В свободное от занятий время они втроём бродили по окрестным лесам, и вот здесь уже Громобой частенько что-то показывал и рассказывал – выросший в лесном займище, лес он знал отлично, неплохо разбирался в том, что там росло.
В отличие от других святилищ, куда люди приносили дары, часть которых, понятно, шла на прокорм служителей, здесь сторонних людей не бывало. А потому здешним волхвам приходилось самим себя обеспечивать. Если пройти вдоль ручья, бравшего начало в озере неподалёку от святилища и прокладывавшего себе дорогу через заросли к реке, то примерно в сотне шагов от подножия холма можно было обнаружить огороды. Здесь росло всё, чем не мог снабдить людей лес: морковь, репа, капуста… От лесных воришек грядки защищал плетень, усиленный наговором. В стороне, на другой полянке, паслось небольшое стадо коров и коз. В обычное время они давали волхвам молоко и мясо, а в велики дни из них же выбиралась подходящая жертва.
Волхвов в святилище жило двенадцать, Дубрень был тринадцатым. И, хотя по возрасту он годился остальным в деды, а то и прадеды, но сохранял всё же и живость мысли, и твёрдость рук. За меч он, правда, давно уже не брался, однако двигался легко и уверенно, и трое друзей догадывались, что из своего воинского прошлого он не забыл ничего.
На самом деле обучаться именно здесь, вдали от тревог и забот обычной их жизни, оказалось куда легче, чем в Перуновом святилище в Белозаводи. Именно потому, что здесь не нужно было думать о вещах, не касающихся учёбы: кого из гридей куда отправить, с кем и о чём поговорить, как разобрать чей-то спор… О стороннем думали разве что вечерами, сидя у костерка или укладываясь спать. И чаще всего этим сторонним были оставшиеся в Журавце жёны. Все трое скучали по ним, хотя вслух в этом не признался бы ни один.
То, чему обучал их Дубрень, раскрывало перед ними доселе неведомый мир. Они научились видеть знаки без всяких заговоров, чувствовать и распознавать чары и волшбу. А вечерние разговоры у костра как-то исподволь заставляли внимательнее прислушиваться друг к другу. Это не мешало им порой спорить до хрипоты, но в конце концов всё же приходить к согласию. Не раз и не два всем троим казалось, что они не учатся новому, а просто вспоминают то, что знали… когда-то, давным-давно…
Дубрень наблюдал за учениками с нескрываемым удовольствием. Они напоминали ему времена, когда он сам был таким. Вот так же они сидели здесь, у подножия Перуновой горы, спорили, делились своими думами… А Воеслав и в этом, новом воплощении остался всё тем же – с виду сдержанный, порой холодноватый даже, а внутри пламя палючее… впрочем, может и к лучшему. Дубрень тревожно нахмурился, вспомнив, что его ученикам с чужой волшбой столкнуться придётся не через год, не через два – едва вернувшись отсюда к своим дружинам. И ведь знают, сдаётся, откуда эта паутина колдовская тянется. И сил не пожалеют, чтобы её порвать.
А время летело, и всё ближе подходил Перунов день.
***
В Еловце, казалось, не происходило вовсе ничего. Посадник и бояре, конечно, были удивлены, обнаружив, что княжич с молодой женой и часть его дружины куда-то уехали. Однако такое и раньше случалось не раз и не два – княжич приезжал и уезжал, когда считал нужным. Потому особо задумываться об этом никто не стал.
Княгиня Хедвига оставалась в Еловце и жила, в общем-то, почти так же, как привыкла в Велегостье. Она то гуляла, то проводила время со здешними боярынями, которые охотно приходили поговорить и посоветоваться с ней. Вечера и дождливые дни княгиня коротала за рукоделием. Иногда, тоже как в Велегостье, она наведывалась в святилище Перуна. Здешние волхвы помнили её ещё по прежним временам, так что она всегда была здесь желанной гостьей, которой всегда были рады.
Червень шёл к середине, когда в Еловец приехал боярин Вершень Благомирич. Князь не без умысла отправил сюда именно его, зная, что с ним Воеслав худо-бедно находит общий язык. Кого-то другого княжич, пожалуй, и слушать бы не стал, а князь не прочь был уговорить сына вернуться. Сейчас, когда старший из княжичей был неведомо где, а средний который год обитал у своего тестя, князь Властислав неожиданно для самого себя забеспокоился, сам не зная о чём. Ну, а заодно боярину даны были и ещё кое-какие поручения.
Княгиня встретила гостя приветливо. Однако напрасно боярин искал взглядом княжича. Хотя рядом с княгиней были гриди Воеслава во главе с Ратшей, обычно неизменно сопровождавшим княжича, но его самого видно не было. Однако сразу заговаривать о делах боярин не стал.
Лишь вечером, когда сидели за пиршественным столом, Вершень всё же спросил, куда девался Воеслав.
– По своим делам отправился, – спокойно ответила княгиня.
Расспрашивать о подробностях Вершень не стал. Ясно было, что если княгиня и знает что-то, то рассказывать всё равно не станет.
О поручениях князя он заговорил на следующий день. Первое – убедить Воеслава вернуться в Велегостье – пока откладывалось на неопределённый срок, потому что никто не знал, когда княжич снова появится в Еловце. Другое поручение касалось выяснения, куда же исчез княжич Буеслав. Однако и тут боярина ждала неудача. Ему рассказали, что в середине травеня Буеслав побывал здесь, потом повёл своё войско к раденичам, был разбит, но куда отправился после этого – не знал никто. Услышав об этом, Вершень развёл руками и вздохнул:
– Ну, видать, не судьба даже узнать что-то… Как и в Велегостье вернусь, не ведаю. Князь-то не обрадуется такому…
– А ты не спеши, боярин, – спокойно посоветовала княгиня Хедвига. – Глядишь, Воеслав вернётся, хоть с ним поговоришь, а тогда уж и в обратный путь.
– И то, – откликнулся Вершень. – Подожду, вдруг да со временем чего новое узнается.
Ни ему самому, ни его гридям даже в голову не пришло расспрашивать Ратшу и его парней, знали – от этих не добьёшься ничего. Теперь оставалось только ждать, когда вернётся в Еловец Воеслав.
***
Вечером накануне Перунова дня трое побратимов сидели у озера, утомлённые всем, что пришлось делать в этот день. Бережок, где они устроились, был обращён в подзакатную сторону. С этой стороны к холму, на котором стояло святилище, примыкали озёра, и как раз напротив трёх побратимов расстилались зеркала чистой воды, перемежавшиеся с островками камыша. От кромки леса, за которую опускалось солнце, до самого холма протянулась золотисто-алая дорожка. Воздух казался плотным, как будто даже звенел на пределе слышимости.
Глядя на закат, Громобой словно бы между прочим проронил:
– Гроза ночью будет...
– Так самое время – Перунов день завтра, – откликнулся Молнеслав.
Ещё какое-то время все трое молчали. Потом Воеслав негромко спросил:
– Что с обрядом-то решать будем? Завтра бы в самый раз.
– А чего решать-то? – искоса взглянув на него, Молнеслав недоуменно приподнял бровь. – Делать надо.
Громобой согласно кивнул. Проведя здесь, в святилище, целый месяц, они и без всякого обряда чувствовали себя братьями, понемногу начинали понимать друг друга с полуслова, а то и вообще без слов. Обряд мог лишь закрепить эти отношения.
– Тогда пошли к Дубреню, – легко вскакивая с травы, предложил Воеслав.
– А чего идти, – тоже поднявшись, отозвался Громобой, – он сам сюда идёт.
Оба княжича вслушались в окружающее, как их учили, и тоже почувствовали приближение волхва. Когда Дубрень словно возник из ничего в нескольких шагах от них, все трое стояли, обернувшись туда, откуда он появился. Окинув их взглядом, волхв удовлетворённо наклонил голову и улыбнулся:
– Что ж, первое испытание вы выдержали.
– Испытание? – они переглядывались в некотором недоумении.
Дубрень кивнул:
– Да. Вы научились понимать друг друга, быть единым целым.
Воеслав негромко проговорил:
– Если это первое испытание, значит, должны быть и другие?
Всем троим пришла в голову одна и та же мысль: испытания обычно предшествуют Посвящению. Волхв вновь кивнул:
– Верно. Для вас пришло время Посвящения. Прошлое сделало вас воинами. Это поможет соединить вашу силу с силой знака. Два оставшихся испытания вы пройдёте завтра. Одно для вас привычное – бой, да только не один на один с противником, на сей раз посложнее будет. Вы втроём против двенадцати. Как это будет – расскажу завтра. Ну, а третье испытание… Придёт его черёд – узнаете. А про обряд, – он вновь обвёл взглядом всех троих, – поговорим завтра в святилище.
Дубрень ушёл, а трое вновь устроились на берегу. Сосредоточенно обдумывая услышанное, Молнеслав проронил:
– Здешние волхвы и по одному противники очень серьёзные…
– Значит, надо сделать так, чтобы свести их превосходство на нет, – откликнулся Воеслав.
– Если держаться вместе, они будут мешать друг другу, – негромко заметил Громобой.
– Так и сделаем, – кивнул Воеслав. – А то и местами будем меняться, чтобы их с толку сбить.
Ему вспомнилось то, чему учил его родичей-северян старый воин, когда-то пленником попавший в земли sjomann. Сам он происходил из какого-то южного племени, родственного росавичам, даже язык в чём-то был схож. То, что он показывал, Воеслава тогда заинтересовало, и кое-чему он успел научиться. Родичи его особого интереса к этому не проявляли, уверенные, что им хватит и того, что они умеют. А двигался старый воин так, словно перетекал с места на место, и все движения у него получались такими же – текучими, словно одно само собой переходило в другое.
Воеслав с лёгкой досадой качнул головой:
– Эх, кабы мне пораньше об этом вспомнить…
– Ты про что? – вопросительно взглянул на него Молнеслав.
– Да поучился пару лет назад кой-каким приёмам боя… они у тех племён в ходу, что на полудень от росавичских земель живут. Завтра бы нам, глядишь, и пригодились…
– А что, может, и впрямь попробуем? – предложил Громобой.
Ещё раз взглянув на клонящееся к закату солнце, Воеслав решительно отозвался:
– Ладно, попытка не пытка. Не получится – будем завтра биться как привыкли.
***
А в Светлояре тем временем волхвы готовились тянуть жребий, чтобы определить, кому в завтрашних обрядовых поединках быть «Перуном», а кому – «Велесом». В последние несколько лет по жребию выбирали только противника «Перуну», которого в обрядовом поединке неизменно изображал княжич Молнеслав. Но сейчас княжича в городе не было, а значит, вместо него предстояло выбрать кого-то из гридей либо из служителей святилища.
Неждан наблюдал за приготовлениями и от души жалел, что ему всего десять – не то что в поединки, даже к обрядам в святилище его пока не допустят. А как было бы здорово… Он закрывал глаза и представлял себя с мечом в руках против… Впрочем, предполагаемый противник виделся ему не человеком даже – каким-то зловредным чудищем. Которое он, разумеется, побеждает и повергает наземь.
Однако мальчишечьи мечты ничуть не помогали ни ему самому, ни князю и волхвам. Забота эта, конечно, была не та, чтобы и впрямь тревожиться всерьёз, да и занимались этим так или иначе каждый год, но и от неё могло зависеть многое. Почтить богов как положено было одной из первейших княжеских обязанностей. Не то, глядишь, и до неурожая или ещё каких напастей недалеко…
Князь Ведислав, призвав на подмогу воевод и старшего волхва Перунова святилища, выбирал, кого из гридей допустить тянуть жребий. Сговорились, что младших, кто в дружине всего пару-тройку лет, трогать не станут – рановато им, пожалуй, в Перуны метить. Оно, конечно, в каждом воине частичка перунова духа есть, да только к нему ещё и умения нужны, да и опыт воинский. Самых старших отправлять на поединок тоже было не с руки – у этих умений да опыта хоть отбавляй, да тяжеловаты уже становятся. В конце концов из тех, кто годился по всем статьям, отобрали десятка два. Вместе с ними тянуть жребий должны были пятеро волхвов.
Гремисвет собрал всех выбранных и увёл с собой. Позже, когда боги изберут угодных им на этот поединок, остальные вернутся в дружинный дом, а волхву придётся забирать уже других – отроков, ждущих Посвящения.
Провожая взглядом волхва, Неждан в который раз страстно желал, чтобы и для него поскорее наступил день, когда он станет наконец воином.
***
Воеслав проснулся первым. Оконце избушки, не закрытое заслонкой, ещё только слегка посветлело, снаружи доносился шум дождя и отдалённые раскаты грома. Поднявшись, он рывком сдёрнул и бросил на лежанку рубаху, потом бесшумно отворил дверь и выскользнул наружу.
С тех пор, как клинок Молнеслава избавил его от науза, гроза уже не приносила ему прежних неприятных ощущений. Наоборот – наполняла бодростью и силой. И княжич охотно раскрывался навстречу могучей стихии.
Струи дождя упруго ударили по плечам. Воеслав поднял голову, прикрыл глаза и некоторое время стоял так. Потом повернулся к озеру, ладонью смахнул воду с лица. Казалось, он вынырнул из озёрных волн, а не просто постоял под дождём. Гроза тем временем уходила, раскаты грома звучали всё тише и глуше. В воздухе разливался свежий бодрящий аромат, мир словно очистился от всего тёмного, отжившего и ненужного.
Спустившись по тропинке к озеру, Воеслав вошёл в тёплую воду, оттолкнулся от дна и неторопливо поплыл в ту сторону, куда уходила гроза.
***
Они молча сидели возле избы, когда появился один из младших волхвов. На плече он тащил не слишком большой, но явно увесистый мешок. Брякнув его наземь, коротко распорядился:
– Надевайте.
В мешке оказались кольчуги – не то чтобы очень уж хорошей работы, но крепкие и вычищенные на совесть. Вместо стёганых подкольчужников к ним прилагались кожаные рубахи, в каких иной раз ходили в бой вои из посадского ополчения.
Все трое, ни о чём не спрашивая, оделись, затянули пояса. Окинув их придирчивым взглядом, волхв кивнул:
– Пошли.
Вслед за ним трое поднялись к святилищу. Дубрень с остальными волхвами уже был там. Сегодня горели все костры, огненным кольцом окружая вершину холма. Волхвы стояли полукругом, двое держали выбранного в жертву бычка. Жестом указав подошедшим, куда встать, Дубрень приступил к обряду.
Когда жертва была принесена и всё должное сказано, волхв обернулся к побратимам:
– Ну, теперь ваш черёд. Сейчас вам завяжут глаза и отведут в лес. Вам нужно будет найти друг друга и вместе вернуться сюда… выдержав по пути бои. Но до тех пор, пока не соберётесь все вместе, вы не должны подавать голоса. И найти друг друга должны до того, как выйдете к озеру.
Трое переглянулись, наклонили головы в знак готовности.
Вместе с волхвами они спустились к берегу. Уже здесь им завязали глаза, заставили несколько раз прокрутиться и, придерживая за плечи, повели куда-то.
Шагая туда, куда направляли его провожатые, Громобой прислушивался к собственным ощущениям. Странно, но он по-прежнему чувствовал, в какой стороне святилище – словно там был какой-то источник тепла и света, притягивавший его. Время от времени провожатые подхватывали его под руки и приподнимали – должно быть, на пути попадались какие-то препятствия вроде ручейков или ещё чего-то. Миновав их, Громобоя вновь ставили на землю и продолжали путь. Так идти пришлось довольно долго.
Наконец они остановились. Громобоя снова заставили покрутиться на месте и лишь после этого сняли повязку. Пока он жмурился, заново привыкая к свету, его провожатые отступили в стороны и мгновенно словно растворились в лесной зелени.
