Федор как стоял, так рот и открыл, сильно окуня напоминая. И глаза глупые хлопают.
- А… и так бывает?
- Еще как будет. От такого и здоровому поплохеет, а Устинья все ж ребенка носит. Вот и скинет его на руках у тебя…
- Моего рОдит, я ей сделаю.
Любава только глаза закатила. И продолжила далее в разум к Федору, как в стену глухую стучаться. Хоть как…
Хоть что…
На том и сговорились.
В названное время отвлечет Федор Устинью, к сестре ее позовет, скажет, Аксинье плохо. Борис один останется, к нему убийцы придут. Спервоначала государя убьют, потом тех вырежут, кто ему особо верен, а с рассветом объявлено будет, что государь ночью от приступа сердечного умер, жена его от горя ребеночка скинула, в монастырь собирается, а Федора на царство.
На одну Ладогу пришедших рыцарей хватит, а остальная Росса… да кому какая разница, кто там на троне? Не давили б налогами, да пошлинами, а как царя зовут… то-то крестьянам разница! Росла бы репа лучше…
Федор слушал, кивал, соглашался, и думать не думал, что подслушивают их разговор... впрочем, только Варвара одна. Михайла самое важное для себя услышал, ухмыльнулся, рукой махнул.
Когда так…
Получит он свою красавицу! Свою любимую, радость свою… обязательно получит. Скоро уже.
А ребенок… так и что? Михайла, чай, не Федор, подождет он немного, зато потом Устинья и благодарна будет, что спасет их обоих Михайла, и щенком ее хорошо держать можно будет. Бабы – они детей своих любят, пригрози, что на воспитание кому отдаст – все сделает, чтобы чадушка не лишиться. Осталось момент угадать, ну так…
Говорите, магистр де Тур?
Корабли вверх по Ладоге поднимутся?
Благодарствую, дальше я и сам все узнаю.
А еще…
Недооценил Михайла силу желания Федькиного, да и как оценить такое-то? Это ж безумие, одержимость, иначе и не назвать! А потом им с Устей нельзя будет в Россе оставаться, надобно будет в другую страну уезжать. А для того и еще кое-чего предпринять надобно.
Подумал Михайла еще немного, да и отправился к иноземцам. И среди них честные люди есть, только мало их. Ничего, он и не такую редкость разыскать может!
Рудольфус Истерман на Россу смотрел едва ли не с умилением. Вот не думал, не гадал, а соскучился. Действительно – соскучился.
Сам не понял как, а страна эта ему в сердце вросла. Вроде и не такая она, как родной Лемберг, слишком вольная, дикая, сильная, а все ж везде без нее плохо. Приспособиться можно, стерпеть, пережить – любить так уж не получится. Понял Руди, что любит эту страну – и за то ее еще больше возненавидел.
Как так-то?! Как ему эти ели и березы в сердце влезли, как снежные поляны ему милы стали? Рыцари морщатся, в плащи теплые кутаются, Руди на палубе стоит, на берега, мимо проплывающие смотрит, радуется. Холод?
Да какой это холод, вот зимой, когда птицы на лету замерзают и падают – то холод.
Еще и магистр с дружком своим… Дэни все же попробовал и Руди глазки построить, магистр его за этим занятием застал, и они вначале шумно ссорились, а потом каждую ночь мирились… днем не могли! А Руди как спать?
Влюбленным-то он не мешал, а вот они ему, своими стонами и признаниями, так очень даже. Ну и обидно было. Данила-то никогда б на такое не согласился, а могли они быть счастливы, почему нет?
Теперь уж не получится. И это было обидно и больно.
Росса…
Вскорости Любаву он увидит, Федора…
Вспомнил их Руди, поморщился, магистр это заметил.
- Выпьешь, Руди?
- С радостью, Леон.
От хорошего вина Руди не отказывался никогда. Да и что ему то вино, привык он пьянствовать…только в этот раз то ли вино было не слишком хорошим, то ли подмешали в него что… сидел он за столом, да и рассказывал магистру о своем, о наболевшем:
- Я в-дь любил е-го… по-наст-ячему!
- А он тебя?
- Н-ет. Даже и не зн-л, что так… я с его сет… сит… с Любкой спал!
- Любкой?
- Щас ц-рица она! А была Любка! Стерва!
Магистр еще вина другу подлил, посочувствовал. С бабами вообще тяжело, капризы их, истерики, склоки… ну их! Без них куда как легче живется, жаль, самим мужикам рожать не получается!
Не просто так он вина подлил, магистр Эваринол о том просил. Проверить на всякий случай, каждому известно, что у трезвого на уме, у пьяного на языке, вот он и подливал Истерману вина с дурманной травкой.
А вдруг?
Приведут их так-то в засаду?
Магистр Истерману доверял, да ведь планы и потом поменяться могут… вот, у боярина Дени… Данилы приступ угрызений совести случился, почему у Истермана не может? Ах, у него совести нет?
А вдруг?
Вот и поил его магистр, но покамест ничего интересного не слышал.
Руди не предавал орден, надеялся стать наместником Ордена в Россе, или… советником… при сыне?!
Леон даже головой потряс, и подлил другу еще, не переставая расспрашивать.
- Любка… да… с ней спал…
Магистр еще два раза подливал Истерману, прежде, чем выяснились интересные подробности.
Когда Любава вышла замуж за государя, тот был уже немолод. И детей иметь попросту уже не мог. Вообще.
Любава проверила, сестру попросила посмотреть. Все верно, не мог уже зачать Иоанн Иоаннович, супружеский долг – и тот не каждый месяц отдавал, постами отговаривался.
А как быть? Она бесплодна, муж бесплоден, а ритуал только для одного проводится. Любава зачать сможет, а муж ей ребеночка не даст – зря все получится. Негоже так.
Ей ребеночек надобен, и положение упрочить, и трон наследовать… от супруга родить не получится? Ну так от кого другого можно, к примеру, от Истермана. Не удержалась Любава, польстилась на кудри золотые и выправку молодецкую. И не такие перед Руди падали, сраженные красотой его, да языком ловко подвешенным.
Ритуал провели, и затяжелела от него Любава. Понесла, родила… только вот не похож Федор ни на кого. Ни на него, ни на государя, ни на матушку свою… ежели по-честному, Федор похож был на мейра Беккера, с которым некогда Инес связалась, на матушку его достопочтенную, хоть и не было меж ними кровного родства. Только откуда про то было Руди знать?
Он и не задумывался о таком.
Так что у Федора отец вовсе не царь даже, только никто про то не знает…
Послушал Леон, да и решил, что магистру Эваринолу он расскажет, а другим не надобно. И подлил еще Рудольфусу.
Пусть нажрется, да уснет… ну его с такими тайнами!
Хотя чего удивляться?
Все они, бабы, такие! Правильно им магистр не доверяет! Вот! Родить – и то не могут от мужа законного! Как есть - стервы!
До стольного града Ладога кораблям считанные дни идти оставалось…
Агафья Пантелеевна по палатам царским прошлась, ровно сто лет уж тут жила. Да и чего ей? Чай, и не такие виды видывала!
Первым делом она внучку осмотрела, живота коснулась.
- Кажись, сынок у тебя будет.
Устя расцвела от радости.
- Сын!
А уж Борису-то какое счастье было!
- Правда ли? Бабушка…
Само с языка сорвалось. И то, матушка у Бориса была, а бабушек-дедушек и не знал он толком. Вот и получилось… улыбнулась волхва, материнским жестом государя по голове погладила.
- Чистая правда, внучек. В таких делах не ошибешься, чай, не одну тысячу маленьких перевидала.
Устя кивнула, мол, так и есть. Агафья на детей строго поглядела.
- Вы сейчас о другом подумайте. Устяшу-то я сберегу. А вот что с Аксиньей творится?
- Не знаю я, бабушка, - Устинья голову опустила, стыдно ей было, тошно. – Я с ней поговорить хотела, она меня прочь гонит, и не со страха, никого рядом не было. Решила она для себя так-то…
- Что она решить могла, когда на ней заговоренной дряни – корабль грузи?
- Бабушка?
- Кто ей все украшения эти надавал?
- Государыня Любава, свекровка ее…
- На ней каждое третье кольцо с заговорами, каждое зарукавье не просто так…
- Бабушка?
- То ли по доброй она воле так поступает, то ли оморочена – не понять. И кого носит она – тоже. И носит ли, и от кого…
- Бабушка?
- Я сказала, а ты слышала. Чего переспрашивать по сто раз?
Устинья лоб потерла.
- Да нет же… не может так нагло быть… и ребеночка им тогда откуда взять? И Федор же не может… не его это ребенок? Могла Аська от другого затяжелеть?
- Сама, по доброй воле с чужим мужиком в постель лечь?
- Не по доброй воле, бабушка, а когда опоили ее или оморочили как? Для зачатия и много не надобно.
Тут уж Агафья задумалась.
- Может и такое быть. Потому и защищают Аську всеми способами, чтобы не понял никто. Но это ж опасно, ребенок может с утратами родиться… хотя ей уж и все равно, поди.
Устя понимала, о чем речь идет.
И ребеночек там ритуальный, и не одно уж поколение чернокнижное… но тогда…?
- Бабушка, когда ритуал провести не получилось, как они младенца к Книге своей проклятой привяжут?
- Эх, Устя, это на хорошее дело людей подвигнуть сложно, а на гадости до того некоторые повадливы! Аська, как мать, может ребенка своего пообещать. И душу его, и кровь, и отдать… родней он Федору и тогда не станет, а вот к Книге привяжут легко малыша.
- И что для этого надобно?
Не видел бы Борис паука, не посмотрел бы, как Марину корчило… не снимали б с него ошейник, еще бы и подумал, прежде, чем такие разговоры слушать. А то и к патриарху пришел… ересь же!
Сейчас и мысли у него такой не возникло! Слушал, предусмотреть все старался, когда вышло так, что зло в палаты царские проникло, с ним бороться надо, не отмахиваться, не бояться ручки замарать. Не может он проиграть сейчас, враги его и Устю с малышом не помилуют, а жену он… любит?
Не даст он своих в обиду! Вот и все тут!
- Аська да книга. Ну и крови чуток. Но покамест вроде тихо у особняка Захарьиных, мы за ним приглядываем.
- И то хорошо.
- Не переживай, государь, не упустим мы татей. А ты… вот, возьми-ка!
- Что это?
Борис сверток принял, на руке взвесил. Тяжело.
- Разверни, да и примерь.
Государь и спорить не стал – чего тут спорить-то? Развернул, и ему в руки кольчуга скользнула.
Тонкая, прочная, а сплетена интересно. Обычно кольчуги с рукавами делают, до середины бедра, а тут не так все. Тут кольчуга до пояса доходит, только что поясницу закрыть. И шея открыта, скорее как безрукавка кольчуга выглядит. Плетение ровное, гладкое, такое под одежду наденешь, она и не звякнет, и себя не выдаст. А все одно поддоспешник надобен.
- Надобен, государь, хоть и легонький, а надобен. Ты б надевал кольчугу, как к людям выходишь? Нам бы куда как спокойнее было?
Борис и спорить не стал. Он не волхв, опасности не чуял заранее, а понимал, что просто так никто власть не отдаст. Любава так особенно, не один год она к своей мечте шла. Все разнесет остервеневшая баба в бешенстве своем.
- Буду надевать.
- Вот и ладно, государь. И оберег не снимай. И Усте спокойнее будет, и мне…
Борис и тут спорить не стал.
- Хорошо, бабушка. А Аксинью все ж погляди, как возможность будет?
- Обещаю, внучек. Погляжу. Чую я – последний бросок готовится сделать гадина.
Все чуяли. А корабли уже почти пришли… уже и голубок Любаве прилетел – через пару дней ждать гостей дорогих. И царица готовиться кинулась к их приезду – вроде и сделано почти все, а кое-что еще не помешало бы.
Свет мой, Илюшенька, солнышко мое ясное, радость моя любимая.
Уж сколько времени не видела тебя, истосковалась до безумия, истомилась.
У нас тут все ровно да гладко, матушка твоя надо мной, ровно птица, хлопочет, Варенька братика или сестренку ждет более, чем я. Дарёна расцвела с малышкой, очень ей деток не хватало, для второго ребеночка все уж подготовили, когда б ты слышал их с матушкой, сбежал бы в ужасе.
Батюшка твой так и делает.
За голову хватается, бормочет про нянек-мамок и младенцев – и удирает верхом ездить. А нам тут тихо, покойно… тебя не хватает очень.
Волнуюсь я за тебя, и за Устеньку волнуюсь, молюсь за вас ежедневно, ты береги себя, родной мой, я ждать буду.
Жена твоя, Марья.
Илья письмо прочел, еще раз перечел, улыбнулся.
Понятно, что отец себе новую зазнобу нашел, но когда мать в делах, она о нем и не вспомнит лишний-то раз. Пусть батюшка жизни порадуется, а то правда… внуки!
Пугает некоторых мужчин это слово, вот, боярина Заболоцкого тоже немного напугало. Какой же он дед, когда он еще – ух?! Ну, пусть ухает, пока возможность есть, боярыня в обиде не будет. Ей сейчас малышня к сердцу пришлась, и Марьюшку она приняла, как родную.
Хорошо, что уехали они из стольного града, спокойнее так Илье будет. Опять же, и Марьюшка на чистом воздухе, и дети, и начнись в столице беспорядки какие – ему за них спокойнее будет. Любой мужчина лучше воюет, зная, что семья его в безопасности.
- О жене думаешь?
Божедар подошел тихо-тихо, Илья и не услышал. Сейчас уж и не обиделся даже, раньше неприятно было, а сейчас понимал он, что никогда ему с богатырем не сравниться. Что ж, у него свои таланты, свой дар от Бога, который развивать надобно.
Да и какая тут зависть?
Пожалеть Божедара надобно, тяжко ему приходится, нелегко ему дается сила богатырская, ее постоянно сдерживать надобно.
- О ней.
Илья улыбнулся невольно, и у Божедара на лице такая же улыбка появилась.
- Ждет?
- Ждет…
- Вот и моя ждет…
И так в этот момент похожи были двое мужчин, так одинаково улыбались, светились почти от мысли о том, что кто-то любит, молится, ночей не спит…
Воину это надобно.
И не только воину, любому человеку на земле. Этим двоим повезло, сильно повезло, и Божедар лишний раз пообещал себе сохранить Илью в целости. Пусть вернется Заболоцкий к жене своей, пусть порадуются они своему счастью.
И он потом порадуется.
И за них, и для себя… его тоже ждут дома.
Так вот и мечтаешь, чтобы враги скорее напали! Прибить бы их, гадов иноземных, да и домой, к супруге под теплый сдобный бочок, к детям, к тайге родной…
Ничего, как враги придут, они Божедару и за это время еще ответят, которое у них с женой отбирают! Вдвое их бить будут!
Не ходи, ворог, на землю росскую!
В ней же и останешься!
Не ждал Макарий, не гадал на ночь глядя, что стукнет в двери покоев его Варвара Раенская.
- Владыка, благослови…
Макарий брови поднял, Варвару благословил.
- Как дела твои, чадо? Не нашелся боярин?
- Нет, Владыка.
- Я помолюсь за него. Я надеюсь, что он жив.
Впрочем, это была лишь фигура речи. Оба собеседника понимали, что будь боярин Раенский жив – никогда б он из дворца не ушел. От жены Платон уйти еще мог, но от власти?
Никогда и ни за что!
- Владыка, когда б ты с государыней поговорил, очень ей надобно…
- Почему она сама не сказала, в палатах сегодня я был?
- Ей тайно надобно, о сыне своем.
- Хммм… - не то, чтобы Макарий тайны одобрял, но коли так – пусть ее. – Когда надобно-то?
- Да хоть и сейчас? Я б тебя, Владыка, в палаты и провела?
Макарий подумал, а потом плащ теплый накинул, сапоги поменял, у себя-то он в мягких, войлочных сапожках ходил, сильно у него под старость ноги мерзли, кости потом ломило. А на улицу выйти другие сапоги надобны. Капюшон на лицо опустил.
- Веди, Варвара.
Та поклонилась еще раз, тоже капюшон накинула, да и пошла вперед.
И из монастыря они вышли спокойно, и по городу прошли – да и что там идти было, сто шагов, и в потайной ход зашли, никто и внимания на них не обратил. Гуляют люди – и пусть их. Вошли в один из домов, ну так что же? Никто не кричит, не гонит их, надобно им туда – обыденно все.
- А… и так бывает?
- Еще как будет. От такого и здоровому поплохеет, а Устинья все ж ребенка носит. Вот и скинет его на руках у тебя…
- Моего рОдит, я ей сделаю.
Любава только глаза закатила. И продолжила далее в разум к Федору, как в стену глухую стучаться. Хоть как…
Хоть что…
На том и сговорились.
В названное время отвлечет Федор Устинью, к сестре ее позовет, скажет, Аксинье плохо. Борис один останется, к нему убийцы придут. Спервоначала государя убьют, потом тех вырежут, кто ему особо верен, а с рассветом объявлено будет, что государь ночью от приступа сердечного умер, жена его от горя ребеночка скинула, в монастырь собирается, а Федора на царство.
На одну Ладогу пришедших рыцарей хватит, а остальная Росса… да кому какая разница, кто там на троне? Не давили б налогами, да пошлинами, а как царя зовут… то-то крестьянам разница! Росла бы репа лучше…
Федор слушал, кивал, соглашался, и думать не думал, что подслушивают их разговор... впрочем, только Варвара одна. Михайла самое важное для себя услышал, ухмыльнулся, рукой махнул.
Когда так…
Получит он свою красавицу! Свою любимую, радость свою… обязательно получит. Скоро уже.
А ребенок… так и что? Михайла, чай, не Федор, подождет он немного, зато потом Устинья и благодарна будет, что спасет их обоих Михайла, и щенком ее хорошо держать можно будет. Бабы – они детей своих любят, пригрози, что на воспитание кому отдаст – все сделает, чтобы чадушка не лишиться. Осталось момент угадать, ну так…
Говорите, магистр де Тур?
Корабли вверх по Ладоге поднимутся?
Благодарствую, дальше я и сам все узнаю.
А еще…
Недооценил Михайла силу желания Федькиного, да и как оценить такое-то? Это ж безумие, одержимость, иначе и не назвать! А потом им с Устей нельзя будет в Россе оставаться, надобно будет в другую страну уезжать. А для того и еще кое-чего предпринять надобно.
Подумал Михайла еще немного, да и отправился к иноземцам. И среди них честные люди есть, только мало их. Ничего, он и не такую редкость разыскать может!
***
Рудольфус Истерман на Россу смотрел едва ли не с умилением. Вот не думал, не гадал, а соскучился. Действительно – соскучился.
Сам не понял как, а страна эта ему в сердце вросла. Вроде и не такая она, как родной Лемберг, слишком вольная, дикая, сильная, а все ж везде без нее плохо. Приспособиться можно, стерпеть, пережить – любить так уж не получится. Понял Руди, что любит эту страну – и за то ее еще больше возненавидел.
Как так-то?! Как ему эти ели и березы в сердце влезли, как снежные поляны ему милы стали? Рыцари морщатся, в плащи теплые кутаются, Руди на палубе стоит, на берега, мимо проплывающие смотрит, радуется. Холод?
Да какой это холод, вот зимой, когда птицы на лету замерзают и падают – то холод.
Еще и магистр с дружком своим… Дэни все же попробовал и Руди глазки построить, магистр его за этим занятием застал, и они вначале шумно ссорились, а потом каждую ночь мирились… днем не могли! А Руди как спать?
Влюбленным-то он не мешал, а вот они ему, своими стонами и признаниями, так очень даже. Ну и обидно было. Данила-то никогда б на такое не согласился, а могли они быть счастливы, почему нет?
Теперь уж не получится. И это было обидно и больно.
Росса…
Вскорости Любаву он увидит, Федора…
Вспомнил их Руди, поморщился, магистр это заметил.
- Выпьешь, Руди?
- С радостью, Леон.
От хорошего вина Руди не отказывался никогда. Да и что ему то вино, привык он пьянствовать…только в этот раз то ли вино было не слишком хорошим, то ли подмешали в него что… сидел он за столом, да и рассказывал магистру о своем, о наболевшем:
- Я в-дь любил е-го… по-наст-ячему!
- А он тебя?
- Н-ет. Даже и не зн-л, что так… я с его сет… сит… с Любкой спал!
- Любкой?
- Щас ц-рица она! А была Любка! Стерва!
Магистр еще вина другу подлил, посочувствовал. С бабами вообще тяжело, капризы их, истерики, склоки… ну их! Без них куда как легче живется, жаль, самим мужикам рожать не получается!
Не просто так он вина подлил, магистр Эваринол о том просил. Проверить на всякий случай, каждому известно, что у трезвого на уме, у пьяного на языке, вот он и подливал Истерману вина с дурманной травкой.
А вдруг?
Приведут их так-то в засаду?
Магистр Истерману доверял, да ведь планы и потом поменяться могут… вот, у боярина Дени… Данилы приступ угрызений совести случился, почему у Истермана не может? Ах, у него совести нет?
А вдруг?
Вот и поил его магистр, но покамест ничего интересного не слышал.
Руди не предавал орден, надеялся стать наместником Ордена в Россе, или… советником… при сыне?!
Леон даже головой потряс, и подлил другу еще, не переставая расспрашивать.
- Любка… да… с ней спал…
Магистр еще два раза подливал Истерману, прежде, чем выяснились интересные подробности.
Когда Любава вышла замуж за государя, тот был уже немолод. И детей иметь попросту уже не мог. Вообще.
Любава проверила, сестру попросила посмотреть. Все верно, не мог уже зачать Иоанн Иоаннович, супружеский долг – и тот не каждый месяц отдавал, постами отговаривался.
А как быть? Она бесплодна, муж бесплоден, а ритуал только для одного проводится. Любава зачать сможет, а муж ей ребеночка не даст – зря все получится. Негоже так.
Ей ребеночек надобен, и положение упрочить, и трон наследовать… от супруга родить не получится? Ну так от кого другого можно, к примеру, от Истермана. Не удержалась Любава, польстилась на кудри золотые и выправку молодецкую. И не такие перед Руди падали, сраженные красотой его, да языком ловко подвешенным.
Ритуал провели, и затяжелела от него Любава. Понесла, родила… только вот не похож Федор ни на кого. Ни на него, ни на государя, ни на матушку свою… ежели по-честному, Федор похож был на мейра Беккера, с которым некогда Инес связалась, на матушку его достопочтенную, хоть и не было меж ними кровного родства. Только откуда про то было Руди знать?
Он и не задумывался о таком.
Так что у Федора отец вовсе не царь даже, только никто про то не знает…
Послушал Леон, да и решил, что магистру Эваринолу он расскажет, а другим не надобно. И подлил еще Рудольфусу.
Пусть нажрется, да уснет… ну его с такими тайнами!
Хотя чего удивляться?
Все они, бабы, такие! Правильно им магистр не доверяет! Вот! Родить – и то не могут от мужа законного! Как есть - стервы!
До стольного града Ладога кораблям считанные дни идти оставалось…
***
Агафья Пантелеевна по палатам царским прошлась, ровно сто лет уж тут жила. Да и чего ей? Чай, и не такие виды видывала!
Первым делом она внучку осмотрела, живота коснулась.
- Кажись, сынок у тебя будет.
Устя расцвела от радости.
- Сын!
А уж Борису-то какое счастье было!
- Правда ли? Бабушка…
Само с языка сорвалось. И то, матушка у Бориса была, а бабушек-дедушек и не знал он толком. Вот и получилось… улыбнулась волхва, материнским жестом государя по голове погладила.
- Чистая правда, внучек. В таких делах не ошибешься, чай, не одну тысячу маленьких перевидала.
Устя кивнула, мол, так и есть. Агафья на детей строго поглядела.
- Вы сейчас о другом подумайте. Устяшу-то я сберегу. А вот что с Аксиньей творится?
- Не знаю я, бабушка, - Устинья голову опустила, стыдно ей было, тошно. – Я с ней поговорить хотела, она меня прочь гонит, и не со страха, никого рядом не было. Решила она для себя так-то…
- Что она решить могла, когда на ней заговоренной дряни – корабль грузи?
- Бабушка?
- Кто ей все украшения эти надавал?
- Государыня Любава, свекровка ее…
- На ней каждое третье кольцо с заговорами, каждое зарукавье не просто так…
- Бабушка?
- То ли по доброй она воле так поступает, то ли оморочена – не понять. И кого носит она – тоже. И носит ли, и от кого…
- Бабушка?
- Я сказала, а ты слышала. Чего переспрашивать по сто раз?
Устинья лоб потерла.
- Да нет же… не может так нагло быть… и ребеночка им тогда откуда взять? И Федор же не может… не его это ребенок? Могла Аська от другого затяжелеть?
- Сама, по доброй воле с чужим мужиком в постель лечь?
- Не по доброй воле, бабушка, а когда опоили ее или оморочили как? Для зачатия и много не надобно.
Тут уж Агафья задумалась.
- Может и такое быть. Потому и защищают Аську всеми способами, чтобы не понял никто. Но это ж опасно, ребенок может с утратами родиться… хотя ей уж и все равно, поди.
Устя понимала, о чем речь идет.
И ребеночек там ритуальный, и не одно уж поколение чернокнижное… но тогда…?
- Бабушка, когда ритуал провести не получилось, как они младенца к Книге своей проклятой привяжут?
- Эх, Устя, это на хорошее дело людей подвигнуть сложно, а на гадости до того некоторые повадливы! Аська, как мать, может ребенка своего пообещать. И душу его, и кровь, и отдать… родней он Федору и тогда не станет, а вот к Книге привяжут легко малыша.
- И что для этого надобно?
Не видел бы Борис паука, не посмотрел бы, как Марину корчило… не снимали б с него ошейник, еще бы и подумал, прежде, чем такие разговоры слушать. А то и к патриарху пришел… ересь же!
Сейчас и мысли у него такой не возникло! Слушал, предусмотреть все старался, когда вышло так, что зло в палаты царские проникло, с ним бороться надо, не отмахиваться, не бояться ручки замарать. Не может он проиграть сейчас, враги его и Устю с малышом не помилуют, а жену он… любит?
Не даст он своих в обиду! Вот и все тут!
- Аська да книга. Ну и крови чуток. Но покамест вроде тихо у особняка Захарьиных, мы за ним приглядываем.
- И то хорошо.
- Не переживай, государь, не упустим мы татей. А ты… вот, возьми-ка!
- Что это?
Борис сверток принял, на руке взвесил. Тяжело.
- Разверни, да и примерь.
Государь и спорить не стал – чего тут спорить-то? Развернул, и ему в руки кольчуга скользнула.
Тонкая, прочная, а сплетена интересно. Обычно кольчуги с рукавами делают, до середины бедра, а тут не так все. Тут кольчуга до пояса доходит, только что поясницу закрыть. И шея открыта, скорее как безрукавка кольчуга выглядит. Плетение ровное, гладкое, такое под одежду наденешь, она и не звякнет, и себя не выдаст. А все одно поддоспешник надобен.
- Надобен, государь, хоть и легонький, а надобен. Ты б надевал кольчугу, как к людям выходишь? Нам бы куда как спокойнее было?
Борис и спорить не стал. Он не волхв, опасности не чуял заранее, а понимал, что просто так никто власть не отдаст. Любава так особенно, не один год она к своей мечте шла. Все разнесет остервеневшая баба в бешенстве своем.
- Буду надевать.
- Вот и ладно, государь. И оберег не снимай. И Усте спокойнее будет, и мне…
Борис и тут спорить не стал.
- Хорошо, бабушка. А Аксинью все ж погляди, как возможность будет?
- Обещаю, внучек. Погляжу. Чую я – последний бросок готовится сделать гадина.
Все чуяли. А корабли уже почти пришли… уже и голубок Любаве прилетел – через пару дней ждать гостей дорогих. И царица готовиться кинулась к их приезду – вроде и сделано почти все, а кое-что еще не помешало бы.
***
Свет мой, Илюшенька, солнышко мое ясное, радость моя любимая.
Уж сколько времени не видела тебя, истосковалась до безумия, истомилась.
У нас тут все ровно да гладко, матушка твоя надо мной, ровно птица, хлопочет, Варенька братика или сестренку ждет более, чем я. Дарёна расцвела с малышкой, очень ей деток не хватало, для второго ребеночка все уж подготовили, когда б ты слышал их с матушкой, сбежал бы в ужасе.
Батюшка твой так и делает.
За голову хватается, бормочет про нянек-мамок и младенцев – и удирает верхом ездить. А нам тут тихо, покойно… тебя не хватает очень.
Волнуюсь я за тебя, и за Устеньку волнуюсь, молюсь за вас ежедневно, ты береги себя, родной мой, я ждать буду.
Жена твоя, Марья.
Илья письмо прочел, еще раз перечел, улыбнулся.
Понятно, что отец себе новую зазнобу нашел, но когда мать в делах, она о нем и не вспомнит лишний-то раз. Пусть батюшка жизни порадуется, а то правда… внуки!
Пугает некоторых мужчин это слово, вот, боярина Заболоцкого тоже немного напугало. Какой же он дед, когда он еще – ух?! Ну, пусть ухает, пока возможность есть, боярыня в обиде не будет. Ей сейчас малышня к сердцу пришлась, и Марьюшку она приняла, как родную.
Хорошо, что уехали они из стольного града, спокойнее так Илье будет. Опять же, и Марьюшка на чистом воздухе, и дети, и начнись в столице беспорядки какие – ему за них спокойнее будет. Любой мужчина лучше воюет, зная, что семья его в безопасности.
- О жене думаешь?
Божедар подошел тихо-тихо, Илья и не услышал. Сейчас уж и не обиделся даже, раньше неприятно было, а сейчас понимал он, что никогда ему с богатырем не сравниться. Что ж, у него свои таланты, свой дар от Бога, который развивать надобно.
Да и какая тут зависть?
Пожалеть Божедара надобно, тяжко ему приходится, нелегко ему дается сила богатырская, ее постоянно сдерживать надобно.
- О ней.
Илья улыбнулся невольно, и у Божедара на лице такая же улыбка появилась.
- Ждет?
- Ждет…
- Вот и моя ждет…
И так в этот момент похожи были двое мужчин, так одинаково улыбались, светились почти от мысли о том, что кто-то любит, молится, ночей не спит…
Воину это надобно.
И не только воину, любому человеку на земле. Этим двоим повезло, сильно повезло, и Божедар лишний раз пообещал себе сохранить Илью в целости. Пусть вернется Заболоцкий к жене своей, пусть порадуются они своему счастью.
И он потом порадуется.
И за них, и для себя… его тоже ждут дома.
Так вот и мечтаешь, чтобы враги скорее напали! Прибить бы их, гадов иноземных, да и домой, к супруге под теплый сдобный бочок, к детям, к тайге родной…
Ничего, как враги придут, они Божедару и за это время еще ответят, которое у них с женой отбирают! Вдвое их бить будут!
Не ходи, ворог, на землю росскую!
В ней же и останешься!
***
Не ждал Макарий, не гадал на ночь глядя, что стукнет в двери покоев его Варвара Раенская.
- Владыка, благослови…
Макарий брови поднял, Варвару благословил.
- Как дела твои, чадо? Не нашелся боярин?
- Нет, Владыка.
- Я помолюсь за него. Я надеюсь, что он жив.
Впрочем, это была лишь фигура речи. Оба собеседника понимали, что будь боярин Раенский жив – никогда б он из дворца не ушел. От жены Платон уйти еще мог, но от власти?
Никогда и ни за что!
- Владыка, когда б ты с государыней поговорил, очень ей надобно…
- Почему она сама не сказала, в палатах сегодня я был?
- Ей тайно надобно, о сыне своем.
- Хммм… - не то, чтобы Макарий тайны одобрял, но коли так – пусть ее. – Когда надобно-то?
- Да хоть и сейчас? Я б тебя, Владыка, в палаты и провела?
Макарий подумал, а потом плащ теплый накинул, сапоги поменял, у себя-то он в мягких, войлочных сапожках ходил, сильно у него под старость ноги мерзли, кости потом ломило. А на улицу выйти другие сапоги надобны. Капюшон на лицо опустил.
- Веди, Варвара.
Та поклонилась еще раз, тоже капюшон накинула, да и пошла вперед.
И из монастыря они вышли спокойно, и по городу прошли – да и что там идти было, сто шагов, и в потайной ход зашли, никто и внимания на них не обратил. Гуляют люди – и пусть их. Вошли в один из домов, ну так что же? Никто не кричит, не гонит их, надобно им туда – обыденно все.
