилась мама, повиснув на руке отца и одновременно пытаясь прикрыть меня.
– Батянь, правда, не порти праздник, – сказал Вовка и сурово бросил мне: – И ты рот закрой, пока я тебе сам не врезал!
Я молча сел и отвернулся.
– Ладно… – Отец немного успокоился. – Школу закончишь, там дальше поглядим.
Он принялся шарить по столу:
– У нас выпить-то еще есть?.. Что, все кончилось? Мишаня!..
– Чего? – встрепенулся пятилетний Мишка, которому тоже нашлось место за общим столом, чему он был беспредельно рад – как взрослый!
– Мишаня, сбегай к дяде Гоше за бутылочкой для папы.
Мишка с готовностью вскочил.
– Куда ты его отправляешь? – вскричал я. – Ему пять лет всего!
– Ну тогда ты сходи, – невозмутимо ответил отец.
– Тебе надо, сам сходи!
– Ты меня сегодня вконец вывести решил, что ли? – Отец начал привставать с табуретки. – Ступай, я сказал, за самогоном!
– Не пойду!
Кулаки отца снова сжались.
– Сиди, сынок, я сама схожу, – вступилась мать. – Деньги-то у тебя еще остались?
Отец похлопал ладонями по карманам.
– Только ведь зарплату получил, а уже все пропил, – посетовала мама.
– Не перечь мне, женщина! – с трудом проговорил папаша. И вдруг выпрямился, словно вспомнив что-то важное. – А где бабка? У нее же пенсия должна была быть!
– С утра как ушла, так и нет, – ответила мама.
– Она у моей мамаши сидит, – припомнил Груздь. – Еще днем пришла. Небось, уже третью красненького допивают.
– Вот скотина! – Отец всплеснул руками. – Опять вернется без копейки!..
– У нее пенсия-то и так копеечная, – сказал я.
– А кто виноват? Сама же и виновата! – возмутился отец. – Вот если бы ее в детстве из блокадного Ленинграда не вывезли, получала бы сейчас как блокадница!.. Могла бы о потомках подумать. А так что платят? На пару пузырей с трудом хватает.
– Так, может, и тебя сейчас не было б, останься она тогда в блокаде.
Отец снова хищником уставился на меня.
– Ладно, есть у меня пара монет, – тут же вставила мать, почувствовав, что вот-вот снова грянет буря. – Вчера у Надьки на хлеб заняла. Пойду схожу за твоим пойлом. И ты, Дениска, со мной пойдем.
Мать буквально выволокла меня за собой из дома с отцовских глаз долой.
На улице моросило. Порывистый ветер швырял в лицо мерзкие капли и рвал листву с гнущейся у забора яблоньки.
– Ну чего ты его вечно задираешь? – взмолилась мама. – Он же тебя пришибет когда-нибудь. Попадешься ведь под горячую руку.
– Пусть лучше пришибет, чем терпеть, как ты! – в сердцах выпалил я, и тут же прикусил язык, заметив, как побледнела мать. – Прости.
Мы вышли со двора и молча побрели по дорожке.
– Чего ты его не бросишь? – вдруг спросил я.
– Отца? – испугалась мама. – Скажешь тоже… А дети? Ладно вы, старшие, уже вымахали. А Аленка, Мишка как?
– Ты же прекрасно понимаешь, что без него они скорее людьми станут. Он же сам, если чего и зарабатывает, так пропивает в ноль, а потом еще с тебя и бабушки тянет. И весь этот бардак в доме исключительно его заслуга. Ты же у нас трудоголик. У тебя бы дом сверкал. Я понимаю, что он мой отец… И все же не могу смотреть, как он тебя и детей своих мучает.
Мама остановилась, с болью посмотрела на меня.
– Ну что ты говоришь такое, Дениска… Как же я его брошу? Он же пропадет без меня.
– А так пропадешь вместе с ним ты.
– Ну, пропаду или нет… Это мой выбор, сынок.
Мы пошли дальше. Молча. Дошли до перекрестка, остановились. Дорога направо вела к мосту, за которым в заброшенной деревеньке ждал Рутра, прямо – избушка дяди Гоши, торгующего самогоном.
– Мам, ты его любишь? – спросил я.
– Люблю, не люблю… Какая разница? – Мама дернула плечами и опустила голову.
– Но когда-то ведь любила? Когда замуж за него выходила?
– О, ты даже не представляешь, каким он был, – оживилась она. – Красавец – прям как ты сейчас. Стихи сочинял, на гитаре играл, голосина был – все девки заглядывались… А как он на меня смотрел! Цветы носил, все клумбы в округе оборвал!..
– Теперь же вместо этого кулаком в глаз и за самогонкой?
– Ничегошеньки ты пока не понимаешь, сынок. Подрастешь – поймешь… Людей губит не водка! Людей губит безнадега! – грустно сказала мама и пошла прямо, оставив меня на перекрестке.
Я стоял на распутье дорог под ударами набирающего мощь дождя и думал, насколько же она права. Сколько раз я сам размышлял: что ждет меня, останься я навеки в этом поселке? Годами существовать среди безразличного общества, спиваясь вместе со всеми? А как тут не спиться? Мне же с моим мировоззрением, мечтами и стремлениями тут будет в тысячу раз тягостнее.
И вдруг меня поразила новая мысль: а ведь только что отец буквально вынес мне этот приговор! Университет отменяется, впереди – долгие годы в родной ненавистной Красновке и бригада моего папаши. Эта новость, казавшаяся все это время какой-то абстрактной, вдруг накрыла меня осознанием своей жуткой реалистичности. Вот начинается мой медленный путь ко дну, по которому прошли тысячи других таких же, включая моего отца. И постепенно я стану тем же, против чего сейчас восстаю.
А может, сбежать?.. Ага, и куда бежать? Без денег, одежды, жилья… Отец прав, даже для поступления в университет на бюджет нужны какие-никакие средства… Нет! Я так долго жить не смогу! Поработаю годик-другой, поднакоплю денег и рвану из-под родительского крыльца… Или не рвану? Или втянусь, как втянулись другие? Привыкну, побоюсь перемен, женюсь, родится ребенок, который привяжет к месту… Быть может, и отец когда-то точно так же, будучи голосистым красавцем, думал: пройдет немного времени, и я оторвусь, побегу за мечтой. Наверное, и он хотел иной судьбы, возможно, сочинял музыку и песни, видел себя в будущем каким-нибудь музыкантом… Но прошли годы – прокатилась целая эпоха, перемоловшая его своими ржавыми жерновами. И вращают эти жернова не чистые воды источника вдохновения, а чистый спирт!
Мои размышления прервали смех и радостные возгласы прокатившейся мимо ватаги дворовых ребят – мальчишек и девчонок. Они весело мчались в сторону моста, закрываясь от ливня картонками и дощечками. Позади под зонтом важной походкой вышагивал собственной персоной мой ненавистный одноклассник Митрохин, а за ним его верная свора.
– Погоди, – поймал я отставшую от остальных черноволосую девчушку на вид лет десяти-одиннадцати. – Куда это все идут?
– В Зареченское, вампира убивать! – весело ответила та.
Внутри у меня похолодело.
– С чего вы взяли, что там вампир? – бесцветным голосом спросил я.
