Не скалить зубы, ровно волчица раненая, не ненавидеть, а быть счастливой. По-настоящему счастливой, оттого, что просыпаюсь рядом с любимым, и вижу улыбку в его глазах. Или просто просыпаюсь – и он лежит рядом, и спит, тихо-тихо, и темные волосы его разметались по подушке.
Я плачу по ночам.
Плачу от счастья, плачу от страха, что оно может закончиться, плачу от ярости – еще живы те, кто может отнять у меня все и всех. Кажется, Боря это замечает, но молчит.
Он умный. Он отлично понимает, что не все так легко и просто, но не спрашивает. Знает, если бы это было возможно, я бы все сказала. Все-все.
Я молчу и плачу. Он тоже молчит. Просто утешает меня, если застает грустной, обнимает по ночам, шепчет всякую ерунду, старается порадовать, приносит цветы и сладости, украшения и всякие милые мелочи…
Боренька…
Не переживу, ежели его потеряю еще раз. Или ребеночка… не смогу, нет у меня сил таких, я просто женщина, не волхва, сердце у меня не каменное…
Страшно.
Как же мне страшно…
Я знаю, ничего покамест не кончилось, но откуда придет беда?
Жива-матушка, помоги нам!!!
Михайла за Устиньей так следить и продолжал. Смотрел, ровно ястреб, малейшие изменения в ней подмечал, взгляды ловил, жесты…
Не радовало его увиденное, ой, не радовало.
Когда б Устя просто по приказу замуж вышла – был бы у него шанс.
Когда б она на власть да золото позарилась – и тогда мог бы он свою красавицу получить.
Но…
Чем дольше Михайла на Устинью смотрел, тем отчетливее понимал – она своего мужа любит. Вот просто любит, и не потому, что государь он, а потому, что сердце ее так приказало. Пусть государь старше ее в два раза, пусть волосы его сединой тронуло, а все одно, так, как она на него смотрит…
Так сам Михайла на Устинью смотрел.
А может, и не так, в его взгляде голод и жадность были, он Устинью себе получить хотел, а Устя на мужа иначе глядела, всю себя ему отдавала, до капельки. И была в ее взгляде такая беспредельная нежность, что Михайлу аж передергивало.
Как так-то? Почему так вышло, почему она царя полюбила? Ведь не подделаешь, и не за корону она продалась, глаза у нее сияют, и улыбается она невольно, когда мужа видит… это Федор не понимает, не сможет никогда понять в себялюбии своем. А Михайле такие вещи объяснять не надобно, за время странствий своих он и такое видывал. Только один раз.
В деревню его занесло тогда, шли они мимо, Михайлу и послали молока купить на пастбище. Пришел он, с пастухом поговорил, старик уж, дряхлый, молока продать согласился, сказал, в обед жена придет, так подоит корову, да и молочка Михайле продаст.
Ждать недолго было, Михайла остался, так и увиделось – идет по полю женщина, обед несет, и мужу своему улыбается. Смотрит на него, ровно он – ее солнышко светлое и улыбается, и нет для нее никого другого. И ведь не бояре какие, не купцы, крестьяне обычные, а и пастух на нее так смотрел…
Видно было, давно эта пара вместе, уж и внуки выросли, и правнуков, небось, на руки взять успели, а смотрят друг на друга, и глаза у них светятся. И Михайла позавидовал впервые – люто, безудержно… мог бы – убил бы! И мог, да ведь людей-то убить легко, а такую любовь не убьешь, не продашь, не купишь, ни угрозами, ни посулами не получишь… тело получить можно, а свет этот – нет. Вот и сейчас только завидовать оставалось.
Федька, дурак малахольный, об Устинье мечтает. А Михайла точно знал, не будет у нее любви – и свет в глазах потухнет, и Устиньи не будет. А Федор мечтал… и хотел, и не об Аксинье были мысли его. Михайла много чего подмечал, видел, слышал… молчал. И снова молчал.
Аксинья не беременна. Это он видит, ежели и плохо ей, то только от близости с мужем.
Царица ждет чего-то.
Варвара Раенская тоже ждет. А еще отомстить за мужа хочет, только вот почему государю? Непонятно сие…
Впрочем, не просто так Михайла ждал и раздумывал. Он уже и коней купил, и выходы из города разузнал, и из дворца, и знал наперечет, кто Любаве служит, кто Борису…
Была у него еще одна задумка.
Когда начнется… вот не сойти ему с этого места, желает царица власти для сыночка своего идиота бессчастного! Ради власти на все она пойдет, в том числе и на бунт, и на убийство государя… а коли так, неуж она Устинью пощадит?
Никогда!
Так может, Устинья его, как спасителя своего полюбит? Когда Михайла ее от смерти верной увезет? Бабы такое ценят, должна и Устинья оценить по достоинству. Надобно только момент не пропустить верный, а для того смотреть и ждать, смотреть и готовиться…
Устенька, моя будешь! Все одно – моя!
Сама не ждала, не гадала Устинья, что так-то получится. Борис на троне сидел, людей принимал, выслушивал, а Устя рядом на стульчике маленьком сидела, вышивку на коленях держала. Так сидела, чтобы до Бориса вроде и не дотрагиваться, а тепло его чувствовать.
Народ и смирился уж… даже улыбались бояре. Мол, вот у нас какая государыня, куда иголочка, туда и ниточка, всюду она с мужем рядом… хоть и не по обычаю оно, да пусть уж. Только что поженились, можно молодым простить вольности маленькие. Опять же, государыня себя ведет прилично, выступает чинно, глаза лишний раз не поднимает, разве что на супруга смотрит, в разговоры мужские не встревает, советов государю не дает, в дела мужские не лезет. Знает она свое место, а когда так – можно и потерпеть чуточку. Чай, надоест государыне или государю, так и вернется все на свои места, государь на троне, государыня в тереме, с девками сенными, няньками да мамками.
И все хорошо было, покамест не ударил перед царем челом купец иноземный.
- Государь, когда дозволишь мне лавку открыть, привез я ароматные масла и воду из Франконии, из Джермана, из Рома самого, надеюсь, будут они и среди ладожских модниц спросом пользоваться.
Борис кивнул, несколько вопросов задал, да и разрешил купцу торговать.
Тот поклонился.
- Государь, а это когда позволишь, скромный дар мой. Не побрезгуй, прими…
Хлопнул в ладоши, да и внесли слуги ларец небольшой, слоновой кости, изукрашенный хитрО. Купец сам его на пол поставил, сам открыл, показывая, что нет в нем вреда, флаконы одни. Открыл флакон, потом другой… запахи по палате Рубиновой пошли…
- Серая амбра, мускус…
Устинье бы хоть нос зажать – не сообразила. А потом желудок враз взбунтовался, да так, что она и охнуть не успела. Не бывало с ней такого ранее-то… волхва ж!
Ан нет, нашлась и на нее управа, кошка мяукнуть не успела бы, а Устинью на колени бросило, наизнанку вывернуло, едва вышивку успела подставить… теперь только выкинуть ее. Да и не жалко, все одно не умеет она вышивать, держала просто потому, что прилично сие.
Купец побледнел, попятился.
Борис с трона вскочил, жену подхватил.
- Устёнушка! Что ты…
- Все хорошо, любЫй мой, бывает так…
Не только Борис все понял, рАвно и остальные сообразили, в улыбках расплываться начали. Один боярин, второй, там уж и купец сообразил что-то, заулыбался робко, боярин Пущин тишину нарушил.
- Государь, никак радость у нас?
Устя лицо на плече у Бориса спрятала от смущения, ресницы опустила, да уши-то не заткнешь.
- Непраздна государыня, все верно, боярин.
- Радость-то какая, государь!
И то… с Маринкой, стервой сухобрюхой, поди, десять лет прожил, как бы не больше, и никого, а с Устиньей и полугода нет еще, и непраздна уже государыня. И сомнений нет ни у кого, чай, она от царя лишний раз на шаг не отходит, какие уж тут любовники, все напоказ, и ночью вместе они…
Радость?
Еще какая радость-то! Всем, окромя Устиньи самой, надеялась она до шестого месяца помолчать, пока живот на нос не полезет, так нет ведь! Привезли тут… вонючек!
Впрочем, Борис виду не показал, купцу рукой махнул.
- Ладно… за весть такую… торгуй беспошлинно год!
Купец в благодарностях рассыпался, а Борис жену подхватил поудобнее, да и понес в покои свои. Поговорить им надобно было. Шел он по коридору, а за спиной их шум нарастал, по палатам царским словно волна приливная расходилась… непраздна государыня… наследника ждет… царевича.
- Устёна, хорошо все с тобой?
- Да, Боренька. Не ждала я, что так получится, но все не предугадаешь, чай, не боги мы, люди…
- Что ж. Устёна, теперь, когда знают все о тайне нашей, что делать будем?
- Прабабушку я попрошу ко мне переехать. Когда не знал никто, мне опасность и не угрожала, а теперь стеречься придется. От клинков ты меня оградишь, а от яда да порчи мы с ней уберечься постараемся.
- Словно в осаде, в доме своем!
Устя мужа по руке погладила, приобняла легонько.
- Боренька, всяко в жизни бывает, потерпеть надобно. Просто потерпеть…
Борис и сам понимал, что выхода другого нет, Федора отослать – и то не дело. Друзей надобно близко держать, врагов еще ближе… сейчас хоть на глазах все, а что они без пригляда начнут делать – Бог весть!
- Хорошо, Устёнушка, будь по-твоему.
- Боренька, чуть переждать надобно беда близится, чую, злом по Ладоге тянет, вода о плохом шепчет… скоро все устроится, а покамест стеречься будем.
Борис кивнул мрачно.
Все они понимали, только выбора покамест не было, ждать придется. Ждать, наблюдать, врагу зубы ядовитые вырывать… уж части нет, а что-то и осталось. Ничего, с Божьей помощью дело и сладится, ребенок еще родиться не успеет.
И Устя понимала, и Борис – сейчас зашевелятся гадины, на свет выползут, им ребенок этот, что нож острый. И когда получится все… должно получиться.
А иначе… Борис о том и не знал, и не узнает, а Устя себе поклялась: ежели Любава до рождения ее малыша не денется никуда, она сама ее убьет! Возьмет грех на душу…
Нельзя так-то?
Но и Любава ее не помилует. Потому и Устя не дрогнет. Трудное лето впереди будет…
- МАТЬ!!!
Федор орал, что тот лось в гоне. И до него новость дошла, ровно топором ударила.
- Чего ты кричишь, шальной? – Любава сыну вольности спускать не собиралась. – Что тебе не ладно, что не складно?
Федор глазами так вращал – сейчас приступ очередной, кажись, начнется. Ан нет, на что-то и Аксинья сгодилась, не сорвался, заорал только.
- Мать! Беременна моя Устя!!!
- Не твоя покамест!
- БЕРЕМЕННА!!!
- Так замужем она, чего ж удивительного?!
Федор слюной так брызнул – царица поморщилась, утерлась даже. Сынок на то и внимания не обратил.
- Ты ее мне обещала!
- И слово свое сдержу.
- А ребенок?!
Любава усмехнулась хищно, зло…
- А что тебе тот ребенок? Устинья, когда не захочет его лишиться, все для тебя сделает. Любить будет, пятки целовать.
Федор ровно на стену налетел, так и остановился.
- Че-го?!
- А ты что думал, Феденька?
- Не понимаю я тебя, мать…
- Так сядь, да объяснить мне все дай. Садись-садись, разговор серьезный будет.
Федор сел, послушался, и не ведал, что их Варвара Раенская слышит. Любава знала, но от наперсницы тайн не было у нее. А вот о Михайле никто не знал. А Михайла опрометью вниз кинулся, в чулан с дымоходом, приник к нему, в слух превратился.
- Феденька, то, что Устинья непраздна, для нас ровно подарок. Вот представь себе, умирает Борис от удара, так, к примеру. Что Устинья сделает, чтобы ребеночка своего сберечь?
Федор и не колебался даже
- Все сделает.
- Так и смотри. Когда Бориса не станет, мы можем Устиньиного ребеночка за твоего выдать.
- Почему тогда попросту мне на ней не жениться?
- Потому как не поймет никто. Сам посуди, ежели Аксинья умрет, а ты сразу на вдове брата своего женишься… даст ли Патриарх согласие?
- Ты попросишь – даст.
- Народ все одно не поймет. Слишком уж быстро это будет. А ежели добром… пойдет за тебя Устинья?
Федор и задумываться не стал.
- Пойдет.
Любава так расхохоталась, что фырканья заглушила, и Варвара не сдержалась, и Михайла чуть головой о дымоход не ударился. Вот же болван самоуверенный!
Какое – замуж?!
Да Устинья до него по доброй воле палкой не дотронется, не прикоснется! Не то, что не люб ей Федор – отвращение вызывает! Все это видят, кажется, кроме самого Федора!
А ведь… и Михайлу не любит она. И так на минуту мерзко Михайле стало, передернуло даже. Такой он себя мразью почувствовал… и этим на все плевать – и ему тоже? Он такой же, как они? Но думать некогда было, слушать надобно!
- Не льсти себе, сынок, один ты не видишь, что Устинья мужа своего любит до беспамятства!
Федор напрягся, кулаки сжал.
- Нет! Приневолил ее Борька, родители приказали! Моя она!
Поняла Любава, что не переубедит сына, рукой махнула.
- Ты мне всегда верил, Феденька, вот и в этот раз поверь. Хочешь ты Устинью, так сделай, как я говорю, тебе еще страной править, нельзя законы нарушать.
- Я новые напишу!
- Покамест не напишешь. Не тревожь болото прежде времени, меня послушай!
- Слушал уже – и что?! Устя от другого дитя носит! Это мой ребенок должен быть! МОЙ!!!
- Не ори на меня! – когда хотела, Любава и медведя бы одним голосом остановила, куда там бедолаге Федору? – Мал еще голос на мать повышать! Сядь и слушай! Выбора нет у меня, когда не сделаем, что задумано, я в монастырь отправлюсь, а ты за Урал-камень! Нравится тебе это?!
- Нет.
- А все к тому идет! Не знаю, как так получилось, а все же! Устинью пришлось Борису отдать, Аксинья не затяжелела, брата моего убили, дядю твоего, Платона…
- Так ведь просто…
- Убили. И еще нескольких людей моих, о которых тебе неведомо. Постепенно от меня кусочки отрывают, не знаю, кто, а только на том не остановятся. Как меня свалят, так и тебя из палат царских попросят, и будешь ты с Аксиньей век вековать в тайге, на горе!
- Не хочу.
- И я не хочу. А Борька к тому ведет…
- И что ты предлагаешь, матушка?
- Убить его. Вот и все.
Федора предложение не ужаснуло, не вскинулся он с криком: «братоубийство», не ощутил себя Каином. Он и Бориса-то братом не видел, скорее соперником за наследство отцовское.
- Как, матушка?
- Уже пробовали, - Любава поморщилась, признаваться неохота было. – Не вышло ничего.
И про Данилу не созналась она, хоть и догадывалась о причине смерти его. Когда Данила узнал, что собираются в Россе на волю заразу выпустить, он и возмутился. Отказался, тем и приговор себе подписал.
Кто б его опосля такого в живых оставил? Уж точно не Орден! В таких вещах либо ты со всеми общей тайной, общей грязью повязан, либо тебя под камушком положат, потому как одно слово, и… узнай люди росские, кто на них заразу напустил, они же в клочья порвут! И кто хочешь порвет…
Отказался?
Тут тебе и конец пришел, боярин…
Любава на все согласилась, ей плевать было, сколько черни помрет, когда она за то на престол сядет. Ладно, Федор, да разве важно это?
Данила порядочнее оказался. Она про то догадывалась, но точно не знала, да и не хотела. К чему? Она ведь брата любила, как могла… а мстить за него ей сейчас не надобно.
- Не вышло?
- Неважно это сейчас, - остановила Любава сыночка. – О другом подумай. Сейчас по Ладоге в город корабли поднимаются, на них верные нам люди, их Руди привел.
- Так…
- Как придут они, дадут мне знак, тогда мы помочь должны будем магистру де Туру. Его надобно будет в палаты царские впустить… чтобы Бориса убили.
- Я и сам могу.
- Можешь, да ни к чему тебе такое.
Федор глазами сверкнул.
- К чему! Сам хочу! На ее глазах, чтобы видела, чтобы помнила…
- Ребенка потеряла, сама от кровопотери умерла, так, что ли?
Я плачу по ночам.
Плачу от счастья, плачу от страха, что оно может закончиться, плачу от ярости – еще живы те, кто может отнять у меня все и всех. Кажется, Боря это замечает, но молчит.
Он умный. Он отлично понимает, что не все так легко и просто, но не спрашивает. Знает, если бы это было возможно, я бы все сказала. Все-все.
Я молчу и плачу. Он тоже молчит. Просто утешает меня, если застает грустной, обнимает по ночам, шепчет всякую ерунду, старается порадовать, приносит цветы и сладости, украшения и всякие милые мелочи…
Боренька…
Не переживу, ежели его потеряю еще раз. Или ребеночка… не смогу, нет у меня сил таких, я просто женщина, не волхва, сердце у меня не каменное…
Страшно.
Как же мне страшно…
Я знаю, ничего покамест не кончилось, но откуда придет беда?
Жива-матушка, помоги нам!!!
***
Михайла за Устиньей так следить и продолжал. Смотрел, ровно ястреб, малейшие изменения в ней подмечал, взгляды ловил, жесты…
Не радовало его увиденное, ой, не радовало.
Когда б Устя просто по приказу замуж вышла – был бы у него шанс.
Когда б она на власть да золото позарилась – и тогда мог бы он свою красавицу получить.
Но…
Чем дольше Михайла на Устинью смотрел, тем отчетливее понимал – она своего мужа любит. Вот просто любит, и не потому, что государь он, а потому, что сердце ее так приказало. Пусть государь старше ее в два раза, пусть волосы его сединой тронуло, а все одно, так, как она на него смотрит…
Так сам Михайла на Устинью смотрел.
А может, и не так, в его взгляде голод и жадность были, он Устинью себе получить хотел, а Устя на мужа иначе глядела, всю себя ему отдавала, до капельки. И была в ее взгляде такая беспредельная нежность, что Михайлу аж передергивало.
Как так-то? Почему так вышло, почему она царя полюбила? Ведь не подделаешь, и не за корону она продалась, глаза у нее сияют, и улыбается она невольно, когда мужа видит… это Федор не понимает, не сможет никогда понять в себялюбии своем. А Михайле такие вещи объяснять не надобно, за время странствий своих он и такое видывал. Только один раз.
В деревню его занесло тогда, шли они мимо, Михайлу и послали молока купить на пастбище. Пришел он, с пастухом поговорил, старик уж, дряхлый, молока продать согласился, сказал, в обед жена придет, так подоит корову, да и молочка Михайле продаст.
Ждать недолго было, Михайла остался, так и увиделось – идет по полю женщина, обед несет, и мужу своему улыбается. Смотрит на него, ровно он – ее солнышко светлое и улыбается, и нет для нее никого другого. И ведь не бояре какие, не купцы, крестьяне обычные, а и пастух на нее так смотрел…
Видно было, давно эта пара вместе, уж и внуки выросли, и правнуков, небось, на руки взять успели, а смотрят друг на друга, и глаза у них светятся. И Михайла позавидовал впервые – люто, безудержно… мог бы – убил бы! И мог, да ведь людей-то убить легко, а такую любовь не убьешь, не продашь, не купишь, ни угрозами, ни посулами не получишь… тело получить можно, а свет этот – нет. Вот и сейчас только завидовать оставалось.
Федька, дурак малахольный, об Устинье мечтает. А Михайла точно знал, не будет у нее любви – и свет в глазах потухнет, и Устиньи не будет. А Федор мечтал… и хотел, и не об Аксинье были мысли его. Михайла много чего подмечал, видел, слышал… молчал. И снова молчал.
Аксинья не беременна. Это он видит, ежели и плохо ей, то только от близости с мужем.
Царица ждет чего-то.
Варвара Раенская тоже ждет. А еще отомстить за мужа хочет, только вот почему государю? Непонятно сие…
Впрочем, не просто так Михайла ждал и раздумывал. Он уже и коней купил, и выходы из города разузнал, и из дворца, и знал наперечет, кто Любаве служит, кто Борису…
Была у него еще одна задумка.
Когда начнется… вот не сойти ему с этого места, желает царица власти для сыночка своего идиота бессчастного! Ради власти на все она пойдет, в том числе и на бунт, и на убийство государя… а коли так, неуж она Устинью пощадит?
Никогда!
Так может, Устинья его, как спасителя своего полюбит? Когда Михайла ее от смерти верной увезет? Бабы такое ценят, должна и Устинья оценить по достоинству. Надобно только момент не пропустить верный, а для того смотреть и ждать, смотреть и готовиться…
Устенька, моя будешь! Все одно – моя!
***
Сама не ждала, не гадала Устинья, что так-то получится. Борис на троне сидел, людей принимал, выслушивал, а Устя рядом на стульчике маленьком сидела, вышивку на коленях держала. Так сидела, чтобы до Бориса вроде и не дотрагиваться, а тепло его чувствовать.
Народ и смирился уж… даже улыбались бояре. Мол, вот у нас какая государыня, куда иголочка, туда и ниточка, всюду она с мужем рядом… хоть и не по обычаю оно, да пусть уж. Только что поженились, можно молодым простить вольности маленькие. Опять же, государыня себя ведет прилично, выступает чинно, глаза лишний раз не поднимает, разве что на супруга смотрит, в разговоры мужские не встревает, советов государю не дает, в дела мужские не лезет. Знает она свое место, а когда так – можно и потерпеть чуточку. Чай, надоест государыне или государю, так и вернется все на свои места, государь на троне, государыня в тереме, с девками сенными, няньками да мамками.
И все хорошо было, покамест не ударил перед царем челом купец иноземный.
- Государь, когда дозволишь мне лавку открыть, привез я ароматные масла и воду из Франконии, из Джермана, из Рома самого, надеюсь, будут они и среди ладожских модниц спросом пользоваться.
Борис кивнул, несколько вопросов задал, да и разрешил купцу торговать.
Тот поклонился.
- Государь, а это когда позволишь, скромный дар мой. Не побрезгуй, прими…
Хлопнул в ладоши, да и внесли слуги ларец небольшой, слоновой кости, изукрашенный хитрО. Купец сам его на пол поставил, сам открыл, показывая, что нет в нем вреда, флаконы одни. Открыл флакон, потом другой… запахи по палате Рубиновой пошли…
- Серая амбра, мускус…
Устинье бы хоть нос зажать – не сообразила. А потом желудок враз взбунтовался, да так, что она и охнуть не успела. Не бывало с ней такого ранее-то… волхва ж!
Ан нет, нашлась и на нее управа, кошка мяукнуть не успела бы, а Устинью на колени бросило, наизнанку вывернуло, едва вышивку успела подставить… теперь только выкинуть ее. Да и не жалко, все одно не умеет она вышивать, держала просто потому, что прилично сие.
Купец побледнел, попятился.
Борис с трона вскочил, жену подхватил.
- Устёнушка! Что ты…
- Все хорошо, любЫй мой, бывает так…
Не только Борис все понял, рАвно и остальные сообразили, в улыбках расплываться начали. Один боярин, второй, там уж и купец сообразил что-то, заулыбался робко, боярин Пущин тишину нарушил.
- Государь, никак радость у нас?
Устя лицо на плече у Бориса спрятала от смущения, ресницы опустила, да уши-то не заткнешь.
- Непраздна государыня, все верно, боярин.
- Радость-то какая, государь!
И то… с Маринкой, стервой сухобрюхой, поди, десять лет прожил, как бы не больше, и никого, а с Устиньей и полугода нет еще, и непраздна уже государыня. И сомнений нет ни у кого, чай, она от царя лишний раз на шаг не отходит, какие уж тут любовники, все напоказ, и ночью вместе они…
Радость?
Еще какая радость-то! Всем, окромя Устиньи самой, надеялась она до шестого месяца помолчать, пока живот на нос не полезет, так нет ведь! Привезли тут… вонючек!
Впрочем, Борис виду не показал, купцу рукой махнул.
- Ладно… за весть такую… торгуй беспошлинно год!
Купец в благодарностях рассыпался, а Борис жену подхватил поудобнее, да и понес в покои свои. Поговорить им надобно было. Шел он по коридору, а за спиной их шум нарастал, по палатам царским словно волна приливная расходилась… непраздна государыня… наследника ждет… царевича.
***
- Устёна, хорошо все с тобой?
- Да, Боренька. Не ждала я, что так получится, но все не предугадаешь, чай, не боги мы, люди…
- Что ж. Устёна, теперь, когда знают все о тайне нашей, что делать будем?
- Прабабушку я попрошу ко мне переехать. Когда не знал никто, мне опасность и не угрожала, а теперь стеречься придется. От клинков ты меня оградишь, а от яда да порчи мы с ней уберечься постараемся.
- Словно в осаде, в доме своем!
Устя мужа по руке погладила, приобняла легонько.
- Боренька, всяко в жизни бывает, потерпеть надобно. Просто потерпеть…
Борис и сам понимал, что выхода другого нет, Федора отослать – и то не дело. Друзей надобно близко держать, врагов еще ближе… сейчас хоть на глазах все, а что они без пригляда начнут делать – Бог весть!
- Хорошо, Устёнушка, будь по-твоему.
- Боренька, чуть переждать надобно беда близится, чую, злом по Ладоге тянет, вода о плохом шепчет… скоро все устроится, а покамест стеречься будем.
Борис кивнул мрачно.
Все они понимали, только выбора покамест не было, ждать придется. Ждать, наблюдать, врагу зубы ядовитые вырывать… уж части нет, а что-то и осталось. Ничего, с Божьей помощью дело и сладится, ребенок еще родиться не успеет.
И Устя понимала, и Борис – сейчас зашевелятся гадины, на свет выползут, им ребенок этот, что нож острый. И когда получится все… должно получиться.
А иначе… Борис о том и не знал, и не узнает, а Устя себе поклялась: ежели Любава до рождения ее малыша не денется никуда, она сама ее убьет! Возьмет грех на душу…
Нельзя так-то?
Но и Любава ее не помилует. Потому и Устя не дрогнет. Трудное лето впереди будет…
***
- МАТЬ!!!
Федор орал, что тот лось в гоне. И до него новость дошла, ровно топором ударила.
- Чего ты кричишь, шальной? – Любава сыну вольности спускать не собиралась. – Что тебе не ладно, что не складно?
Федор глазами так вращал – сейчас приступ очередной, кажись, начнется. Ан нет, на что-то и Аксинья сгодилась, не сорвался, заорал только.
- Мать! Беременна моя Устя!!!
- Не твоя покамест!
- БЕРЕМЕННА!!!
- Так замужем она, чего ж удивительного?!
Федор слюной так брызнул – царица поморщилась, утерлась даже. Сынок на то и внимания не обратил.
- Ты ее мне обещала!
- И слово свое сдержу.
- А ребенок?!
Любава усмехнулась хищно, зло…
- А что тебе тот ребенок? Устинья, когда не захочет его лишиться, все для тебя сделает. Любить будет, пятки целовать.
Федор ровно на стену налетел, так и остановился.
- Че-го?!
- А ты что думал, Феденька?
- Не понимаю я тебя, мать…
- Так сядь, да объяснить мне все дай. Садись-садись, разговор серьезный будет.
Федор сел, послушался, и не ведал, что их Варвара Раенская слышит. Любава знала, но от наперсницы тайн не было у нее. А вот о Михайле никто не знал. А Михайла опрометью вниз кинулся, в чулан с дымоходом, приник к нему, в слух превратился.
- Феденька, то, что Устинья непраздна, для нас ровно подарок. Вот представь себе, умирает Борис от удара, так, к примеру. Что Устинья сделает, чтобы ребеночка своего сберечь?
Федор и не колебался даже
- Все сделает.
- Так и смотри. Когда Бориса не станет, мы можем Устиньиного ребеночка за твоего выдать.
- Почему тогда попросту мне на ней не жениться?
- Потому как не поймет никто. Сам посуди, ежели Аксинья умрет, а ты сразу на вдове брата своего женишься… даст ли Патриарх согласие?
- Ты попросишь – даст.
- Народ все одно не поймет. Слишком уж быстро это будет. А ежели добром… пойдет за тебя Устинья?
Федор и задумываться не стал.
- Пойдет.
Любава так расхохоталась, что фырканья заглушила, и Варвара не сдержалась, и Михайла чуть головой о дымоход не ударился. Вот же болван самоуверенный!
Какое – замуж?!
Да Устинья до него по доброй воле палкой не дотронется, не прикоснется! Не то, что не люб ей Федор – отвращение вызывает! Все это видят, кажется, кроме самого Федора!
А ведь… и Михайлу не любит она. И так на минуту мерзко Михайле стало, передернуло даже. Такой он себя мразью почувствовал… и этим на все плевать – и ему тоже? Он такой же, как они? Но думать некогда было, слушать надобно!
- Не льсти себе, сынок, один ты не видишь, что Устинья мужа своего любит до беспамятства!
Федор напрягся, кулаки сжал.
- Нет! Приневолил ее Борька, родители приказали! Моя она!
Поняла Любава, что не переубедит сына, рукой махнула.
- Ты мне всегда верил, Феденька, вот и в этот раз поверь. Хочешь ты Устинью, так сделай, как я говорю, тебе еще страной править, нельзя законы нарушать.
- Я новые напишу!
- Покамест не напишешь. Не тревожь болото прежде времени, меня послушай!
- Слушал уже – и что?! Устя от другого дитя носит! Это мой ребенок должен быть! МОЙ!!!
- Не ори на меня! – когда хотела, Любава и медведя бы одним голосом остановила, куда там бедолаге Федору? – Мал еще голос на мать повышать! Сядь и слушай! Выбора нет у меня, когда не сделаем, что задумано, я в монастырь отправлюсь, а ты за Урал-камень! Нравится тебе это?!
- Нет.
- А все к тому идет! Не знаю, как так получилось, а все же! Устинью пришлось Борису отдать, Аксинья не затяжелела, брата моего убили, дядю твоего, Платона…
- Так ведь просто…
- Убили. И еще нескольких людей моих, о которых тебе неведомо. Постепенно от меня кусочки отрывают, не знаю, кто, а только на том не остановятся. Как меня свалят, так и тебя из палат царских попросят, и будешь ты с Аксиньей век вековать в тайге, на горе!
- Не хочу.
- И я не хочу. А Борька к тому ведет…
- И что ты предлагаешь, матушка?
- Убить его. Вот и все.
Федора предложение не ужаснуло, не вскинулся он с криком: «братоубийство», не ощутил себя Каином. Он и Бориса-то братом не видел, скорее соперником за наследство отцовское.
- Как, матушка?
- Уже пробовали, - Любава поморщилась, признаваться неохота было. – Не вышло ничего.
И про Данилу не созналась она, хоть и догадывалась о причине смерти его. Когда Данила узнал, что собираются в Россе на волю заразу выпустить, он и возмутился. Отказался, тем и приговор себе подписал.
Кто б его опосля такого в живых оставил? Уж точно не Орден! В таких вещах либо ты со всеми общей тайной, общей грязью повязан, либо тебя под камушком положат, потому как одно слово, и… узнай люди росские, кто на них заразу напустил, они же в клочья порвут! И кто хочешь порвет…
Отказался?
Тут тебе и конец пришел, боярин…
Любава на все согласилась, ей плевать было, сколько черни помрет, когда она за то на престол сядет. Ладно, Федор, да разве важно это?
Данила порядочнее оказался. Она про то догадывалась, но точно не знала, да и не хотела. К чему? Она ведь брата любила, как могла… а мстить за него ей сейчас не надобно.
- Не вышло?
- Неважно это сейчас, - остановила Любава сыночка. – О другом подумай. Сейчас по Ладоге в город корабли поднимаются, на них верные нам люди, их Руди привел.
- Так…
- Как придут они, дадут мне знак, тогда мы помочь должны будем магистру де Туру. Его надобно будет в палаты царские впустить… чтобы Бориса убили.
- Я и сам могу.
- Можешь, да ни к чему тебе такое.
Федор глазами сверкнул.
- К чему! Сам хочу! На ее глазах, чтобы видела, чтобы помнила…
- Ребенка потеряла, сама от кровопотери умерла, так, что ли?
