Воеслав прекрасно знал, что многие бояре, особенно из ближнего окружения его отца, не просто недолюбливают его, но и боятся. Ничего удивительного в этом не было – младший сын велегостицкого князя был упрям, резок и мог кому угодно высказать в лицо всё, что думает. Нужно ли говорить, что его слова редко оказывались приятны степенным боярам, привыкшим считать себя почти непогрешимыми. Из всех бояр разве что Вершень подозревал, что эта резкость княжича – не что иное как способ защиты. Что ещё мог Воеслав противопоставить высокомерной снисходительности бояр («Молод ещё, что с него взять!»), холодноватому равнодушию отца (князь отдавал предпочтение старшим сыновьям), завистливой неприязни братьев, не желавших простить, что он превосходит их удалью и воинским умением?.. Впрочем, при необходимости Воеслав мог быть просто-таки образцом спокойной сдержанности и вежливости. Но даже его кормилец Вояр порой разводил руками, не представляя, чего ждать от княжича в следующий момент.
Все эти мысли промелькнули в голове боярина, пока он вслед за княжичем поднимался по лесенке в горницы. Сейчас он точно так же не знал, что услышит от Воеслава. Только что на дворе он был холодно-насмешлив с боярином Милованом, но спокойно и даже уважительно говорил с оружейником. Как знать, каким княжич окажется с ним?..
Войдя в горницу, Воеслав кивнул на лавку:
– Садись, боярин. Хоть словом перемолвимся, покуда никто не тревожит.
Сам он тоже присел к столу, опустив подбородок на переплетённые пальцы. С самого его возвращения им не удавалось выкроить время для разговора. А поговорить было нужно. Княжич догадывался, что неспроста Вершень оказался здесь.
Отрок притащил кувшин с мёдом, два серебряных кубка, расставил на столе. Кивком отослав его, княжич негромко спросил:
– Что в Велегостье нового?
– Да что… Кто тогда в середине кресеня в Велегостье вернулись, всех перебулгачили. Князь думных-то бояр раз пять, поди, созывал.
– И что надумали? – Воеслав казался рассеянным, голос его звучал равнодушно, словно о делах в стольном городе он расспрашивает просто из вежливости. Однако взгляд его оставался твёрдым и пристальным. – Небось, присоветовали батюшке в случае чего от всего отпираться – дескать, не посылал никого, сам я в набег сорвался?
В голосе его промелькнула невесёлая усмешка. Боярин растерянно сгрёб бороду в горсть:
– Ну… Было такое… Сам, чай, ведаешь – батюшке твоему нынче открытые раздоры со светлоярицким князем не ко времени…
– Не оправдывайся, боярин, – княжич махнул рукой. – Я не только это ведаю. Ещё и то, что в Велегостье я многим что кость в горле. Только рады были бы, коли я не вернусь.
– Ну, о многих не мне судить, – развёл руками Вершень. – Сам же видишь, князь меня сюда отправил. Я уж думал, коли никаких вестей не будет, купцом срядиться да в этот их город… Журавец, что ль…
– Узнали бы тебя, – усмехнулся Воеслав. – Там брат князя светлоярицкого был. Помнишь, годов пять тому к нам приезжал? О чём-то они с отцом сговаривались ещё – о замирении, что ли… Меня он сразу признал.
О многом княжич не собирался говорить Вершеню. Например, о том, что в действиях князя было явное противоречие: открытые раздоры со светлоярицким князем в его планы не входили, но при этом он всё же снарядил этот поход, и сына туда отправил, да ещё несколько раз напомнил, что присутствие Воеслава должно оставаться для всех тайной – из воинов, участвующих в этом, многие даже не знали его в лицо... Странного и труднообъяснимого хватало, но Воеслав решил до поры помалкивать об этом, чтобы прежде как следует всё обдумать.
Странно, но, как и Молнеслав, он не испытывал настоящей вражды к своему противнику. Наоборот, раденический княжич понравился ему своей спокойной открытостью и прямотой. Воеслав помнил и то, что их погибших положили на один погребальный костёр с раденичами. Такой поступок полностью соответствовал его представлениям о воинской чести и вызывал искреннее уважение к Молнеславу, и княжич даже немного жалел, что им не выпало случая поговорить толком. Но было ли этого довольно для прекращения давней вражды?..
***
Вскоре после отъезда войнарических пленников Молнеслав засобирался в Светлояр. В округе всё было тихо, и он мог со спокойной совестью вернуться к отцу. Вместе с его дружиной уходила и сотня Каменца. Яромир со своими гридями и воевода Лютобор решили на всякий случай задержаться в Журавце – мало ли что! Посадник Розмысл был рад, что хотя бы княжич уезжает, хотя остающиеся его отнюдь не радовали.
А Молнеслав, отъехав от Журавца, вскоре начисто позабыл о посаднике, не без оснований полагая, что об этом и без него есть кому позаботиться. Сейчас его больше занимало другое.
Словно угадав его мысли, Преждан негромко заметил:
– А в самую пору мы выехали. Как раз на Перунов день дома будем. Ежели, конечно, по дороге нигде задерживаться не станем.
Взглянув на него, Молнеслав улыбнулся:
– Нет уж, чем быстрее доберёмся, тем лучше!
Вечером дружина остановилась на отдых на просторной луговине над Заболонью. Погода стояла ясная и тихая, ничто не предвещало дождя, поэтому раскидывать шатры не стали. Гриди чистили коней, умывались; расторопные отроки уже тащили дрова, котлы, доставали всё, что требовалось для похлёбки…
После ужина кое-кто улёгся спать сразу, другие беседовали; кто-то бродил от костра к костру, перекидываясь с товарищами словечком-другим то здесь, то там. Преждан и Твердята, не сговариваясь, отправились проведать Громобоя.
Хотя вчерашний кузнец и сумел за короткое время вполне поладить с гридями из сотни Каменца, его обычная сдержанность никуда не исчезла, и сейчас он сидел у костра, молча глядя в огонь. «Соколы» так же молча устроились рядом с ним.
Поодаль, у соседнего костра кто-то заговорил о Посвящении, к которому наверняка уже вовсю готовятся отроки, оставшиеся в Светлояре. Видимо, и Громобой думал о том же, потому что чуть повернул голову, прислушиваясь к разговору. Потом подбросил в огонь несколько веток и негромко заметил:
– По хорошему-то, я ведь Посвящения не проходил.
– Тебе в том нужды нет, – откликнулся Преждан. – Ты воинский пояс от самого Перуна получил, да и право носить его уже в бою доказал.
Твердята кивнул:
– Уж коль княжич тебя без раздумий гридем признал, так другие и подавно с тем спорить не станут.
Ещё некоторое время все трое молча сидели у огня, наблюдая за его причудливой пляской. У соседнего костра тем временем кто-то гадал, как князь и воеводы решат дело с отроками, которые участвовали в этом походе: пройти полагающиеся испытания до Перунова дня они никак не успеют, а значит, им придётся ожидать своей очереди ещё целый год, если только князь не рассудит иначе. А если иначе, то как: засчитает этот поход за выдержанные испытания или же назначит время, когда они пройдут всё как полагается?..
Через некоторое время Преждан поднялся и, ободряюще хлопнув Громобоя по плечу, направился к своим. Вместе с ним ушёл и Твердята.
Наутро дружина продолжила путь.
***
Старая княгиня со вздохом отложила рукоделие. Больше месяца не было известий о её младшем внуке – княжиче Воеславе. Хотя по Велегостью ходили слухи, что во время очередного похода княжич то ли погиб, то ли попал в плен, но точно никто ничего не знал. Впрочем, князю Властиславу наверняка что-то было известно – за последнее время он несколько раз собирал бояр и о чём-то с ними совещался. Однако делиться этими знаниями с матерью он не спешил. Но вздумай кто-то пенять ему на это, князь с чистой совестью ответил бы, что не желает раньше времени тревожить её, пока ничего толком не известно.
Глядя в оконце на собирающиеся над крышами теремов детинца тучи, княгиня Хедвига вспоминала всю свою долгую жизнь.
Противостояние между войнаричами и их северными соседями, называвшими себя sjomann [1]
Закрыть
– «люди моря», длилось не годы и даже не десятилетия – ему минуло уже никак не меньше трёх сотен лет. Периоды более или менее длительных перемирий сменялись очередными вооружёнными столкновениями, через какое-то время вновь затихавшими. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы князь Воеслав Ратиславич не сумел всё же заключить с северянами мирный договор. Уж как ему удалось склонить к этому не слишком-то сговорчивых соседей, пожалуй, только боги и знали. Однако задумка удалась. Более того, чтобы скрепить эти отношения, сам конунг предложил свою дочь в жёны княжичу, а сын конунга женился на племяннице князя – дочерей у него не было. Хедвига, и сама воительница разве что немногим хуже брата, поначалу была против такого решения проблемы. Но отец её и слушать не стал. Впрочем, познакомившись с женихом, она уже не возражала против этого брака – удалой, решительный и неглупый княжич Бранеслав пришёлся ей по душе.Название северных соседей росавичей образовано от норвежских слов sjo – «море» и mann – «человек». Буквально означает «люди моря».
Вместе с юной Хедвигой в Велегостье пришёл отряд воинов – её личная дружина. Большинство их так и осели в здешних местах, обзавелись семьями. Сейчас, годы спустя, уже их дети и внуки служили князю и его сыновьям.
Трёх сыновей послали норны Хедвиге и Бранеславу. Правда, младший оказался слабеньким и болезненным и умер, не дожив до воинского посвящения. Зато старший – Ратислав – был гордостью родителей: решительный, твёрдый, приветливый с окружающими, он мог со временем стать отличным князем… Не случилось. В один из ясных, но ещё морозных дней ранней весны княжич шёл по тропинке над едва вскрывшейся рекой. Как вышло, что он оскользнулся – не сумел бы ответить никто даже из шедших рядом. Только короткий вскрик – и всё… Росава, ворочавшая тяжёлые льдины, поглотила парня без следа. Единственным наследником остался их средний сын – Властислав. Ни Бранеслава, к тому времени уже князя, ни его жену это не обрадовало. Властислав не унаследовал ни удали отца, ни отваги и решительности матери. Нет, трусом или слабохарактерным он отнюдь не был, но его разумная осторожность слишком уж не походила на то, чего ждали они от сына.
Время шло. У Властислава один за другим родились два сына. Третий появился на свет в самый Перунов день, когда над землёй вовсю гремела гроза. Роды у княжны Любиславы оказались на редкость быстрыми, младенец появился на свет прежде, чем прибежала отошедшая всего-то ненадолго бабка-повитуха. Потому первым, кто увидел новорожденного, оказался случившийся на княжеском подворье старший волхв из Перунова святилища – он-то и отнёс княжну, у которой внезапно начались схватки, в приготовленную ещё накануне баню.
Выйдя вновь на двор, волхв осенил себя знаком Перуна и направился в палаты.
– Что скажешь, волхве? – взглянув на вошедшего, негромко спросил князь. – С добрыми ли вестями?
– Сколь добры мои вести – про то суди сам, – откликнулся тот. – Третьего внука послали тебе боги. Нелёгок будет путь его, но славой увенчан. Сам Перун станет направлять и оберегать его, как когда-то и отца твоего. Видно, не все земные дела успел завершить Воеслав Ратиславич, коли отпустили его боги из Ирия, в меньшом твоём внуке воплотив.
– Ну, коли так, то и зваться ему Воеславом, – приговорил князь.
Уже несколько лет спустя стало ясно, что, если и не новое земное воплощение, то сходство между младшим княжичем и его прадедом уж точно есть. Воеслав был упрям, дерзок, однако князя и княгиню искренне уважал. Дружбы с братьями у него не сложилось, их он частенько задирал, доходило и до драки, и разнимать забияк порой приходилось самому князю. А вот особой любви к отцу у Воеслава не было, хоть юный княжич и проявлял должное почтение к нему.
Княгиня сама немало занималась с младшим внуком, как-то сразу выделив его из троих. От неё Воеслав научился северному языку, узнал обычаи и предания её родины. Обучение его воинскому делу и всему, что подобало знать и уметь мужчине, князь поручил сотнику своей дружины, на которого полностью полагался. Впрочем, нередко и сам он, взяв в руки меч, занимался с внуками.
Князь погиб в бою с твердичами, когда Воеславу не было ещё полных двенадцати. Эта потеря ещё больше сблизила княгиню и её младшего внука.
Однако после Посвящения характер Воеслава заметно изменился. И без того не слишком приветливый и ласковый, княжич стал ещё резче, вспыльчивей. Порой настроение его менялось совершенно неожиданно. Княгиня Хедвига, которая ещё при жизни мужа стала частой гостьей в святилище Перуна, иной раз, тревожась, жаловалась верховному волхву – Правеню:
– Коли это новое земное воплощение Воеслава Ратиславича, с чего бы такие перепады? Князь, сколь мне помнится, никогда таким не был…
– Да ведь мы с тобой, княгини, молодым его не знали. Я всё же моложе его годков на десяток. А ты уж взрослой сюда приехала, когда он уже остепенился…
– Ох, не знаю, – качала головой княгиня. – Тревожно мне. Да ещё чародеи эти, которых сын мой при себе завёл…
Правень, опираясь на посох, задумчиво кивнул. Он знал трёх чародеев, что, явившись неведомо откуда, прижились при князе Властиславе. Жили они обособленно, получив в полное своё распоряжение целиком всю северную вежу [2]
Закрыть
княжьего подворья, общения с волхвами всех велегостицких святилищ словно нарочно избегали. Это не мешало многим велегостинцам не любить и откровенно побаиваться их, хотя вслух об этом никто и никогда не говорил. Княгиню Хедвигу чародеи старательно избегали; старшие княжичи, хоть и не слишком их жаловали, но и уходить от общения не стремились, зато Воеслав при встречах как-то разом подбирался и, если так можно сказать о человеке, ощетинивался. Сама княгиня Любомира порой жаловалась, что после общения с чародеями чувствует себя больной и усталой. Однако князь то ли ничего не видел, то ли не хотел видеть…Вежа – башня.
Припоминая всё это, старая княгиня сидела в кресле у окна. Наконец она решительно поднялась, приказала подать сапожки и плащ и, одевшись, вышла на гульбище [3]
Закрыть
, опоясывавшее терем. Ей хотелось ещё раз наведаться к Правеню – разговоры с ним успокаивали и хотя бы отчасти разгоняли тревогу княгини. Спускаться во двор она, впрочем, не спешила – там царила суета, обычно предшествующая отъездам князя на ловы
[4]
Гульбище – крытая внешняя галерея здания.
Закрыть
. Ловы – охота.
Именно в это время в воротах показался запылённый всадник. И сам он, и его конь выглядели утомлёнными – видно, долгий путь остался за плечами. Всадник оглядел двор, окликнул первого попавшегося на глаза гридя:
– Князь где?
– Да вон! – тот кивнул на крыльцо, на которое как раз вышел Властислав.
Приезжий спрыгнул с коня и приблизился к крыльцу, кланяясь князю.
– Что там стряслось? – повелительно, однако не скрывая недовольства спросил тот.
– С вестью к тебе, княже! Княжич Воеслав в Еловце ныне, сказал – в Велегостье покуда не поедет. В полоне они с Сувором Добронежичем были, а после вдруг отпустили их. Воевода в Еловце не задержался, сюда едет, и с ним те, кто там уцелел. Денька через три доберутся – они не больно шибко едут, а я к тебе с вестями спешил.
– Ну, добро, коли так! – Властислав коротко кивнул и тут же выбросил услышанное из головы, прикрикнув на кого-то. – Ну, долго вас ждать? Заснули там?
