– Интересно, а с чего это ты взял, что я стану тебе подчиняться?
– А с какой стати я должен подчиняться тебе? – так же напряжённо поинтересовался Молнеслав.
Такое начало уже само по себе не сулило ничего хорошего. Мгновенно вскочив на ноги, Громобой вышел из-за ствола и сразу увидел их. Похоже, ссора была уже в самом разгаре, оба княжича стояли напряжённые, раскрасневшиеся, прожигая друг друга взглядами. Воеслав, жёстко прищурившись, бросил:
– Между прочим, Войнар был старшим из детей Дажьбога и Росавы!
– Эка, вспомнил! Ты сам, что ли, проверял? – парировал раденич.
Неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы не Громобой. Остановившись в нескольких шагах от спорящих, он сумрачно прикрикнул:
– Вы ещё подеритесь!.. Ровно мальцы несмысленные…
На обоих княжичей словно ледяной водой плеснули. Мгновенно умолкнув на полуслове, они воззрились на Громобоя. Да и сам он почувствовал себя как-то странно – до сих пор ему ни при каких обстоятельствах и в голову бы не пришло повышать голос на княжича, да ещё и не только на своего, но сейчас слова сорвались словно сами собой... Повисло молчание. Потом Воеслав вдруг рассмеялся – весело, от души:
– Ну, спасибо Перуну Сварожичу, что хоть один из нас не княжеского роду – голову ясную сохранил.
– Мы ж и впрямь чуть не подрались, – качнул головой Молнеслав. Войнарич взглянул на него, и усмешка его из весёлой вдруг сделалась холодной и жёсткой, а в глазах неожиданно промелькнула боль:
– Ты думаешь, одной дракой обошлось бы?
По спине у Молнеслава пробежал холодок. Ему не требовалось пояснений, но, представив себе, что они снова скрестят мечи, княжич неожиданно для самого себя понял, что вот этого нельзя было допустить ни в коем случае. Он негромко предположил:
– А может, это что-то вроде испытания? Достойны мы или нет?
– Всё может быть... – Воеслав глубоко вздохнул, потом резко тряхнул головой, словно отгоняя неприятные мысли. – Ну, дальше-то пойдём? Или будем считать, что испытание мы провалили, и вернёмся домой?
В глазах его мерцали смешливые искры, и Молнеслав притворно возмутился:
– С какой это стати? Не подрались же?!
– Видимо, надо было... – хмыкнул Громобой.
Воеслав махнул рукой:
– Ладно, на месте стоя никуда не придёшь. Пошли. И вот что ещё... – он неожиданно вновь посерьёзнел, взглянул в глаза Молнеславу. – Пока назад не вернёмся, нам с тобой о своём княжеском роде лучше забыть вовсе.
– Почему? – на лице Молнеслава было искреннее недоумение.
– Да хотя бы потому, что причин для споров меньше будет. Да и потом... Помнишь, что Грозень говорил? Перунов знак – это знак служения Прави. А перед Правью мы все равны. Воины – и только.
Поразмыслив, Молнеслав кивнул. Это действительно было справедливо. К тому же, помня недолгое обучение в Перуновом святилище в Белозаводи, он прекрасно понимал, что это облегчит жизнь не только им двоим, но и Громобою тоже. В конце концов, бок о бок им существовать не день и не два...
Оглянувшись на Громобоя, он неожиданно спросил:
– А в прошлый раз, когда ты в святилище ходил, какое испытание было?
– Да кто ж его разберёт? – пожал плечами гридь. – Я ведь тогда святилище не искал, на охоту шёл… Сряжался на сохатого, да налетел на Хозяина… [1]
Закрыть
Подрал он меня, как и ушёл – не знаю. А вот тропу, какой к святилищу вышел, накрепко запомнил. И ту, что мне волхвы тамошние потом показали, тоже…Существовало поверье, запрещавшее называть животных «истинными» именами, чтобы невзначай не привлечь их к себе. Поэтому у большинства крупных животных были прозвища. Например, лось – сохатый, медведь – Хозяин, косолапый, бурый и т.п. Собственно, и привычные нам названия, скорее всего, являются такими прозвищами, а настоящие за века просто забылись.
– Погоди! Получается, на дорожку в Перуново святилище тебя велесов зверь направил? – с интересом проговорил Молнеслав.
– А чего ты удивляешься? – откликнулся Воеслав. – Мудрость земная от Велеса идёт, а все дороги и тропы у него в кошеле спрятаны. Вот он и наставил на ум, указал дорогу.
Все трое вскинули головы, высматривая ту самую ветку, что должна была подсказать им, куда идти дальше. Это оказалось нетрудно – она заметно выделялась среди остальных. Приметив, куда она указывает, Громобой оглядел заросли и уверенно зашагал вперёд. Оба княжича последовали за ним.
За кустами и в самом деле обнаружилась тропинка. Впрочем, так её можно было назвать лишь с большим трудом – заросла она так, что стала уже едва ли не тенью тропинки. Однако вполне ясно угадывалась среди трав и деревьев.
Идти пришлось не так уж и долго. Тропинка вскоре вывела их к озеру и зазмеилась меж прибрежных кустов, огибая его. А прямо впереди, словно вырастая из воды, встал поросший дубами холм. Кивком указав на него, Громобой негромко проронил:
– А вот и святилище.
***
Их встретили так, словно давно ожидали, и, ни о чём не спрашивая, проводили к Дубреню. При виде волхва Воеслав нахмурился, на лице его отразилось напряжённое стремление вспомнить. Он знал, откуда-то знал этого величественного старца. Вот только – откуда?..
Дубрень, испытующе глядя на него, негромко спросил:
– Нужно ли?
– Да! – ни секунды не раздумывая, решительно откликнулся княжич.
– Вот уж что вовсе не изменилось, так это твоё упрямство, – усмехнулся волхв, но тут же вновь посерьёзнел, легонько пристукнул посохом. – Ладно. Сам решил. Подойди.
Воеслав шагнул вперёд, напряжённый, как изготовленная к стрельбе тетива лука. Молнеслав, чувствуя, что происходит что-то не совсем обычное, сжал плечо стоящего рядом Громобоя. Волхв легонько коснулся лба княжича, глядя ему в глаза. Потом, отступив на полшага, вновь обеими руками опёрся на посох.
– Вспомнил?
– Да, – даже не произнёс, а, скорее, выдохнул Воеслав, и в голосе его было потрясение, с которым он пытался справиться. Дубрень покачал головой; потом окинул взглядом всех троих и кивнул на проход в ограде площадки святилища:
– Пойдёмте. Разговор долгий будет.
Проходя вслед за волхвом внутрь круга, недоступного для простых смертных, они испытывали невольный трепет. Пожалуй, спокойнее всех был сейчас Воеслав, ещё не до конца пришедший в себя.
Это святилище заметно отличалось от всех, какие они знали. Здесь не было тёплой хоромины – только огромный, пятерым не обхватить, дуб, каменное изваяние Перуна у его подножия и ещё один камень – плоский, с углублением в виде чаши, на краю ямы, в которой горел костёр. По сторонам, в трёх шагах от ограды, виднелись ещё ямы, в которых в определённые дни тоже зажигали костры. Сегодня горели лишь два – по сторонам от входа.
Изваяние Перуна, высеченное умелым мастером из камня выше человеческого роста, казалось живым, и всем троим сделалось слегка не по себе под его взглядом. Воины, смело выходившие на смертный бой, вдруг почувствовали себя нашкодившими мальчишками. Молча, подчиняясь жесту волхва, они устроились на траве чуть в стороне от жертвенного камня; сам Дубрень опустился на выступающий из земли могучий корень у ног Перуна. Оглядев воинов, волхв негромко проговорил:
– Прежде расскажите, чему вас Грозень научить успел.
Время от времени переглядываясь и припоминая, они принялись перечислять. И неожиданно для самих себя поняли, что за несколько недель, проведённых в Белозаводи, успели не так уж и мало. Похоже, и Дубрень остался доволен этим, потому что, удовлетворённо улыбнувшись в бороду, заметил:
– Что ж, неплохо… для начала. Но уж поблажек не ждите!
Потом он рассказал им ещё кое-что – по большей части о том, чем для них самих, да и для окружающих, мог обернуться Перунов знак. Получалось, что даже для отмеченного им знак мог стать совсем не безобидным. Впрочем, такое случалось совсем редко, и избежать беды было не так уж трудно. Достаточно всего лишь делать что д?лжно.
Дубрень умолк. Молчали и воины, обдумывая услышанное. Первым заговорил Воеслав:
– Ну, а если с тем, кто знаком отмечен, случится что, если не сможет он назначенное исполнить?
– Бывает и такое, – кивнул волхв. – Вон хоть стрый твой Ратислав Бранеславич… Тоже ведь знак Перунов на челе носил. Погиб – взамен него другой встал. Не каждый знак при рождении получает, бывает, что и воину, не один год в дружине проходившему, он даётся. Уж как да почему – про то ни один волхв не скажет… А что до княжича Ратислава – не сам ведь он в реку упал, ворожба чужая помогла…
– Ворожба… – Воеслав нахмурился и скрипнул зубами. – Даже знаю, чья… Кабы он князем стал, им бы в иные земли убираться пришлось…
– То-то и оно…
Воспоминание о чародеях, прижившихся под рукой его отца, для Воеслава было особенно болезненным. Негромко, но жёстко он обронил:
– Ничего. Придёт время – за всё сквитаемся.
Дубрень с усмешкой взглянул на его товарищей:
– Хоть вы его попридержите, сколь сумеете. Не то ведь наломает дров – после пятеро волотов не разберут.
– Удержишь его… – ответно усмехнулся Молнеслав.
Громобой невольно улыбнулся, представив себе попытку в случае необходимости удержать Воеслава. Да и сам войнарич насмешливо хмыкнул. Потом волхв разом посерьёзнел. Все трое тут же подобрались, разом почувствовав: шутки кончились. Пристально взглянув в глаза каждому из них, волхв заговорил:
– Перунов знак вас вместе собрал, братством связал. Да только побратимов человек сам выбирать волен. Потому вам решать – скрепить ли побратимство ваше, обряд пройдя, или оставить всё как есть. С решением не спешите – времени довольно, да и не гоже такое дело второпях делать.
***
Хотя день выдался богатый на новые знания, отправляться в отведённую им избушку у подножия холма и укладываться спать они не спешили. Шагах в двадцати от избушки нашлось старое костровище. На него натаскали хвороста и разожгли огонь, решив ещё немного посидеть.
Весь вечер Воеслав был ещё молчаливее, чем обычно. Он сидел у костра, подбрасывал в него ветки и смотрел на пламя. Почувствовав пристальный взгляд Молнеслава, он поднял голову, невесело улыбнулся:
– Да всё со мной в порядке… Сам напросился… – и, видя, что раденич не совсем понимает, о чём речь, пояснил. – Уж очень мне хотелось вспомнить, откуда я его знаю… Вот он мне память и пробудил… о той, прежней жизни… Не всю, понятно, так – кое-что…
Молнеслав невольно присвистнул.
Некоторое время они молчали. Потом Молнеслав сказал:
– Одно не пойму – чего с обрядом-то тянуть? Всё же ясно!
Воеслав, покосившись на него, хмыкнул:
– Не так давно кто-то меня в горячности упрекал…
– Боишься, что прежняя вражда оживёт? – Громобой, сидевший по другую сторону костра, поднял голову. Здесь, в святилище, всё было не как дома, и сейчас он в самом деле чувствовал себя равным княжичам.
– Есть такое, – кивнул Воеслав.
Молнеслав пожал плечами:
– С чего бы ей оживать?
Во взгляде и в голосе Воеслава прорвалась затаённая горечь:
– Видно, не бывало у тебя такого, когда долг одно требует, честь – другое, и хоть пополам рвись…
Он стиснул зубы и вновь, не мигая, уткнулся взглядом в костёр. Раденичи переглянулись. Подсев к вновь замкнувшемуся войнаричу, Молнеслав положил руку ему на плечо:
– Помнишь наш разговор зимой, когда из Белозаводи ехали? Ты же сам заметил – год назад, когда мы даже ещё не знали, что связаны знаком, и причины для ненависти были, мы всё равно не смогли ненавидеть друг друга. Так неужели теперь, когда знаем, мы позволим вражде разъединить нас?!
– Мне бы твою уверенность, – не поднимая головы, сумрачно отозвался тот. Потом глубоко вздохнул, тряхнул головой, словно отгоняя тяжёлые мысли. – Ладно. Если до Перунова дня не передерёмся – тогда и об обряде поговорим.
Глава 19
Всем телом налегая на тяжеленное, норовящее вырваться из рук весло, Огнец старался ни о чём не думать, полностью подчиняясь размеренному голосу Хаука, ведущего счёт. Он и раньше знал, что ему придётся учиться управляться с веслом – в дружине у Воеслава это умение было непременным, поскольку то чаще, то реже, но княжич навещал своих северных родичей. Вот только легче от этого не становилось.
Пользуясь тем, что княжич на неопределённое время отправился в святилище, скрытое где-то среди лесов и болот, Хаук занялся обучением тех, кому до сих пор на вёслах сидеть не приходилось. Журавецкий посадник Яромир, поглядев на это, попросил взять в обучение и его гридей – воину никакая наука лишней не будет. Учились, разумеется, не на боевом дреки (тем более что в Журавце, где они коротали время, дожидаясь возвращения Воеслава, такого не было), а на лёгком речном стружке, да и Хаук не особенно перегружал их, однако к вечеру у парней болело, казалось, всё, что только возможно.
Дневная усталость не позволяла заснуть сразу – требовалось некоторое время, чтобы натруженные мышцы могли расслабиться. В такие минуты, лёжа на лавке в гриднице, Огнец вспоминал, как ещё в первые месяцы своей новой, уже не в родном доме, а среди воинов, жизни однажды спросил у Хаука:
– А почему купцы на вёсла сажают челядь, а то и вовсе холопов, а воины гребут сами?
Спросил – и сжался, ожидая, что воин посмеётся над этим вопросом, однако северянин лишь спокойно улыбнулся уголком губ:
– А ты представь именитого купца, сидящего на весле.
Огнец попытался представить и невольно фыркнул – такой потешной показалась нарисованная воображением картинка. А Хаук, вновь посерьёзнев, продолжал:
– Купцы руки натрудить боятся, вот и гребут за них те, кто званьем пониже. Вот только гребцы из челяди да наёмников так себе, а из рабов и подавно. Да и вёсел-то там… Десяток-полтора – не больше. А на боевом дреки людей под сотню, а то и полторы, чтобы две смены гребцов было. Если рабов на вёсла посадить, так для воинов и места не останется. К тому же в море всякое случается, так уж лучше, если можешь положиться на тех, кто рядом.
Сейчас, вспоминая об этом, Огнец и сам посмеивался над своей тогдашней наивностью. За годы, проведённые в дружине, он в полной мере узнал и научился ценить настоящую дружбу, когда на любого из тех, кто рядом, можно положиться как на самого себя. Не зря Воеслав брал в ближнюю дружину лишь тех, в ком был полностью уверен. И то, что Огнец сумел заслужить право быть среди них, уже само по себе значило немало. С того дня, когда он получил воинский пояс, спрос с него стал куда строже – не всё, что мог позволить себе отрок, подобало воину, но теперь в дружине он был равным среди равных. И Огнец готов был сделать всё, что от него потребуют, чтобы доказать, что достоин такого доверия.
***
Учёбу в святилище никак нельзя было назвать лёгкой. Дубрень и в самом деле оказался наставником строгим и требовательным, однако следил и за тем, чтобы они не переутомлялись. Потому трое друзей то слушали его объяснения, то выполняли задания, со многими из которых с ходу справиться оказывалось совсем непросто. В перерывах между этими занятиями, чтобы не терять воинских навыков, брали мечи и выходили на усыпанную песком площадку у подножия холма. Здесь с друзьями обычно занимался кто-то из младших волхвов. Любой из них, окажись в какой-нибудь дружине, без особого труда пробил бы себе дорогу не то что до десятника или сотника, а и до воеводы – видно, служение Перуну накладывало свой отпечаток и на самих служителей. И кое-чему, как замечал Молнеслав, у них не грех было поучиться даже самым опытным воинам.
