Быть может, уже наступил... – Саша взглянула на машину скорой помощи. – Когда же завтра моих друзей за это обзовут экстремистами и начнут запирать в клетки, общество будет кричать: «Правильно! Так их всех, отморозков!» – даже не подозревая, что еще вчера эти мальчишки и девчонки были просто начитанными пацифистами, мечтающими сделать мир лучше. И никто даже не задумается, отчего эти люди так изменились.
И, помолчав, Саша добавила:
– Думаю, подобное произошло когда-то и с вашей верой. Рожденная на идеалах любви и добра, она так долго терпела притеснения, что, вопреки своим убеждениям «возлюби ближнего своего», невольно отрастила зубы. А потом сама не заметила, как эти зубы превратились в клыки – и она перешла от защиты к нападению. Когда же за столетия борьбы ваша вера набрала мощь и армию последователей, казалось бы, у нее не осталось никого, кто ей угрожает. Да только вы уже не могли остановиться. И продолжали карать, каждый раз находя новых жертв, якобы посягающих на вашу веру. Вы сами из овец превратились в волков. Крестовые походы, инквизиция, казни еретиков, костры из книг, нападки на все, что не соответствует вашей идеологии... А теперь вот еще и вы с моим двоюродным братом.
Это прозвучало как пощечина. Я вздрогнул, снова невольно сжав кулаки.
– Вот видите, – покачала она головой. – Вот об этом я и говорю. Вы надрессированы отвечать ударом на удар, а сами чаще бьете раньше, не дожидаясь пощечины. Где ваше смирение, о котором вы постоянно твердите?
– Вот он, – указал я на больничные двери, – не ответил! И куда его это привело?
– Вы сейчас говорите о следствии, но совершенно не замечаете причины, – возразила Саша. – Он погиб на войне, которую сам же и развязал! Разве это случилось бы, если б вы и вам подобные не начали свой «крестовый поход»? На ваше зло вам ответили злом. Вот причина его смерти.
– Да вы понятия не имеете, что такое Зло!
– Зло всегда одно. Во всех религиях, философиях, обществах понятия добра и зла одни и те же. Как их распознать? Да очень просто: если всем, и в том числе тебе самому, от чего-либо становится хорошо – это добро, а если плохо – зло. И не важно, какими возвышенными и благородными терминами ты назовешь поступки. Если они причиняют только страдания и боль, это нельзя назвать правильным и добрым. В истории есть множество примеров, когда творилось невероятное зло, прикрытое завесой света и добра. Да только светлее и добрее оно от этого не становилось! И Толик, кстати, это осознал. Правда, слишком поздно!
– Вы сколько угодно можете нести свой философский бред, – раздраженно перебил я, – но к жизни его это не вернет! И, клянусь, ваши дружки за это ответят!
– В таком случае и впредь ожидайте ответных ударов!
Она выпрямилась, глядя мне в глаза: прямо как тогда, на лесной поляне во время их бесовского ритуала. Еще миг – и я, как в тот раз, одним ударом снова свалил бы ее на землю. Но в этот момент распахнулась дверь приемного покоя и на пороге возникла бледная заплаканная женщина, мать Рафаэля. Я разжал кулаки, отступил в сторону.
– Соболезную, – сказал я.
Она скользнула по мне потерянным взглядом и, словно привидение, поплыла прочь в ночном мраке. Саша, больше не говоря ни слова, поспешила вслед за ней, взяла несчастную женщину под руку – и обе растворились во тьме.
Я думал, что снова не смогу уснуть в эту ночь. Однако так утомился за предыдущие полные мерзких событий дни, что, вернувшись домой, вырубился, едва голова коснулась подушки. Мне снилась какая-то дрянь, кошмары один противнее другого. Вот я стою перед пылающим домом, чувствую, как на меня волнами накатывает жар адского пекла. Отваливается горящая дверь, и навстречу мне выходит обгоревший человек. Он останавливается напротив меня, и я вижу, как от жара пузырится кожа на его теле. Человек, в котором я с трудом узнаю старика Гулова, скалит зубы и шепчет черными губами: «Идеологические разногласия». Я просыпаюсь липкий от пота, с недоумением смотрю в темный потолок, но вскоре снова проваливаюсь в сон. Теперь я посреди храма. Вокруг золотом горят иконы – так ярко, что слепит глаза. Передо мной Рафаэль с мечом в руке. Я тоже вынимаю клинок, и мы начинаем беспощадно рубить и резать друг друга. Кровь брызжет на фрески и иконы, стекает по ликам святых багровыми струями. Наконец мне удается свалить Рафаэля на пол. Я становлюсь коленом ему на грудь и клинком вырезаю глаза. Отхожу в сторону. Рафаэль бродит по храму, по его щекам текут кровавые слезы – я же с ужасом смотрю на лежащие у моих ног глаза. «Прости!» – говорю я. Но произношу это, уже глядя в темноту: я снова проснулся, дрожа как в лихорадке. Помню отрывки и других кошмаров. Магистра, сжимающего в кулаке мое сердце. Как я насилую журналистку Женю, а потом вдруг понимаю, что она мертва, причем убил ее я! Толпу людей в черных одеждах, с факелами, и впереди всех – Артур Велин. Я же, привязанный к дереву посреди леса, стою на куче дров...
Проснулся я еще более разбитый и уставший, чем когда засыпал. И первая мысль была: «Рафаэля убили!» А после идиотского сна еще и навязчивое ощущение, будто убил его я!
А ведь сейчас будний день, надо тащиться на работу! «Может, не ходить? – мелькнула было мысль. – Позвонить начальнику и что-нибудь соврать?» Но решил: если останусь дома один – сойду с ума от мрачных дум. Надо чем-то себя занять!
Едва вошел в офис, снова встретил нашего дизайнера Попугая. Вот только его еретической рожи сейчас не хватает! Он – нет бы пройти мимо – шагает мне навстречу, протягивает руку, улыбаясь своими разбитыми губами.
– Ты ведь знаешь, да? – не выдержал я. – Понимаешь же, что это я!
Попугай пожимает плечами, продолжая улыбаться:
– Ну да, догадывался.
– Так отчего же все равно протягиваешь мне руку?
– Если не я, то кто?
Я опешил. А в голове вдруг всплыли слова Рафаэля: «Почему еретик учит меня моей вере?»
– Ты что, мазохист? Тебе нравится получать по морде?
– Конечно же, нет. – Он машинально касается пальцами разбитой губы. – Как и любой нормальный человек, я испытываю боль и страх.
– Так в чем же проблема? Ведь этого можно избежать: стоит лишь поступить так, как тебе велят.
– Не хочу уступать несправедливости. Я ведь не считаю, что ваши претензии касаемо моих убеждений, поступков и даже манеры одеваться хоть сколько-нибудь обоснованны. Так почему я должен из-за этого меняться?
– Очевидно же – чтобы остаться невредимым. Ведь так просто: признай нашу правоту, и тебя больше не тронут.
– Но ведь истиной ваша так называемая «правота» от этого не станет, – возразил Попугай. – Тысячи ученых, лишь бы избежать пыток инквизитора, могут согласиться с утверждением, что Солнце на ночь прячется под Землю. Но разве из-за этого Земля сплющится, а Солнце начнет вращаться вокруг нее? Неужели от этого утверждения Вселенная изменит свой облик? Нет! Да только из-за того, что кто-то побоялся настоять на своем и защитить свои убеждения, может пострадать все человечество.
– С чего вдруг?
– Да потому, что это мешает прогрессу. Такой путь – топтание на месте, а быть может, даже хуже – шаг назад. Ведь именно в постоянном поиске происходит развитие. Отказываясь выслушивать новые идеи мудрецов, запрещая им мыслить и навязывая старые, уже известные истины, человечество лишает себя возможности познать законы Вселенной.
– А если твои ученые ошибаются? – возразил я. – Мы все равно должны позволить твоим так называемым мудрецам нести свою чушь?
– Даже если это так и их утверждения ложны, а выводы неверны, это все равно часть прогресса. Ведь не оступается только тот, кто стоит на месте. А человеку, который куда-то движется, свойственно порой спотыкаться и даже проваливаться в ямы. Но как, не оступаясь, он осознает свои ошибки? Да и другие, глядя на него, поймут, как не надо делать, и поищут новые пути и решения. А стоя на месте, никогда не ошибешься, зато и не продвинешься ни на шаг. Люди должны постоянно искать, проверять, доказывать, мыслить, а затем либо подтверждать эти идеи, либо признавать свои ошибки и отыскивать иные пути познания. А вовсе не отрекаться от гипотез и теорий только потому, что кто-то грозит им костром или дыбой. Так и я не желаю, чтобы моими поступками управлял страх. Если хочешь, чтобы я признал твою правоту, – убеди меня! Нельзя насаждать свои взгляды каленым железом и кулаками: правдивее они от этого не станут.
– Ну а если я и завтра приду? И снова с кулаками? И послезавтра. Буду приходить и приходить. Что тогда?
– Что ж, надеюсь, у меня хватит выдержки не сломаться, – вздохнул Попугай. – Но даже если я все-таки сдамся, так хотя бы с мыслью, что попытался, сделал что мог. Не все рождаются героями. Вот, кстати, бог, в которого ты веришь, предпочел умереть на кресте, нежели предать свои убеждения. Хотя все вокруг обвиняли его в ереси. Это достойно уважения.
И, глянув мне прямо в глаза, он спросил:
– А ты придешь?
– Не знаю, – ответил я. – Возможно.
В мыслях же вдруг возник образ Рафаэля, который с усмешкой произнес: «Если прикажет магистр – конечно же, придешь. Куда ты денешься?»
– Что ж, – кивнул Попугай, – спасибо за честный ответ.
Он снова протянул мне руку. И я стиснул его пальцы, унизанные серебряными перстнями со странными символами, своей ладонью с татуировкой «1034».
Все время, пока я сидел в офисе на своем рабочем месте, тупо пялился в монитор. В голове же моей кипел компот из мыслей. В памяти всплывали фразы и целые монологи. То речь Рафаэля в момент нашей последней встречи, которого вдруг перебивал голос старика Гулова с его «идеологическими разногласиями». Или атеистический вздор журналистки Жени, наставления магистра, еретические выпады сестры Рафаэля, мазохистско-пацифистские монологи Попугая. А порой я вдруг начинал мысленно спорить с ними, возражать, оправдываться. Эти голоса гремели то по отдельности, то разом, перебивая друг друга. И мне хотелось кричать, чтобы заглушить эту чудовищную какофонию.
– Ты не заболел? – бархатным голоском интересуется коллега Катя. – Ты бледный какой-то.
О да, она б с удовольствием окружила меня лаской и заботой, причем вовсе не материнской... Так и хотелось прокричать ей в лицо: «Да пошла ты, сучка! Ищи себе другого кобеля!»
– Все хорошо, Катюша, – с трудом поддерживаю я повседневный маскарад. – Не выспался просто.
Еле дождался момента, когда часы показали 19:00 и я смог наконец вырубить ненавистный компьютер, чтобы свалить куда подальше из опостылевшего офиса.
Свалил я, понятное дело, не «куда подальше», а в храм. По пути к бывшему кинотеатру «Октябрь» вдруг поймал себя на мысли, что не хочу туда. Быть может, впервые за все годы, проведенные в Братстве Света. Вот сейчас приду – и начнутся полные сочувствия разговоры со скорбными минами. Мол, да, слышали о Рафаэле: так жаль, хороший был парень и все такое... Но главное слово тут – «был». Ни печальные речи, ни скорбные мины его не воскресят! Ну их всех! Просто хочется побыть одному!.. Хотя нет, вру: не одному. И я вдруг достал телефон, набрал номер.
– Да? – услышал я в трубке знакомый голос. Как бальзам на душу!
– Привет! Ты занята? Можно с тобой увидеться?
– Извини, нет, – ответила Женя. – У меня лекции. А потом еще факультатив. Допоздна. Что-то случилось? Какой-то голос у тебя странный... С тобой все в порядке?
– Все хорошо. – Я отключился.
Подойдя к бывшему кинотеатру, который пока еще служил нам храмом, я с удивлением обнаружил на крыльце четверых подростков лет по пятнадцать, не больше. Они резвились, хохотали, курили, бросая окурки себе под ноги.
– Эй, вы ничего не перепутали? – холодно спросил я. – Это не место для тусовок!
– Тебе-то что? – нагло ответил один из них – конопатый рыжий переросток – и глянул на своих дружков, явно подкрепляя свое хамство численным превосходством. – Где хотим, там и тусуемся.
Ага, вот и кандидаты на разбитые рыла! Конечно, Рафаэлю, судя по его последним словам и поступкам, такое вряд ли понравится. Быть может, его душа сейчас смотрит на меня с осуждением. Но мне так хотелось сорвать на ком-нибудь злость... Я стал неспешно подниматься по лестнице. Пальцы нащупали было в кармане кастет, но тут же отпустили: дети как-никак! Подростки – в том числе рыжий переросток – с опаской попятились, сообразив, что численность далеко не всегда залог победы.
– О, Михаэль!
Я замер на середине лестницы, глянул на двери храма. В них стоял магистр.
– Познакомься, – сказал отец Пейн. – Это наши новые кандидаты. Салафиил, Иегудиил, Варахиил и Иеремиил.
Я уставился на подростков. Кандидаты?.. Пока магистр представлял меня, перечисляя мои боевые заслуги, пятнадцатилетние «воины Света» неловко топтались на месте и с опаской поглядывали в мою сторону. Недоверчиво: видимо, их смущал мой возраст.
– А сейчас Михаэль вам все здесь покажет, – закончил отец Пейн и повернулся ко мне: – Объясни им наши порядки.
Кандидаты, толкаясь и перешептываясь, ввалились в двери храма. Я задержался на крыльце.
– Что-то случилось? – спросил магистр, перехватив мой угрюмый вопрошающий взгляд.
Я мотнул головой и вошел в храм. Встречные братья и сестры здоровались со мной как обычно. Никто из них также не обмолвился о Рафаэле. Вот тебе и сочувствующие речи, и скорбные мины... Быть может, они еще не знают?
Пока я водил школьников по храму, те без умолку трепались, ржали, называя друг друга своими новыми, как они считали, погонялами. Когда же один из них схватил с подоконника оставленный кем-то серебряный крест – главный атрибут брата Ордена – и нацепил его на свою тощую шею со словами: «Зацените, пацаны, я поп!», мне пришлось сдерживаться, чтобы не вмазать ему.
– Еще раз сунешь свои ручонки куда не следует... – прошипел я, срывая с него крест.
– И что? – нахально вмешался другой подросток. – Че ты вообще тут раскомандовался? Не ты тут главный, а...
Он не договорил, так как в следующий миг я резко шагнул вперед и схватил одного из них за горло. Нет, не того, который сказал дерзость, и даже не того, который примерял крест. Оценив, кто из них самый наглый, а значит, и самый авторитетный, на кого равняются остальные (а им оказался тот самый рыжий переросток), я избрал своей целью именно его.
– Эй, а я-то при чем? – испуганно залепетал тот, когда я затащил его за бархатную бордовую портьеру, подальше от посторонних глаз, и придавил к стене.
– Значит так, – сказал я, сжимая у него на горле пальцы и глядя на остальных, которые растерянно хлопали глазищами и даже не пытались прийти товарищу на помощь. – Еще одна выходка от любого из вас – и я ему всыплю таких звездюлей...
– Почему именно мне? – закряхтел рыжий.
– Потому что пока я запомнил только тебя. Все слышали? Любой из вас накосячит – получит он! Вам ясно?
Все поспешно закивали. И активнее всех – рыжий переросток.
Я разжал пальцы и скомандовал:
– А теперь – за мной!
Пока я вел их в подвал бывшего кинотеатра, вся четверка шла, почти не дыша и едва ли не на цыпочках. Я завел их в помещение для тренировок. Уриэль и Гавриэль отложили гантели и штанги.
– Видите этих двоих? – обратился я к школьникам. – Будете их слушаться как...
– Родную мать? – вставил один из подростков и умолк под моим взглядом.
– Больше, чем родную мать, – ответил я, – которая, видимо, не смогла вбить вам с детства правильное воспитание. Гавриэль и Уриэль исправят это упущение. Также они будут вести тренировки, чтобы превратить вас, задротов, в настоящих бойцов. А заодно и объяснят наши порядки.
И, помолчав, Саша добавила:
– Думаю, подобное произошло когда-то и с вашей верой. Рожденная на идеалах любви и добра, она так долго терпела притеснения, что, вопреки своим убеждениям «возлюби ближнего своего», невольно отрастила зубы. А потом сама не заметила, как эти зубы превратились в клыки – и она перешла от защиты к нападению. Когда же за столетия борьбы ваша вера набрала мощь и армию последователей, казалось бы, у нее не осталось никого, кто ей угрожает. Да только вы уже не могли остановиться. И продолжали карать, каждый раз находя новых жертв, якобы посягающих на вашу веру. Вы сами из овец превратились в волков. Крестовые походы, инквизиция, казни еретиков, костры из книг, нападки на все, что не соответствует вашей идеологии... А теперь вот еще и вы с моим двоюродным братом.
Это прозвучало как пощечина. Я вздрогнул, снова невольно сжав кулаки.
– Вот видите, – покачала она головой. – Вот об этом я и говорю. Вы надрессированы отвечать ударом на удар, а сами чаще бьете раньше, не дожидаясь пощечины. Где ваше смирение, о котором вы постоянно твердите?
– Вот он, – указал я на больничные двери, – не ответил! И куда его это привело?
– Вы сейчас говорите о следствии, но совершенно не замечаете причины, – возразила Саша. – Он погиб на войне, которую сам же и развязал! Разве это случилось бы, если б вы и вам подобные не начали свой «крестовый поход»? На ваше зло вам ответили злом. Вот причина его смерти.
– Да вы понятия не имеете, что такое Зло!
– Зло всегда одно. Во всех религиях, философиях, обществах понятия добра и зла одни и те же. Как их распознать? Да очень просто: если всем, и в том числе тебе самому, от чего-либо становится хорошо – это добро, а если плохо – зло. И не важно, какими возвышенными и благородными терминами ты назовешь поступки. Если они причиняют только страдания и боль, это нельзя назвать правильным и добрым. В истории есть множество примеров, когда творилось невероятное зло, прикрытое завесой света и добра. Да только светлее и добрее оно от этого не становилось! И Толик, кстати, это осознал. Правда, слишком поздно!
– Вы сколько угодно можете нести свой философский бред, – раздраженно перебил я, – но к жизни его это не вернет! И, клянусь, ваши дружки за это ответят!
– В таком случае и впредь ожидайте ответных ударов!
Она выпрямилась, глядя мне в глаза: прямо как тогда, на лесной поляне во время их бесовского ритуала. Еще миг – и я, как в тот раз, одним ударом снова свалил бы ее на землю. Но в этот момент распахнулась дверь приемного покоя и на пороге возникла бледная заплаканная женщина, мать Рафаэля. Я разжал кулаки, отступил в сторону.
– Соболезную, – сказал я.
Она скользнула по мне потерянным взглядом и, словно привидение, поплыла прочь в ночном мраке. Саша, больше не говоря ни слова, поспешила вслед за ней, взяла несчастную женщину под руку – и обе растворились во тьме.
Я думал, что снова не смогу уснуть в эту ночь. Однако так утомился за предыдущие полные мерзких событий дни, что, вернувшись домой, вырубился, едва голова коснулась подушки. Мне снилась какая-то дрянь, кошмары один противнее другого. Вот я стою перед пылающим домом, чувствую, как на меня волнами накатывает жар адского пекла. Отваливается горящая дверь, и навстречу мне выходит обгоревший человек. Он останавливается напротив меня, и я вижу, как от жара пузырится кожа на его теле. Человек, в котором я с трудом узнаю старика Гулова, скалит зубы и шепчет черными губами: «Идеологические разногласия». Я просыпаюсь липкий от пота, с недоумением смотрю в темный потолок, но вскоре снова проваливаюсь в сон. Теперь я посреди храма. Вокруг золотом горят иконы – так ярко, что слепит глаза. Передо мной Рафаэль с мечом в руке. Я тоже вынимаю клинок, и мы начинаем беспощадно рубить и резать друг друга. Кровь брызжет на фрески и иконы, стекает по ликам святых багровыми струями. Наконец мне удается свалить Рафаэля на пол. Я становлюсь коленом ему на грудь и клинком вырезаю глаза. Отхожу в сторону. Рафаэль бродит по храму, по его щекам текут кровавые слезы – я же с ужасом смотрю на лежащие у моих ног глаза. «Прости!» – говорю я. Но произношу это, уже глядя в темноту: я снова проснулся, дрожа как в лихорадке. Помню отрывки и других кошмаров. Магистра, сжимающего в кулаке мое сердце. Как я насилую журналистку Женю, а потом вдруг понимаю, что она мертва, причем убил ее я! Толпу людей в черных одеждах, с факелами, и впереди всех – Артур Велин. Я же, привязанный к дереву посреди леса, стою на куче дров...
Проснулся я еще более разбитый и уставший, чем когда засыпал. И первая мысль была: «Рафаэля убили!» А после идиотского сна еще и навязчивое ощущение, будто убил его я!
А ведь сейчас будний день, надо тащиться на работу! «Может, не ходить? – мелькнула было мысль. – Позвонить начальнику и что-нибудь соврать?» Но решил: если останусь дома один – сойду с ума от мрачных дум. Надо чем-то себя занять!
Едва вошел в офис, снова встретил нашего дизайнера Попугая. Вот только его еретической рожи сейчас не хватает! Он – нет бы пройти мимо – шагает мне навстречу, протягивает руку, улыбаясь своими разбитыми губами.
– Ты ведь знаешь, да? – не выдержал я. – Понимаешь же, что это я!
Попугай пожимает плечами, продолжая улыбаться:
– Ну да, догадывался.
– Так отчего же все равно протягиваешь мне руку?
– Если не я, то кто?
Я опешил. А в голове вдруг всплыли слова Рафаэля: «Почему еретик учит меня моей вере?»
– Ты что, мазохист? Тебе нравится получать по морде?
– Конечно же, нет. – Он машинально касается пальцами разбитой губы. – Как и любой нормальный человек, я испытываю боль и страх.
– Так в чем же проблема? Ведь этого можно избежать: стоит лишь поступить так, как тебе велят.
– Не хочу уступать несправедливости. Я ведь не считаю, что ваши претензии касаемо моих убеждений, поступков и даже манеры одеваться хоть сколько-нибудь обоснованны. Так почему я должен из-за этого меняться?
– Очевидно же – чтобы остаться невредимым. Ведь так просто: признай нашу правоту, и тебя больше не тронут.
– Но ведь истиной ваша так называемая «правота» от этого не станет, – возразил Попугай. – Тысячи ученых, лишь бы избежать пыток инквизитора, могут согласиться с утверждением, что Солнце на ночь прячется под Землю. Но разве из-за этого Земля сплющится, а Солнце начнет вращаться вокруг нее? Неужели от этого утверждения Вселенная изменит свой облик? Нет! Да только из-за того, что кто-то побоялся настоять на своем и защитить свои убеждения, может пострадать все человечество.
– С чего вдруг?
– Да потому, что это мешает прогрессу. Такой путь – топтание на месте, а быть может, даже хуже – шаг назад. Ведь именно в постоянном поиске происходит развитие. Отказываясь выслушивать новые идеи мудрецов, запрещая им мыслить и навязывая старые, уже известные истины, человечество лишает себя возможности познать законы Вселенной.
– А если твои ученые ошибаются? – возразил я. – Мы все равно должны позволить твоим так называемым мудрецам нести свою чушь?
– Даже если это так и их утверждения ложны, а выводы неверны, это все равно часть прогресса. Ведь не оступается только тот, кто стоит на месте. А человеку, который куда-то движется, свойственно порой спотыкаться и даже проваливаться в ямы. Но как, не оступаясь, он осознает свои ошибки? Да и другие, глядя на него, поймут, как не надо делать, и поищут новые пути и решения. А стоя на месте, никогда не ошибешься, зато и не продвинешься ни на шаг. Люди должны постоянно искать, проверять, доказывать, мыслить, а затем либо подтверждать эти идеи, либо признавать свои ошибки и отыскивать иные пути познания. А вовсе не отрекаться от гипотез и теорий только потому, что кто-то грозит им костром или дыбой. Так и я не желаю, чтобы моими поступками управлял страх. Если хочешь, чтобы я признал твою правоту, – убеди меня! Нельзя насаждать свои взгляды каленым железом и кулаками: правдивее они от этого не станут.
– Ну а если я и завтра приду? И снова с кулаками? И послезавтра. Буду приходить и приходить. Что тогда?
– Что ж, надеюсь, у меня хватит выдержки не сломаться, – вздохнул Попугай. – Но даже если я все-таки сдамся, так хотя бы с мыслью, что попытался, сделал что мог. Не все рождаются героями. Вот, кстати, бог, в которого ты веришь, предпочел умереть на кресте, нежели предать свои убеждения. Хотя все вокруг обвиняли его в ереси. Это достойно уважения.
И, глянув мне прямо в глаза, он спросил:
– А ты придешь?
– Не знаю, – ответил я. – Возможно.
В мыслях же вдруг возник образ Рафаэля, который с усмешкой произнес: «Если прикажет магистр – конечно же, придешь. Куда ты денешься?»
– Что ж, – кивнул Попугай, – спасибо за честный ответ.
Он снова протянул мне руку. И я стиснул его пальцы, унизанные серебряными перстнями со странными символами, своей ладонью с татуировкой «1034».
Все время, пока я сидел в офисе на своем рабочем месте, тупо пялился в монитор. В голове же моей кипел компот из мыслей. В памяти всплывали фразы и целые монологи. То речь Рафаэля в момент нашей последней встречи, которого вдруг перебивал голос старика Гулова с его «идеологическими разногласиями». Или атеистический вздор журналистки Жени, наставления магистра, еретические выпады сестры Рафаэля, мазохистско-пацифистские монологи Попугая. А порой я вдруг начинал мысленно спорить с ними, возражать, оправдываться. Эти голоса гремели то по отдельности, то разом, перебивая друг друга. И мне хотелось кричать, чтобы заглушить эту чудовищную какофонию.
– Ты не заболел? – бархатным голоском интересуется коллега Катя. – Ты бледный какой-то.
О да, она б с удовольствием окружила меня лаской и заботой, причем вовсе не материнской... Так и хотелось прокричать ей в лицо: «Да пошла ты, сучка! Ищи себе другого кобеля!»
– Все хорошо, Катюша, – с трудом поддерживаю я повседневный маскарад. – Не выспался просто.
Еле дождался момента, когда часы показали 19:00 и я смог наконец вырубить ненавистный компьютер, чтобы свалить куда подальше из опостылевшего офиса.
Свалил я, понятное дело, не «куда подальше», а в храм. По пути к бывшему кинотеатру «Октябрь» вдруг поймал себя на мысли, что не хочу туда. Быть может, впервые за все годы, проведенные в Братстве Света. Вот сейчас приду – и начнутся полные сочувствия разговоры со скорбными минами. Мол, да, слышали о Рафаэле: так жаль, хороший был парень и все такое... Но главное слово тут – «был». Ни печальные речи, ни скорбные мины его не воскресят! Ну их всех! Просто хочется побыть одному!.. Хотя нет, вру: не одному. И я вдруг достал телефон, набрал номер.
– Да? – услышал я в трубке знакомый голос. Как бальзам на душу!
– Привет! Ты занята? Можно с тобой увидеться?
– Извини, нет, – ответила Женя. – У меня лекции. А потом еще факультатив. Допоздна. Что-то случилось? Какой-то голос у тебя странный... С тобой все в порядке?
– Все хорошо. – Я отключился.
Подойдя к бывшему кинотеатру, который пока еще служил нам храмом, я с удивлением обнаружил на крыльце четверых подростков лет по пятнадцать, не больше. Они резвились, хохотали, курили, бросая окурки себе под ноги.
– Эй, вы ничего не перепутали? – холодно спросил я. – Это не место для тусовок!
– Тебе-то что? – нагло ответил один из них – конопатый рыжий переросток – и глянул на своих дружков, явно подкрепляя свое хамство численным превосходством. – Где хотим, там и тусуемся.
Ага, вот и кандидаты на разбитые рыла! Конечно, Рафаэлю, судя по его последним словам и поступкам, такое вряд ли понравится. Быть может, его душа сейчас смотрит на меня с осуждением. Но мне так хотелось сорвать на ком-нибудь злость... Я стал неспешно подниматься по лестнице. Пальцы нащупали было в кармане кастет, но тут же отпустили: дети как-никак! Подростки – в том числе рыжий переросток – с опаской попятились, сообразив, что численность далеко не всегда залог победы.
– О, Михаэль!
Я замер на середине лестницы, глянул на двери храма. В них стоял магистр.
– Познакомься, – сказал отец Пейн. – Это наши новые кандидаты. Салафиил, Иегудиил, Варахиил и Иеремиил.
Я уставился на подростков. Кандидаты?.. Пока магистр представлял меня, перечисляя мои боевые заслуги, пятнадцатилетние «воины Света» неловко топтались на месте и с опаской поглядывали в мою сторону. Недоверчиво: видимо, их смущал мой возраст.
– А сейчас Михаэль вам все здесь покажет, – закончил отец Пейн и повернулся ко мне: – Объясни им наши порядки.
Кандидаты, толкаясь и перешептываясь, ввалились в двери храма. Я задержался на крыльце.
– Что-то случилось? – спросил магистр, перехватив мой угрюмый вопрошающий взгляд.
Я мотнул головой и вошел в храм. Встречные братья и сестры здоровались со мной как обычно. Никто из них также не обмолвился о Рафаэле. Вот тебе и сочувствующие речи, и скорбные мины... Быть может, они еще не знают?
Пока я водил школьников по храму, те без умолку трепались, ржали, называя друг друга своими новыми, как они считали, погонялами. Когда же один из них схватил с подоконника оставленный кем-то серебряный крест – главный атрибут брата Ордена – и нацепил его на свою тощую шею со словами: «Зацените, пацаны, я поп!», мне пришлось сдерживаться, чтобы не вмазать ему.
– Еще раз сунешь свои ручонки куда не следует... – прошипел я, срывая с него крест.
– И что? – нахально вмешался другой подросток. – Че ты вообще тут раскомандовался? Не ты тут главный, а...
Он не договорил, так как в следующий миг я резко шагнул вперед и схватил одного из них за горло. Нет, не того, который сказал дерзость, и даже не того, который примерял крест. Оценив, кто из них самый наглый, а значит, и самый авторитетный, на кого равняются остальные (а им оказался тот самый рыжий переросток), я избрал своей целью именно его.
– Эй, а я-то при чем? – испуганно залепетал тот, когда я затащил его за бархатную бордовую портьеру, подальше от посторонних глаз, и придавил к стене.
– Значит так, – сказал я, сжимая у него на горле пальцы и глядя на остальных, которые растерянно хлопали глазищами и даже не пытались прийти товарищу на помощь. – Еще одна выходка от любого из вас – и я ему всыплю таких звездюлей...
– Почему именно мне? – закряхтел рыжий.
– Потому что пока я запомнил только тебя. Все слышали? Любой из вас накосячит – получит он! Вам ясно?
Все поспешно закивали. И активнее всех – рыжий переросток.
Я разжал пальцы и скомандовал:
– А теперь – за мной!
Пока я вел их в подвал бывшего кинотеатра, вся четверка шла, почти не дыша и едва ли не на цыпочках. Я завел их в помещение для тренировок. Уриэль и Гавриэль отложили гантели и штанги.
– Видите этих двоих? – обратился я к школьникам. – Будете их слушаться как...
– Родную мать? – вставил один из подростков и умолк под моим взглядом.
– Больше, чем родную мать, – ответил я, – которая, видимо, не смогла вбить вам с детства правильное воспитание. Гавриэль и Уриэль исправят это упущение. Также они будут вести тренировки, чтобы превратить вас, задротов, в настоящих бойцов. А заодно и объяснят наши порядки.
