— Вынуждена ответить отказом, дорогой Людвик. — Ну и дура, потому что Орнёре — один-единственный, кто не просто уговаривал подумать и остаться на троне, но и предлагал помощь в этом деле. А Блицард отпускал свою великовозрастную королеву тридцати двух лет, как родитель отпускает неразумное дитятко посмотреть свет, забыв обиды и причитая. — Есть долг, исполнение которого женщина не смеет доверить мужчине. Будь то выбор ленты для волос или появление наследника.
*Тексис — свод правил поведения и предписаний, принятых в благородном обществе.
Эскарлота
Айруэла
1
Щёлкнув, фыркнув, вспыхнули на каждой из четырёх свечей огоньки. Послав в пляс тени на стенах, послушно вытянули алые язычки. Расчистился затхлый мрак. Чёрные бархатные перчатки легли на запылённую столешницу, следом за ними — золотая цепочка с солнышком Пречистой. Гарсиласо провёл пальцем по четырём отделанным рубинами золотым лучам. Металл ещё хранил тепло его рук. Этим утром принц Рекенья почти не выпускал знак люцеанской веры из ладоней. Во рту пересохло от молитв, ноги не держали, голова кружилась от усталости. Гарсиласо осторожно выдвинул стул с выцветшим сидением алого бархата, со вздохом опустился на него, закрыл глаза. Наконец один, нет перешёптываний и взглядов, нет забирающегося в душу плача по мёртвой королеве.
Похороны матери дались её младшему сыну нелегко, едва ли легче, чем встречи с ней при жизни. Вот только в этот раз Гарсиласо хотелось, чтобы госпожа Диана нахмурилась на него, сморщила нос, крикнула «Вон!», хотя бы махнула ему рукой, указывая на дверь. Но она не шелохнулась. Точёное, белое, безразличное лицо и такие же белые, будто восковые руки, вот и всё, что видел Гарсиласо, несколько часов стоя над гробом матери и читая молитвы. Отчего-то в его памяти остались влажный светлый локон на её виске, немного неровные маленькие ноздри, побелевшие ногти на руках. Стоило зажмуриться, и он видел всё это, слышал собственный тоненький голос, тянущий молитву за молитвой, чувствовал, как бьётся сердце.
Её хоронили на рассвете, как праведницу, и только Гарсиласо знал, что отец возражал против этого. Король Франциско настаивал на ночных похоронах, как погребают грешников, тем самым провожая их не в Солнечное Царство Пречистой Девы, а в Залунный Край Белоокой.
При помощи доводов о чести королевского дома Донмигель переубедил короля, и тот согласился похоронить супругу с почестями, а вот читать над ней молитвы отказался. По старшинству честь провожать душу королевы передавалась её старшему сыну Райнеро, но брата, конечно, не было, и оставался Гарсиласо. Младший, а теперь наследный принц Рекенья никогда так не волновался. Он знал все молитвы наизусть, но оказавшись в тёмном в предрассветный час церковном зале, перед телом матери, на глазах, должно быть, сотен придворных, растерялся. Черный колет плотно облегал его, золотые застёжки вились под самым горлом, непривычно тяжёлая цепочка с солнышком Пречистой оттягивала шею. Донмигель как мог успокаивал Гарсиласо, он и тогда был рядом, всего в десяти шагах, под амвоном. Гарсиласо слышал, как по залу пробежала рябь шепотков. От слуха не укрылось, как — неслыханное нарушение тексиса — его называли бедным мальчиком, жалели, а когда через огромный витраж за алтарём пробились первые рассветные лучи, младший принц стал «ангелом». Отчасти такое внимание и одобрение знати Гарсиласо получил из-за осуждения старшего принца, который не явился на похороны матери. Все поверили лжи о том, что Райнеро от горя сбежал, скрылся, чтобы пережить утрату.
Все поверили, а Гарсиласо не мог избавиться от ощущения холодной стали под подбородком. Брат обещал вернуться и убить... Так уехал ли он или просто выжидает?
Гарсиласо взлохматил и без того непослушные кудри, шумно вздохнул, потёр горло. Хотелось пить, но он так спешил ускользнуть от погрузившегося в траур двора, что скрылся в своём убежище, как только похоронная процессия вернулась в замок.
Убежищем младшего принца стала одна из потайных комнат. Когда-то Айруэлский замок принадлежал герцогине Каталине Лериа, славившейся своей ревностью по обе стороны Амплиольских гор. Герцогиня любила мужа до безумия. Ей была невыносима мысль, что герцог делает что-то втайне от неё. Ревнивица приказала пробить маленькие дырочки — «глазочки» — во всех комнатах, где бывал супруг. Зная, чем он занимается наедине, донна Каталина была умиротворена и благостна. Герцог ви Лериа осознавал её безумие, но из большой любви прощал ей ненормальное внимание к его досугу.
Странная чета покинула этот мир больше десяти лет назад, не оставив наследников. Замок отошёл короне, а не так давно понадобился королю Франциско лично. Донмигель ворчал, мол, негоже государю оставлять столицу без веской необходимости. Воинственный братец рвался к войску, до которого из Айруэлы было рукой подать. Гарсиласо заботило другое: как хорошо в замке Каталины Лериа устроены места для подглядывания и подслушивания. Возможности для шпионства оправдали самые дерзкие его ожидания, принц ликовал. За шесть месяцев пребывания во временной королевской резиденции Гарсиласо успел найти четыре такие комнатки. Маленькие, с низкими потолками, оплетенные паутиной, но ему они пришлись по душе.
Эту комнатку Гарсиласо нашёл первой. За спрятанной в стене потайной дверью оказалась узкая лестница, ведущая вверх до небольшой дверцы, за которой и скрывалась комната. Глазочком выходившая на кабинет отца, она сразу же полюбилась Гарсиласо. Ревнивица Каталина озаботилась красотой: «глазик» был заключён в медную окантовку. Гарсиласо доставал до него, встав на обитую бархатом скамеечку, и видел святая святых короля через изумруд в головном уборе Пречистой Девы. Гарсиласо уже успел перетащить в убежище несколько своих книг, запас свечей. На маленькой скамейке лежало покрывало, подбитое волчьим мехом. Эта скамейка, стол и стул, вот и всё убранство комнатки. Гарсиласо еще тогда оставил ключ в скважине. А ведь это Райнеро вскрывал замок, поддавшись на уговоры «малявки», а потом дал этот ключ и согласился молчать о тайном убежище. И молчал. Как Райнеро удавалось одновременно быть старшим братом, о котором можно мечтать, и страшнейшим из ночных кошмаров, Гарсиласо не знал.
Принц вернулся к столу, посмотрел на стопку из пяти книг. Рядом, приросши к столешнице, стояла чернильница с навеки увязшим в чернилах пером и винные, облепленные паутиной кувшин и кубок. Айруэлская ревнивица не раз строчила за этим столиком гневные письма дамам, заподозренным в кокетстве с герцогом ви Лериа, и пила вино. Принц Рекенья взял в руки верхнюю книгу из стопки.
— Ла мия кара молли, лашате ке ио нон ви май висто... — томик сонетов вольпефоррского поэта Пьетро Феруччо привычно лёг в ладонь. Гарсиласо запнулся на фразе, которую не единожды репетировал перед зеркалом. «Моя дорогая жена, пусть я никогда вас не видел...», обычно за этим следовал комплимент, но в это раз младший принц Рекенья не нашёл слов, кроме тех, что заучивал: — Пусть я никогда вас не видел, но я надеюсь, вы будете верны мне... — как будет по-вольпефоррски «верность»? «Федельта». Его жена будет счастлива, пусть и в чужой стране. Он не допустит, чтобы она страдала, как госпожа Диана...
Гарсиласо не знал, насколько сносно звучит его вольпефоррский, но у него было ещё полгода, чтобы довести владение языком до совершенства. Жену для младшего брата тоже выбирал Райнеро. Вольпефо?ррская принцесса Бья?джа Джуди?ччи приветливо смотрела со своего портрета, оставшегося в королевском дворце в столице. Когда Гарсиласо глядел в ответ, то глупо улыбался. Она была красива. Невероятно красива. Правда, на собственном «сватовском» портрете Гарсиласо тоже получился красивым, даже старше на несколько лет, но почему-то верилось, что в случае Бьяджи Джудиччи художнику не пришлось лукавить. Весной принцу исполнится двенадцать, весной он впервые встретится со своей женой, которой уже исполнилось восемнадцать. Раньше Гарсиласо нравилось думать, что они могли бы вместе читать, гулять по патио, он и его такая красивая жена, а Райнеро бы завидовал. Сейчас за свою глупость приходилось краснеть. Если девушка не вскрикнет от ужаса, заметив его косые глаза, а потом не сбежит от мальчика-мужа после первого же совместного дня, это можно будет считать победой.
Из волнений о пока ещё далёкой весне Гарсиласо выдернул женский возглас. Принц подскочил на скамейке, захлопнул томик сонетов, будто читал запрещённую церковью книгу. Розамунда Морено гневно отчитывала кого-то в кабинете отца, этот высокий прохладный голос не спутать ни с каким другим.
— ... на грани смертельной глупости! Вы слишком мягкосердечны, герцог.
Гарсиласо отложил книгу. Что ж, сегодня он так долго молил Пречистую Деву об отпущении грехов, что этот грешок она ему точно простит. Принц придвинул скамейку к стене, забрался на неё с ногами и припал к отделанному медным ободком глазку. Металл холодил веко, сквозь чуть помутневшее стекло проступили фигуры трёх людей в чёрных траурных одеяниях. Их обступал серый камень комнатных стен, угрюмость которого ни скрасила ни мебель красного дерева, ни тапестри, ни королевский герб над креслом короля Франциско.
— Сеньора, общение с вами исцеляет этот мой недуг, — от баритона Донмигеля равно сходили с ума и придворные дамы госпожи Дианы, и кухарки, а нахождение по правую руку короля делало его первым человеком в королевстве. — Сами видите, доказательств у нас нет и взять их неоткуда, Котронэ упёрся, и ничто не заставит его запеть по-другому. Ну, не пытать же его.
— Довольно! — Франциско Рекенья, король Эскарлоты и Апаресиды, восседал в кресле, широко расставив толстые ноги, сжав сардельками пальцев подлокотники в форме вороньих голов, выставив вперёд голову с жёсткой угольно-чёрной гривой. При его виде Гарсиласо вспоминал хроники о вожде полудиких племён, объединившем те в Эскарлотское королевство. Вождь с аппетитом вгрызался в сырые, ещё дымящиеся сердца врагов, а тела их сбрасывал в яму со змеями. — Что доносят отряды, Мигель?
Канцлер Эскарлоты чуть наклонился в сторону донны Розамунды Морено, обратил к ней длинный, немедля отбросивший тень нос, будто чего-то от неё ожидая.
— Насмотрелись на Котронэ в его фиглярстве? — Розамунда Морено за раз нарушала несколько правил тексиса для эскарлотских дам: говорила со странной неторопливостью, держалась с возмутительной вольностью. Она занимала привычное место слева от королевского кресла, положив бледную руку на край округлой спинки. Гребень в её мантилье на целый палец превышал дозволенную высоту, а рука в любой миг была готова забраться на громаду плеча короля Франциско. Госпожа Диана её ненавидела. — Отчитайтесь перед королём в сводках от поисковых отрядов.
— Отряд, что выехал за Райнеро Яльте через Апельсинные ворота, бесследно исчез. Вероятно, на него напали блаутурские разъезды. Три отряда патрулируют выезды внутрь страны. — Канцлер завёл руки за спину и согнул их в локтях, на которых протёрся чёрный бархат колета. И почудилось, что круги под близко посаженными глазами проступили ещё явственней, нос заострился, согнулся клювом, по обыкновению подхватывая настроение хозяина. Сейчас это был совсем не тот Донмигель, у которого для младшего принца всегда находились леденец и доброе слово. Знатный дон, что служил у короля около десяти лет, пройдя за это время путь от воспитателя принцев до великого канцлера, и к тридцати пяти годам имел абсолютно всё, о чём можно было мечтать. Теперь же то, что он делал во имя Эскарлоты, могло пойти прахом. Ведь он своими руками взрастил демона, не учуял столь внушительным носом запах неверной крови. — Я отписал в столицу герцогу ви Ампурия. Наместник узнает то же, что и другие: ваше величество повздорило с престолонаследником, и своенравный принц спешно уехал из Айруэлы в неизвестном направлении. В случае появления его высочества в столице герцогу ви Ампурия предписано задержать его и поместить в башне святой Эухении.
— Юлишь, Ита! — король Франциско обрушил кулак на воронью голову.
Канцлер не побоялся наклониться к его величеству, и Гарсиласо напряг слух, чтобы расслышать его:
— На главной площади в деревеньке Нарреха были найдены мёртвыми шестеро солдат из городского гарнизона, которые составляли отряд герцога ви Куэрво. Мои люди, прочёсывая окрестности, подобрались к самым горам. Ваш приказ — и они заберутся ещё дальше. Вступим в переговоры с Блаутуром, если окажется, что беглецы восполь… — остаток реплики погас в раскате рёва, что исторг дважды обманутый король.
Сердце подпрыгнуло и застучало где-то в ушах, руки соскользнули с выступающего камешка в стене, скамейка дрогнула под ослабшими ногами. С трудом удержав равновесие, Гарсиласо с опасением взглянул на глазок в медной окантовке. За ним явно разыгрывалось нечто ужасное…
Кресло под королём Франциско ходило ходуном, он пытался выбраться, чтобы пуститься по кабинету косматым, почерневшим ликом штормом. Но подлокотники в форме вороньих голов смыкались по обе стороны его зада и, кажется, были куда более надёжной преградой, чем белая рука Розамунды Морено, соскальзывающая с его плеча.
— Мразь! Дважды! Изменник! Я выпотрошу его! Этими вот руками! Он ещё учует запах своих горелых кишок!
А ведь первым открытием для младшего принца стало блозианское милосердие отца, в ночь смерти королевы проявленное к другу, что страшно предал. Вторым открытием оказалась способность у госпожи Дианы кого-то любить…
— Я сама дам вам щипцы, которыми вы сожмёте его сердце с тем, чтобы положить на жаровню, но сейчас, умоляю… Вас может хватить удар!
Младший принц, конечно, был при дворе только тенью, но тень просачивалась повсюду и ловила шепотки, смешки, вздохи в адрес Рамиро ви Куэрво, «благороднейшего и совестливого до пресноты». До того, как исповедь королевы разоблачила его, он слыл настоящим другом короля и хорошо относился к Райнеро, брал на столь желанную тому войну… И он нанёс королю удар в спину, и тому теперь, должно быть, очень больно.
Крики в кабинете звучали тише и реже, отец оставил затею выбраться из кресла и сел, сгорбившись, поникнув мохнатой головой, позволив белой руке Розамунды Морено гладить громаду плеча. Справа вновь оказался Донмигель, руки он заложил за спину, а носом сник в знак уважения к королевскому горю.
Гарсиласо мигнул. Представил, как его жена, невольно подражая свекрови, родит первенца не от него. Он же малявка. Заморыш. Какой из него отец. К весне он не сильно изменится. В свои одиннадцать он выглядит на девять, и чудо, если подрастёт через год-другой. Он не так давно узнал, что мужчины делают с женщинами, когда задёргиваются парчовые занавеси вокруг кровати. Узнал, случайно став свидетелем сцены любви Райнеро и матушкиной фрейлины, которые и занавеси задёрнуть не удосужились…
— Я допустил его побег! — от стона раненого зверя по спине пробежали мурашки, но Гарсиласо все равно припал к глазку. — Этот демон в одиночку взял самые укреплённые ворота Айруэлы! Он вернётся и убьёт его…
Донмигель склонился к королю, взрезав носом пропитанный отчаянием воздух в пиетре от его виска:
— Кого, мой король?
— Моего сына! Мигель, где сейчас Гарсиласо?
*Тексис — свод правил поведения и предписаний, принятых в благородном обществе.
Глава 9
Эскарлота
Айруэла
1
Щёлкнув, фыркнув, вспыхнули на каждой из четырёх свечей огоньки. Послав в пляс тени на стенах, послушно вытянули алые язычки. Расчистился затхлый мрак. Чёрные бархатные перчатки легли на запылённую столешницу, следом за ними — золотая цепочка с солнышком Пречистой. Гарсиласо провёл пальцем по четырём отделанным рубинами золотым лучам. Металл ещё хранил тепло его рук. Этим утром принц Рекенья почти не выпускал знак люцеанской веры из ладоней. Во рту пересохло от молитв, ноги не держали, голова кружилась от усталости. Гарсиласо осторожно выдвинул стул с выцветшим сидением алого бархата, со вздохом опустился на него, закрыл глаза. Наконец один, нет перешёптываний и взглядов, нет забирающегося в душу плача по мёртвой королеве.
Похороны матери дались её младшему сыну нелегко, едва ли легче, чем встречи с ней при жизни. Вот только в этот раз Гарсиласо хотелось, чтобы госпожа Диана нахмурилась на него, сморщила нос, крикнула «Вон!», хотя бы махнула ему рукой, указывая на дверь. Но она не шелохнулась. Точёное, белое, безразличное лицо и такие же белые, будто восковые руки, вот и всё, что видел Гарсиласо, несколько часов стоя над гробом матери и читая молитвы. Отчего-то в его памяти остались влажный светлый локон на её виске, немного неровные маленькие ноздри, побелевшие ногти на руках. Стоило зажмуриться, и он видел всё это, слышал собственный тоненький голос, тянущий молитву за молитвой, чувствовал, как бьётся сердце.
Её хоронили на рассвете, как праведницу, и только Гарсиласо знал, что отец возражал против этого. Король Франциско настаивал на ночных похоронах, как погребают грешников, тем самым провожая их не в Солнечное Царство Пречистой Девы, а в Залунный Край Белоокой.
При помощи доводов о чести королевского дома Донмигель переубедил короля, и тот согласился похоронить супругу с почестями, а вот читать над ней молитвы отказался. По старшинству честь провожать душу королевы передавалась её старшему сыну Райнеро, но брата, конечно, не было, и оставался Гарсиласо. Младший, а теперь наследный принц Рекенья никогда так не волновался. Он знал все молитвы наизусть, но оказавшись в тёмном в предрассветный час церковном зале, перед телом матери, на глазах, должно быть, сотен придворных, растерялся. Черный колет плотно облегал его, золотые застёжки вились под самым горлом, непривычно тяжёлая цепочка с солнышком Пречистой оттягивала шею. Донмигель как мог успокаивал Гарсиласо, он и тогда был рядом, всего в десяти шагах, под амвоном. Гарсиласо слышал, как по залу пробежала рябь шепотков. От слуха не укрылось, как — неслыханное нарушение тексиса — его называли бедным мальчиком, жалели, а когда через огромный витраж за алтарём пробились первые рассветные лучи, младший принц стал «ангелом». Отчасти такое внимание и одобрение знати Гарсиласо получил из-за осуждения старшего принца, который не явился на похороны матери. Все поверили лжи о том, что Райнеро от горя сбежал, скрылся, чтобы пережить утрату.
Все поверили, а Гарсиласо не мог избавиться от ощущения холодной стали под подбородком. Брат обещал вернуться и убить... Так уехал ли он или просто выжидает?
Гарсиласо взлохматил и без того непослушные кудри, шумно вздохнул, потёр горло. Хотелось пить, но он так спешил ускользнуть от погрузившегося в траур двора, что скрылся в своём убежище, как только похоронная процессия вернулась в замок.
Убежищем младшего принца стала одна из потайных комнат. Когда-то Айруэлский замок принадлежал герцогине Каталине Лериа, славившейся своей ревностью по обе стороны Амплиольских гор. Герцогиня любила мужа до безумия. Ей была невыносима мысль, что герцог делает что-то втайне от неё. Ревнивица приказала пробить маленькие дырочки — «глазочки» — во всех комнатах, где бывал супруг. Зная, чем он занимается наедине, донна Каталина была умиротворена и благостна. Герцог ви Лериа осознавал её безумие, но из большой любви прощал ей ненормальное внимание к его досугу.
Странная чета покинула этот мир больше десяти лет назад, не оставив наследников. Замок отошёл короне, а не так давно понадобился королю Франциско лично. Донмигель ворчал, мол, негоже государю оставлять столицу без веской необходимости. Воинственный братец рвался к войску, до которого из Айруэлы было рукой подать. Гарсиласо заботило другое: как хорошо в замке Каталины Лериа устроены места для подглядывания и подслушивания. Возможности для шпионства оправдали самые дерзкие его ожидания, принц ликовал. За шесть месяцев пребывания во временной королевской резиденции Гарсиласо успел найти четыре такие комнатки. Маленькие, с низкими потолками, оплетенные паутиной, но ему они пришлись по душе.
Эту комнатку Гарсиласо нашёл первой. За спрятанной в стене потайной дверью оказалась узкая лестница, ведущая вверх до небольшой дверцы, за которой и скрывалась комната. Глазочком выходившая на кабинет отца, она сразу же полюбилась Гарсиласо. Ревнивица Каталина озаботилась красотой: «глазик» был заключён в медную окантовку. Гарсиласо доставал до него, встав на обитую бархатом скамеечку, и видел святая святых короля через изумруд в головном уборе Пречистой Девы. Гарсиласо уже успел перетащить в убежище несколько своих книг, запас свечей. На маленькой скамейке лежало покрывало, подбитое волчьим мехом. Эта скамейка, стол и стул, вот и всё убранство комнатки. Гарсиласо еще тогда оставил ключ в скважине. А ведь это Райнеро вскрывал замок, поддавшись на уговоры «малявки», а потом дал этот ключ и согласился молчать о тайном убежище. И молчал. Как Райнеро удавалось одновременно быть старшим братом, о котором можно мечтать, и страшнейшим из ночных кошмаров, Гарсиласо не знал.
Принц вернулся к столу, посмотрел на стопку из пяти книг. Рядом, приросши к столешнице, стояла чернильница с навеки увязшим в чернилах пером и винные, облепленные паутиной кувшин и кубок. Айруэлская ревнивица не раз строчила за этим столиком гневные письма дамам, заподозренным в кокетстве с герцогом ви Лериа, и пила вино. Принц Рекенья взял в руки верхнюю книгу из стопки.
— Ла мия кара молли, лашате ке ио нон ви май висто... — томик сонетов вольпефоррского поэта Пьетро Феруччо привычно лёг в ладонь. Гарсиласо запнулся на фразе, которую не единожды репетировал перед зеркалом. «Моя дорогая жена, пусть я никогда вас не видел...», обычно за этим следовал комплимент, но в это раз младший принц Рекенья не нашёл слов, кроме тех, что заучивал: — Пусть я никогда вас не видел, но я надеюсь, вы будете верны мне... — как будет по-вольпефоррски «верность»? «Федельта». Его жена будет счастлива, пусть и в чужой стране. Он не допустит, чтобы она страдала, как госпожа Диана...
Гарсиласо не знал, насколько сносно звучит его вольпефоррский, но у него было ещё полгода, чтобы довести владение языком до совершенства. Жену для младшего брата тоже выбирал Райнеро. Вольпефо?ррская принцесса Бья?джа Джуди?ччи приветливо смотрела со своего портрета, оставшегося в королевском дворце в столице. Когда Гарсиласо глядел в ответ, то глупо улыбался. Она была красива. Невероятно красива. Правда, на собственном «сватовском» портрете Гарсиласо тоже получился красивым, даже старше на несколько лет, но почему-то верилось, что в случае Бьяджи Джудиччи художнику не пришлось лукавить. Весной принцу исполнится двенадцать, весной он впервые встретится со своей женой, которой уже исполнилось восемнадцать. Раньше Гарсиласо нравилось думать, что они могли бы вместе читать, гулять по патио, он и его такая красивая жена, а Райнеро бы завидовал. Сейчас за свою глупость приходилось краснеть. Если девушка не вскрикнет от ужаса, заметив его косые глаза, а потом не сбежит от мальчика-мужа после первого же совместного дня, это можно будет считать победой.
Из волнений о пока ещё далёкой весне Гарсиласо выдернул женский возглас. Принц подскочил на скамейке, захлопнул томик сонетов, будто читал запрещённую церковью книгу. Розамунда Морено гневно отчитывала кого-то в кабинете отца, этот высокий прохладный голос не спутать ни с каким другим.
— ... на грани смертельной глупости! Вы слишком мягкосердечны, герцог.
Гарсиласо отложил книгу. Что ж, сегодня он так долго молил Пречистую Деву об отпущении грехов, что этот грешок она ему точно простит. Принц придвинул скамейку к стене, забрался на неё с ногами и припал к отделанному медным ободком глазку. Металл холодил веко, сквозь чуть помутневшее стекло проступили фигуры трёх людей в чёрных траурных одеяниях. Их обступал серый камень комнатных стен, угрюмость которого ни скрасила ни мебель красного дерева, ни тапестри, ни королевский герб над креслом короля Франциско.
— Сеньора, общение с вами исцеляет этот мой недуг, — от баритона Донмигеля равно сходили с ума и придворные дамы госпожи Дианы, и кухарки, а нахождение по правую руку короля делало его первым человеком в королевстве. — Сами видите, доказательств у нас нет и взять их неоткуда, Котронэ упёрся, и ничто не заставит его запеть по-другому. Ну, не пытать же его.
— Довольно! — Франциско Рекенья, король Эскарлоты и Апаресиды, восседал в кресле, широко расставив толстые ноги, сжав сардельками пальцев подлокотники в форме вороньих голов, выставив вперёд голову с жёсткой угольно-чёрной гривой. При его виде Гарсиласо вспоминал хроники о вожде полудиких племён, объединившем те в Эскарлотское королевство. Вождь с аппетитом вгрызался в сырые, ещё дымящиеся сердца врагов, а тела их сбрасывал в яму со змеями. — Что доносят отряды, Мигель?
Канцлер Эскарлоты чуть наклонился в сторону донны Розамунды Морено, обратил к ней длинный, немедля отбросивший тень нос, будто чего-то от неё ожидая.
— Насмотрелись на Котронэ в его фиглярстве? — Розамунда Морено за раз нарушала несколько правил тексиса для эскарлотских дам: говорила со странной неторопливостью, держалась с возмутительной вольностью. Она занимала привычное место слева от королевского кресла, положив бледную руку на край округлой спинки. Гребень в её мантилье на целый палец превышал дозволенную высоту, а рука в любой миг была готова забраться на громаду плеча короля Франциско. Госпожа Диана её ненавидела. — Отчитайтесь перед королём в сводках от поисковых отрядов.
— Отряд, что выехал за Райнеро Яльте через Апельсинные ворота, бесследно исчез. Вероятно, на него напали блаутурские разъезды. Три отряда патрулируют выезды внутрь страны. — Канцлер завёл руки за спину и согнул их в локтях, на которых протёрся чёрный бархат колета. И почудилось, что круги под близко посаженными глазами проступили ещё явственней, нос заострился, согнулся клювом, по обыкновению подхватывая настроение хозяина. Сейчас это был совсем не тот Донмигель, у которого для младшего принца всегда находились леденец и доброе слово. Знатный дон, что служил у короля около десяти лет, пройдя за это время путь от воспитателя принцев до великого канцлера, и к тридцати пяти годам имел абсолютно всё, о чём можно было мечтать. Теперь же то, что он делал во имя Эскарлоты, могло пойти прахом. Ведь он своими руками взрастил демона, не учуял столь внушительным носом запах неверной крови. — Я отписал в столицу герцогу ви Ампурия. Наместник узнает то же, что и другие: ваше величество повздорило с престолонаследником, и своенравный принц спешно уехал из Айруэлы в неизвестном направлении. В случае появления его высочества в столице герцогу ви Ампурия предписано задержать его и поместить в башне святой Эухении.
— Юлишь, Ита! — король Франциско обрушил кулак на воронью голову.
Канцлер не побоялся наклониться к его величеству, и Гарсиласо напряг слух, чтобы расслышать его:
— На главной площади в деревеньке Нарреха были найдены мёртвыми шестеро солдат из городского гарнизона, которые составляли отряд герцога ви Куэрво. Мои люди, прочёсывая окрестности, подобрались к самым горам. Ваш приказ — и они заберутся ещё дальше. Вступим в переговоры с Блаутуром, если окажется, что беглецы восполь… — остаток реплики погас в раскате рёва, что исторг дважды обманутый король.
Сердце подпрыгнуло и застучало где-то в ушах, руки соскользнули с выступающего камешка в стене, скамейка дрогнула под ослабшими ногами. С трудом удержав равновесие, Гарсиласо с опасением взглянул на глазок в медной окантовке. За ним явно разыгрывалось нечто ужасное…
Кресло под королём Франциско ходило ходуном, он пытался выбраться, чтобы пуститься по кабинету косматым, почерневшим ликом штормом. Но подлокотники в форме вороньих голов смыкались по обе стороны его зада и, кажется, были куда более надёжной преградой, чем белая рука Розамунды Морено, соскальзывающая с его плеча.
— Мразь! Дважды! Изменник! Я выпотрошу его! Этими вот руками! Он ещё учует запах своих горелых кишок!
А ведь первым открытием для младшего принца стало блозианское милосердие отца, в ночь смерти королевы проявленное к другу, что страшно предал. Вторым открытием оказалась способность у госпожи Дианы кого-то любить…
— Я сама дам вам щипцы, которыми вы сожмёте его сердце с тем, чтобы положить на жаровню, но сейчас, умоляю… Вас может хватить удар!
Младший принц, конечно, был при дворе только тенью, но тень просачивалась повсюду и ловила шепотки, смешки, вздохи в адрес Рамиро ви Куэрво, «благороднейшего и совестливого до пресноты». До того, как исповедь королевы разоблачила его, он слыл настоящим другом короля и хорошо относился к Райнеро, брал на столь желанную тому войну… И он нанёс королю удар в спину, и тому теперь, должно быть, очень больно.
Крики в кабинете звучали тише и реже, отец оставил затею выбраться из кресла и сел, сгорбившись, поникнув мохнатой головой, позволив белой руке Розамунды Морено гладить громаду плеча. Справа вновь оказался Донмигель, руки он заложил за спину, а носом сник в знак уважения к королевскому горю.
Гарсиласо мигнул. Представил, как его жена, невольно подражая свекрови, родит первенца не от него. Он же малявка. Заморыш. Какой из него отец. К весне он не сильно изменится. В свои одиннадцать он выглядит на девять, и чудо, если подрастёт через год-другой. Он не так давно узнал, что мужчины делают с женщинами, когда задёргиваются парчовые занавеси вокруг кровати. Узнал, случайно став свидетелем сцены любви Райнеро и матушкиной фрейлины, которые и занавеси задёрнуть не удосужились…
— Я допустил его побег! — от стона раненого зверя по спине пробежали мурашки, но Гарсиласо все равно припал к глазку. — Этот демон в одиночку взял самые укреплённые ворота Айруэлы! Он вернётся и убьёт его…
Донмигель склонился к королю, взрезав носом пропитанный отчаянием воздух в пиетре от его виска:
— Кого, мой король?
— Моего сына! Мигель, где сейчас Гарсиласо?
