Через порог шагнула (а если точнее, почти впрыгнула в избу) Росянка – внучка старой Вихорихи. Та давно уже обучила внучку тому, что знала сама, но только вздыхала, когда речь заходила о том, чтобы Росянка стала её преемницей в лечении недугов, что могли зацепить княжескую семью или бояр. Слишком уж порывистой выросла девушка, а вот терпения, необходимого настоящей зелейнице, у неё словно вовсе не водилось.
Поздоровавшись со всеми, Росянка без промедления принялась сообщать новости.
Старая Вихориха как с начала зимы занедужила, так толком и не могла поправиться, и в последнее время всё чаще заговаривала о том, что княжьей семье нужна новая зелейница.
– Не ты, егоза, – взглянув на внучку, она махнула рукой. Росянка, впрочем, и сама не слишком рвалась браться за это.
Собственно, Ивина уже знала об этом. Несколько дней назад Вихориха присылала Росянку за ней, и две зелейницы долго беседовали. И, поскольку у Ивины хватало лекарских забот в Кузнечном конце, она предложила вместо себя Зоряну. Та, узнав об этом, вскинулась:
– Матушка, да справлюсь ли я?
– Справишься, – уверенно улыбнулась Ивина. – Травы ты лучше меня ведаешь, да и княгине ещё по зиме глянулась.
Росянка, не любившая долго сидеть на одном месте, весело тряхнула растрепавшимися прядями, выбившимися из-под платка, попрощалась и убежала. Ивина проводила её взглядом, подождала, пока дверь за девушкой захлопнется, а потом вновь повернулась к дочери:
– Ты в себе не сомневайся. Тебе благословение берегини помогает, всё у тебя сладится.
– Благословение берегини? – Зоряна удивлённо взглянула на мать.
Ивина кивнула:
– Раньше-то я не говорила – надобности не было… А нынче пора уж тебе узнать…
Она помолчала, собираясь с мыслями, и начала рассказывать.
За год до рождения Зоряны семья кузнеца жила ещё в Журавце. Старшему из их сыновей, Вечерку, едва минула шестая зима, когда в городе невесть откуда появился незнакомец. Поговаривали, что владеет он ведовскими умениями, но точно никто ничего не знал. В свой дом, поставленный на краю пустыря, он никого не пускал и сам ни к кому не ходил.
Зима и весна прошли тихо. А потом вдруг начали вянуть листья на росших возле домов и в окрестностях города берёзах. Лето тогда выдалось жаркое и сухое, дожди шли редко и недолго, однако на других деревьях и кустах это словно вовсе не сказалось. Ивине и в голову бы не пришло связать это с нелюдимым незнакомцем, если бы однажды прибежавший откуда-то Вечерко не рассказал ей кое-что по секрету. Оказалось, неугомонные мальчишки всё же исхитрились подобраться к дому, куда не было ходу взрослым. И в этом доме обнаружили сидящую взаперти в клети девушку.
– Берегиня она, сама сказала! – возбуждённо шептал Вечерко. – Этот, который там живёт, он чародей, поймал её и крылья спрятал. А ей там плохо! Мамань, давай ей поможем, выпустим оттуда!
– Да как же мы её выпустим? – недоумевала Ивина.
– Ну… не знаю… Как-нибудь…
Не сразу, но они всё же придумали, как вызволить пленницу. У Ивины почему-то даже сомнений не возникло, что это и правда берегиня. А раз так – негоже ей взаперти оставаться. Впрочем, такого и обычной девчонке не пожелаешь. Да неведомо ещё, что этот чародей – или кто он там – с ней сделать задумал.
Позже Ивина при всём желании не смогла бы сказать, что они тогда делали. Им помогло то, что хозяин на несколько дней отлучился. А вот как они с Вечерком пробрались в дом, дверь которого была зачарована, как сумели найти в ларях и ларцах лебединое оперенье берегини, а потом ещё открыть замок на клети, где она сидела – этого ни она, ни Вечерко позже вспомнить не могли.
Прощаясь со своими спасителями, берегиня подала женщине деревянный гребень, украшенный вырезанными на спинке берёзовыми ветвями:
– Дочь родится – ей отдашь. Ну, благо вам буди!
Коснувшись рукой оперения, она превратилась в лебедя и через миг растаяла в небе.
Следующие три дня лил дождь, которого до того люди ждали не одну седмицу. После него следы побывавших в доме не нашёл бы и самый умелый чародей. Впрочем, и дом не уцелел – в него ударила молния. Тушить пожар, понятно, никому не пришло в голову. Перун Праведный попусту жечь избу не стал бы.
А ближе к осени Сила перевёз жену и сыновей в Светлояр. И уже здесь в конце весны Ивина родила дочь.
Зоряна изумлённо смотрела на мать. К такому повороту она вовсе не была готова. Громобой, внимательно слушавший рассказ Ивины, задумчиво проронил:
– И опять Журавец…
В самом деле, казалось, что Журавец – это какой-то узел, к которому с разных сторон тянется множество нитей. Но как развязать этот узел и что за всем этим таится, пока оставалось непонятно.
Впрочем, рассказ Ивины не изменил того, чему д?лжно было совершиться. Ещё через пару дней Вихориха прислала внучку уже за Зоряной. Разговор их остался ведом только им, но теперь уже Зоряну при надобности звали на княжий двор. Старая ведунья чувствовала, что силы её иссякают и она не то что другим – себе не способна помочь. Но теперь нашлось кому заменить её.
Хотя Медвежий велик-день и миновал, зима не спешила уходить. Лёд на Заболони пока ещё держался, разве что потемнел да кое-где поверх него поблёскивали лужицы. Солнце пригревало уже совсем по-весеннему, понемногу растапливая наметённые зимними вьюгами сугробы, но люди всё же не спешили расставаться с санями и дровнями.
Громобой и Твердята неторопливо шли по берегу Заболони. Ни один из них не ответил бы, с чего вдруг их потянуло сюда именно сегодня. За полгода знакомства они научились понимать друг друга даже без слов, потому шли молча, лишь изредка перебрасываясь несколькими словами.
На льду Заболони, на накатанном за зиму пути показались дровни, которые тянула усталая лошадёнка. Вглядевшись в седоков, Громобой с удивлением узнал сестрёнку и её мужа. Твердята, тоже помнивший их по прошлому лету, удивлённо вскинул брови. Переглянувшись, гриди торопливо спустились по взвозу на лёд. Горята, заметив их, натянул поводья. Лошадёнка покорно стала. Синичка, увидев брата, попыталась выпутаться из овчин, в которые была закутана. Впрочем, даже и они не могли по-настоящему скрыть её заметно округлившийся живот.
– Ума вы решились – нынче в путь пускаться? – нахмурился Громобой. Он, конечно, не был ведуном, но понимал, что бабе на сносях пускаться в путь – это едва ли не худшее, что можно придумать.
Горята вздохнул:
– Да рады бы дома-то оставаться… Да уж вовсе невмоготу стало. Уж не знаю, что там с братцем моим стряслось, да вдруг заявил, что для меня такая жена слишком хороша… Сказал, что она ему второй женой станет, а мне после кого-нибудь подыщут… И отец с ним заодно, вот разве только повременить уговорил, пока она родит…
Гриди выразительно переглянулись. Потом Твердята спросил:
– Делать-то что думаешь?
Горята пожал плечами:
– Может, в подручные кто возьмёт. Я ведь кузнечным ремеслом владею, да и иное чего делать могу.
– Кузнечным, говоришь?.. – Твердята ненадолго задумался. – Вот что, пойдёмте-ка к дядьке Кияну. Ему Макошь сынов не дала, а подручного по осени купцы сманили. На что уж он им понадобился – не ведаю. Дядька Киян дочку за него отдать метил, да не вышло. Как парень к купцам подался, она за усмаря пошла, а отец с матерью вдвоём остались.
– Ты бы, друже, всё же к ним добежал, – посоветовал Громобой, – чтобы не сваливаться как снег на голову.
– И то верно, – улыбнулся Твердята. – А вы покамест потихоньку следом езжайте.
Твердята ушёл. Громобой и Горята неспешно стали подниматься по взвозу на берег. По пути Горята пересказывал новости – всё, что произошло за последнее время в родных местах. Слушая его, Громобой всё больше хмурился. Происходящее совершенно не нравилось ему, поскольку слишком уж явно носило отпечаток чужого вмешательства. Впрочем, Липнякам удалось избежать этого – как предполагал Горята, их охраняла чародейная сила Стогода.
Синичка в разговор не вмешивалась – старший брат в непривычно богатой по меркам лесного займища одежде и с мечом у бедра казался ей чужим. И сейчас, закутавшись в овчину, она тихо сидела на дровнях и слушала разговор мужчин.
– А что ж вы не в Журавец поехали? – спрашивал Громобой.
– Да поначалу мы было туда наладились, а по пути Стогода встретили, он нас сюда и направил… Да велел тебе передать: чужие чары по нашим местам себя знать дают. Одному ему с ними не сладить, не по силам. Липняков ещё он худо-бедно оградил, а с остальными… Сказывал, сила Перуновых воинов надобна.
Громобой коротко кивнул. Он понял гораздо больше, чем мог рассказать ему Горята. Да и слова Стогода подтверждали его собственные предположения. А это значило, что у них появилась ещё одна причина ехать в Журавец, и надолго затягивать с этим нельзя.
Вор?тники ни о чём не спросили – им было достаточно того, что гридь из ближней дружины княжича по-дружески беседует с приезжим мужиком. А вскоре, свернув к Кузнечному концу, Громобой и Горята встретились с Твердятой. Рядом с ним шёл невысокий, но крепкий человек – кузнец Киян. Поговорив с Горятой, он повёл переселенцев к себе. Гриди, пообещав наведаться, как выпадет время, отправились в детинец.
До вечера Громобой не проронил ни слова. Молнеслав был занят, и гридь по привычке взялся плести кольчугу.
Лишь под вечер Молнеслав выбрал время, чтобы заглянуть в дружинный дом. Он перемолвился с Прежданом и Раденем и хотел уже уходить, когда Громобой, поодаль возившийся со стальными кольцами, вскинул голову. Встретившись с ним взглядом, княжич подошёл:
– Случилось что?
Громобой коротко рассказал о том, что услышал от Горяты. Выслушав, княжич нахмурился и протянул:
– Та-а-ак…
– Не приложили ли тут руку те чародеи, про коих Воеслав говорил? – Громобой напряжённо взглянул на него.
– Может, и они… – Молнеслав задумался, потом взглянул на него. – Вот что, дожидаться травеня не станем – как чуть просохнет, поедем.
– Добро, – коротко откликнулся гридь.
Ещё немного поразмыслив, Молнеслав поднялся и вышел. Громобой, проводив его взглядом, вернулся к своей работе.
Вскоре после Медвежьего велика-дня дружина полюдья вернулась в Велегостье. Вопреки обыкновению, Воеслав не стал отправлять гонца. И ни Вершень, ни Вояр не стали возражать. Так и получилось, что на княжьем дворе их никто не ждал. У княжеского дружинника, впрочем, давно уже всё было готово к приёму дани, привезённой из полюдья.
Князь, как частенько бывало, пировал с боярами. Когда дверь палаты с грохотом распахнулась, он вскинул глаза и едва не выронил изукрашенный самоцветами кубок. Потому что на пороге стоял Воеслав. Насмешливо глядя на отца, он спросил:
– Что, князь-батюшка, али не ждал?
– Воеслав! – в голосе князя было больше удивления, чем радости. – А мы уж думали…
Он осёкся. Не далее как пару седмиц назад князь прямо спросил Велемысла, когда ждать возвращения Воеслава. По счёту дней, дружина должна была добраться сюда со дня на день, но никаких вестей от них не было. Чародей долго смотрел в чашу, а потом развёл руками и сказал, что не видит княжича.
На губах Воеслава появилась знакомая всем велегостицким боярам язвительная усмешка, когда он протянул:
– Понятно… Не рановато хоронить меня надумали?.. А, впрочем, так-то и лучше – дольше проживу! Вот только в походы покамест – без меня!
– Да как же… Что вдруг… – князь явно был растерян.
– Что? – Воеслав жёстко прищурился. – Сначала мне дают дружину, которая разбегается, едва завидев клинки противников. Даром что тех было меньше. Потом оказывается, что среди них ещё и подсыл – в спину мне метил, да не поспел, срубили его.
– Погоди, сыне! Что за подсыл? – князь слегка пришёл в себя.
– Потай твой! – всё так же резко бросил Воеслав. – Уж не знаю, кто из вас ему такой приказ дал, а только теперь сами в походы ходите, коли я не люб!
Он развернулся и вышел, с силой захлопнув за собой дверь.
На самом деле сейчас он не чувствовал ни гнева, ни злости на отца и старшего брата. Только холодное презрение и брезгливость. Не хотелось ни видеть, ни слышать никого.
Поначалу Воеслав хотел прямиком идти на свой двор, но возле всхода, ведущего в горницы, его ждала одна из девок, прислуживающих княгине Хедвиге. Жестом она позвала его за собой. Княжич понял, легко взбежал по ступенькам и шагнул через порог. Девка осталась за дверью.
Княгиня сидела в кресле возле очага. Девок она отослала ещё раньше и сейчас была одна. Воеслав в три шага пересёк небольшую уютную горницу, опустился на расстеленную на полу медвежью шкуру и уткнулся лицом в колени бабушки, как делал в детстве.
– Вернулся, сокол ясный, – ласково проведя ладонью по его непокорным волосам, негромко проговорила княгиня.
– Вернулся, – не поднимая головы, глухо откликнулся княжич. Никто, кроме его ближней дружины да невольных побратимов, даже не заподозрил бы, что для него это слово означало гораздо больше, чем просто возвращение домой. Впрочем, княгиня почувствовала произошедшую в нём перемену. Перейдя на северное наречие, она спросила:
– Что-то случилось?
– Много всего, – Воеслав оставался всё в той же позе. На миг ему показалось, что он вернулся на много лет назад – когда ещё жив был князь Бранеслав, а сам он ещё не задумывался всерьёз о битвах, походах, чести, верности и предательстве… Но, как ни приятно было сидеть так, он заставил себя выпрямиться и обхватил колени руками, глядя в огонь. Всё равно старой княгине завтра же станет известно о разговоре в гриднице, а там он сказал достаточно. Пусть уж лучше услышит всё от него самого.
Помолчав немного, он нехотя начал рассказывать. Впрочем, далеко не обо всём. Княгиня почти ничего не знала о наузе – в своё время Воеслав почему-то не стал говорить с ней об этом. Потому и про Перунов знак рассказывать ей он не спешил. До поры об этом не стоило знать вообще никому в Велегостье, кроме его ближней дружины.
Выслушав внука, княгиня нахмурилась:
– Да кому ж это понадобилось – подсыла к тебе отправлять?!
– Не знаю, – всё так же нехотя проронил Воеслав. В самом деле, прямо обвинять кого-то у него не было причин. Хотя бы потому, что доказать вину он всё равно не мог.
Некоторое время они молчали. Потом княгиня глубоко вздохнула и вновь взглянула на внука:
– Что дальше делать станешь?
– А ничего, – пожал плечами Воеслав. – Дороги просохнут – в Еловец уеду, и пусть сами справляются, как знают: и в походы ходят, и в полюдье, и везде, коли я не люб… – он вновь помолчал. – В мыслях у меня иное сейчас. Отцу говорить не хочу, крик поднимет, что я-де о чести рода забыл… Как из плена в Еловец возвращались, встретил я в лесу девицу… Сколько уж времени минуло, а всё из головы нейдёт…
– Ну, коль из-за отца тревожишься, стало быть, девица не из родовитых, – усмехнулась княгиня.
– Твоя правда, княгини… Не боярского она рода и даже не купеческого. Да только и простым род её не назовёшь. Она дочь ведуна и берегини.
– Вот как? – княгиня Хедвига задумалась.
И там, дома, на севере, и в здешних местах об обитателях недоступного смертным мира говорили со смесью почтения, восхищения и некоторого страха. Даже воины, которые, казалось, не боялись никого и ничего (или, во всяком случае, делали вид, что не боятся), с невольным трепетом встречали посланцев Асгарда или же Ирия.
Поздоровавшись со всеми, Росянка без промедления принялась сообщать новости.
Старая Вихориха как с начала зимы занедужила, так толком и не могла поправиться, и в последнее время всё чаще заговаривала о том, что княжьей семье нужна новая зелейница.
– Не ты, егоза, – взглянув на внучку, она махнула рукой. Росянка, впрочем, и сама не слишком рвалась браться за это.
Собственно, Ивина уже знала об этом. Несколько дней назад Вихориха присылала Росянку за ней, и две зелейницы долго беседовали. И, поскольку у Ивины хватало лекарских забот в Кузнечном конце, она предложила вместо себя Зоряну. Та, узнав об этом, вскинулась:
– Матушка, да справлюсь ли я?
– Справишься, – уверенно улыбнулась Ивина. – Травы ты лучше меня ведаешь, да и княгине ещё по зиме глянулась.
Росянка, не любившая долго сидеть на одном месте, весело тряхнула растрепавшимися прядями, выбившимися из-под платка, попрощалась и убежала. Ивина проводила её взглядом, подождала, пока дверь за девушкой захлопнется, а потом вновь повернулась к дочери:
– Ты в себе не сомневайся. Тебе благословение берегини помогает, всё у тебя сладится.
– Благословение берегини? – Зоряна удивлённо взглянула на мать.
Ивина кивнула:
– Раньше-то я не говорила – надобности не было… А нынче пора уж тебе узнать…
Она помолчала, собираясь с мыслями, и начала рассказывать.
За год до рождения Зоряны семья кузнеца жила ещё в Журавце. Старшему из их сыновей, Вечерку, едва минула шестая зима, когда в городе невесть откуда появился незнакомец. Поговаривали, что владеет он ведовскими умениями, но точно никто ничего не знал. В свой дом, поставленный на краю пустыря, он никого не пускал и сам ни к кому не ходил.
Зима и весна прошли тихо. А потом вдруг начали вянуть листья на росших возле домов и в окрестностях города берёзах. Лето тогда выдалось жаркое и сухое, дожди шли редко и недолго, однако на других деревьях и кустах это словно вовсе не сказалось. Ивине и в голову бы не пришло связать это с нелюдимым незнакомцем, если бы однажды прибежавший откуда-то Вечерко не рассказал ей кое-что по секрету. Оказалось, неугомонные мальчишки всё же исхитрились подобраться к дому, куда не было ходу взрослым. И в этом доме обнаружили сидящую взаперти в клети девушку.
– Берегиня она, сама сказала! – возбуждённо шептал Вечерко. – Этот, который там живёт, он чародей, поймал её и крылья спрятал. А ей там плохо! Мамань, давай ей поможем, выпустим оттуда!
– Да как же мы её выпустим? – недоумевала Ивина.
– Ну… не знаю… Как-нибудь…
Не сразу, но они всё же придумали, как вызволить пленницу. У Ивины почему-то даже сомнений не возникло, что это и правда берегиня. А раз так – негоже ей взаперти оставаться. Впрочем, такого и обычной девчонке не пожелаешь. Да неведомо ещё, что этот чародей – или кто он там – с ней сделать задумал.
Позже Ивина при всём желании не смогла бы сказать, что они тогда делали. Им помогло то, что хозяин на несколько дней отлучился. А вот как они с Вечерком пробрались в дом, дверь которого была зачарована, как сумели найти в ларях и ларцах лебединое оперенье берегини, а потом ещё открыть замок на клети, где она сидела – этого ни она, ни Вечерко позже вспомнить не могли.
Прощаясь со своими спасителями, берегиня подала женщине деревянный гребень, украшенный вырезанными на спинке берёзовыми ветвями:
– Дочь родится – ей отдашь. Ну, благо вам буди!
Коснувшись рукой оперения, она превратилась в лебедя и через миг растаяла в небе.
Следующие три дня лил дождь, которого до того люди ждали не одну седмицу. После него следы побывавших в доме не нашёл бы и самый умелый чародей. Впрочем, и дом не уцелел – в него ударила молния. Тушить пожар, понятно, никому не пришло в голову. Перун Праведный попусту жечь избу не стал бы.
А ближе к осени Сила перевёз жену и сыновей в Светлояр. И уже здесь в конце весны Ивина родила дочь.
Зоряна изумлённо смотрела на мать. К такому повороту она вовсе не была готова. Громобой, внимательно слушавший рассказ Ивины, задумчиво проронил:
– И опять Журавец…
В самом деле, казалось, что Журавец – это какой-то узел, к которому с разных сторон тянется множество нитей. Но как развязать этот узел и что за всем этим таится, пока оставалось непонятно.
Впрочем, рассказ Ивины не изменил того, чему д?лжно было совершиться. Ещё через пару дней Вихориха прислала внучку уже за Зоряной. Разговор их остался ведом только им, но теперь уже Зоряну при надобности звали на княжий двор. Старая ведунья чувствовала, что силы её иссякают и она не то что другим – себе не способна помочь. Но теперь нашлось кому заменить её.
***
Хотя Медвежий велик-день и миновал, зима не спешила уходить. Лёд на Заболони пока ещё держался, разве что потемнел да кое-где поверх него поблёскивали лужицы. Солнце пригревало уже совсем по-весеннему, понемногу растапливая наметённые зимними вьюгами сугробы, но люди всё же не спешили расставаться с санями и дровнями.
Громобой и Твердята неторопливо шли по берегу Заболони. Ни один из них не ответил бы, с чего вдруг их потянуло сюда именно сегодня. За полгода знакомства они научились понимать друг друга даже без слов, потому шли молча, лишь изредка перебрасываясь несколькими словами.
На льду Заболони, на накатанном за зиму пути показались дровни, которые тянула усталая лошадёнка. Вглядевшись в седоков, Громобой с удивлением узнал сестрёнку и её мужа. Твердята, тоже помнивший их по прошлому лету, удивлённо вскинул брови. Переглянувшись, гриди торопливо спустились по взвозу на лёд. Горята, заметив их, натянул поводья. Лошадёнка покорно стала. Синичка, увидев брата, попыталась выпутаться из овчин, в которые была закутана. Впрочем, даже и они не могли по-настоящему скрыть её заметно округлившийся живот.
– Ума вы решились – нынче в путь пускаться? – нахмурился Громобой. Он, конечно, не был ведуном, но понимал, что бабе на сносях пускаться в путь – это едва ли не худшее, что можно придумать.
Горята вздохнул:
– Да рады бы дома-то оставаться… Да уж вовсе невмоготу стало. Уж не знаю, что там с братцем моим стряслось, да вдруг заявил, что для меня такая жена слишком хороша… Сказал, что она ему второй женой станет, а мне после кого-нибудь подыщут… И отец с ним заодно, вот разве только повременить уговорил, пока она родит…
Гриди выразительно переглянулись. Потом Твердята спросил:
– Делать-то что думаешь?
Горята пожал плечами:
– Может, в подручные кто возьмёт. Я ведь кузнечным ремеслом владею, да и иное чего делать могу.
– Кузнечным, говоришь?.. – Твердята ненадолго задумался. – Вот что, пойдёмте-ка к дядьке Кияну. Ему Макошь сынов не дала, а подручного по осени купцы сманили. На что уж он им понадобился – не ведаю. Дядька Киян дочку за него отдать метил, да не вышло. Как парень к купцам подался, она за усмаря пошла, а отец с матерью вдвоём остались.
– Ты бы, друже, всё же к ним добежал, – посоветовал Громобой, – чтобы не сваливаться как снег на голову.
– И то верно, – улыбнулся Твердята. – А вы покамест потихоньку следом езжайте.
Твердята ушёл. Громобой и Горята неспешно стали подниматься по взвозу на берег. По пути Горята пересказывал новости – всё, что произошло за последнее время в родных местах. Слушая его, Громобой всё больше хмурился. Происходящее совершенно не нравилось ему, поскольку слишком уж явно носило отпечаток чужого вмешательства. Впрочем, Липнякам удалось избежать этого – как предполагал Горята, их охраняла чародейная сила Стогода.
Синичка в разговор не вмешивалась – старший брат в непривычно богатой по меркам лесного займища одежде и с мечом у бедра казался ей чужим. И сейчас, закутавшись в овчину, она тихо сидела на дровнях и слушала разговор мужчин.
– А что ж вы не в Журавец поехали? – спрашивал Громобой.
– Да поначалу мы было туда наладились, а по пути Стогода встретили, он нас сюда и направил… Да велел тебе передать: чужие чары по нашим местам себя знать дают. Одному ему с ними не сладить, не по силам. Липняков ещё он худо-бедно оградил, а с остальными… Сказывал, сила Перуновых воинов надобна.
Громобой коротко кивнул. Он понял гораздо больше, чем мог рассказать ему Горята. Да и слова Стогода подтверждали его собственные предположения. А это значило, что у них появилась ещё одна причина ехать в Журавец, и надолго затягивать с этим нельзя.
Вор?тники ни о чём не спросили – им было достаточно того, что гридь из ближней дружины княжича по-дружески беседует с приезжим мужиком. А вскоре, свернув к Кузнечному концу, Громобой и Горята встретились с Твердятой. Рядом с ним шёл невысокий, но крепкий человек – кузнец Киян. Поговорив с Горятой, он повёл переселенцев к себе. Гриди, пообещав наведаться, как выпадет время, отправились в детинец.
До вечера Громобой не проронил ни слова. Молнеслав был занят, и гридь по привычке взялся плести кольчугу.
Лишь под вечер Молнеслав выбрал время, чтобы заглянуть в дружинный дом. Он перемолвился с Прежданом и Раденем и хотел уже уходить, когда Громобой, поодаль возившийся со стальными кольцами, вскинул голову. Встретившись с ним взглядом, княжич подошёл:
– Случилось что?
Громобой коротко рассказал о том, что услышал от Горяты. Выслушав, княжич нахмурился и протянул:
– Та-а-ак…
– Не приложили ли тут руку те чародеи, про коих Воеслав говорил? – Громобой напряжённо взглянул на него.
– Может, и они… – Молнеслав задумался, потом взглянул на него. – Вот что, дожидаться травеня не станем – как чуть просохнет, поедем.
– Добро, – коротко откликнулся гридь.
Ещё немного поразмыслив, Молнеслав поднялся и вышел. Громобой, проводив его взглядом, вернулся к своей работе.
Глава 14
Вскоре после Медвежьего велика-дня дружина полюдья вернулась в Велегостье. Вопреки обыкновению, Воеслав не стал отправлять гонца. И ни Вершень, ни Вояр не стали возражать. Так и получилось, что на княжьем дворе их никто не ждал. У княжеского дружинника, впрочем, давно уже всё было готово к приёму дани, привезённой из полюдья.
Князь, как частенько бывало, пировал с боярами. Когда дверь палаты с грохотом распахнулась, он вскинул глаза и едва не выронил изукрашенный самоцветами кубок. Потому что на пороге стоял Воеслав. Насмешливо глядя на отца, он спросил:
– Что, князь-батюшка, али не ждал?
– Воеслав! – в голосе князя было больше удивления, чем радости. – А мы уж думали…
Он осёкся. Не далее как пару седмиц назад князь прямо спросил Велемысла, когда ждать возвращения Воеслава. По счёту дней, дружина должна была добраться сюда со дня на день, но никаких вестей от них не было. Чародей долго смотрел в чашу, а потом развёл руками и сказал, что не видит княжича.
На губах Воеслава появилась знакомая всем велегостицким боярам язвительная усмешка, когда он протянул:
– Понятно… Не рановато хоронить меня надумали?.. А, впрочем, так-то и лучше – дольше проживу! Вот только в походы покамест – без меня!
– Да как же… Что вдруг… – князь явно был растерян.
– Что? – Воеслав жёстко прищурился. – Сначала мне дают дружину, которая разбегается, едва завидев клинки противников. Даром что тех было меньше. Потом оказывается, что среди них ещё и подсыл – в спину мне метил, да не поспел, срубили его.
– Погоди, сыне! Что за подсыл? – князь слегка пришёл в себя.
– Потай твой! – всё так же резко бросил Воеслав. – Уж не знаю, кто из вас ему такой приказ дал, а только теперь сами в походы ходите, коли я не люб!
Он развернулся и вышел, с силой захлопнув за собой дверь.
На самом деле сейчас он не чувствовал ни гнева, ни злости на отца и старшего брата. Только холодное презрение и брезгливость. Не хотелось ни видеть, ни слышать никого.
Поначалу Воеслав хотел прямиком идти на свой двор, но возле всхода, ведущего в горницы, его ждала одна из девок, прислуживающих княгине Хедвиге. Жестом она позвала его за собой. Княжич понял, легко взбежал по ступенькам и шагнул через порог. Девка осталась за дверью.
Княгиня сидела в кресле возле очага. Девок она отослала ещё раньше и сейчас была одна. Воеслав в три шага пересёк небольшую уютную горницу, опустился на расстеленную на полу медвежью шкуру и уткнулся лицом в колени бабушки, как делал в детстве.
– Вернулся, сокол ясный, – ласково проведя ладонью по его непокорным волосам, негромко проговорила княгиня.
– Вернулся, – не поднимая головы, глухо откликнулся княжич. Никто, кроме его ближней дружины да невольных побратимов, даже не заподозрил бы, что для него это слово означало гораздо больше, чем просто возвращение домой. Впрочем, княгиня почувствовала произошедшую в нём перемену. Перейдя на северное наречие, она спросила:
– Что-то случилось?
– Много всего, – Воеслав оставался всё в той же позе. На миг ему показалось, что он вернулся на много лет назад – когда ещё жив был князь Бранеслав, а сам он ещё не задумывался всерьёз о битвах, походах, чести, верности и предательстве… Но, как ни приятно было сидеть так, он заставил себя выпрямиться и обхватил колени руками, глядя в огонь. Всё равно старой княгине завтра же станет известно о разговоре в гриднице, а там он сказал достаточно. Пусть уж лучше услышит всё от него самого.
Помолчав немного, он нехотя начал рассказывать. Впрочем, далеко не обо всём. Княгиня почти ничего не знала о наузе – в своё время Воеслав почему-то не стал говорить с ней об этом. Потому и про Перунов знак рассказывать ей он не спешил. До поры об этом не стоило знать вообще никому в Велегостье, кроме его ближней дружины.
Выслушав внука, княгиня нахмурилась:
– Да кому ж это понадобилось – подсыла к тебе отправлять?!
– Не знаю, – всё так же нехотя проронил Воеслав. В самом деле, прямо обвинять кого-то у него не было причин. Хотя бы потому, что доказать вину он всё равно не мог.
Некоторое время они молчали. Потом княгиня глубоко вздохнула и вновь взглянула на внука:
– Что дальше делать станешь?
– А ничего, – пожал плечами Воеслав. – Дороги просохнут – в Еловец уеду, и пусть сами справляются, как знают: и в походы ходят, и в полюдье, и везде, коли я не люб… – он вновь помолчал. – В мыслях у меня иное сейчас. Отцу говорить не хочу, крик поднимет, что я-де о чести рода забыл… Как из плена в Еловец возвращались, встретил я в лесу девицу… Сколько уж времени минуло, а всё из головы нейдёт…
– Ну, коль из-за отца тревожишься, стало быть, девица не из родовитых, – усмехнулась княгиня.
– Твоя правда, княгини… Не боярского она рода и даже не купеческого. Да только и простым род её не назовёшь. Она дочь ведуна и берегини.
– Вот как? – княгиня Хедвига задумалась.
И там, дома, на севере, и в здешних местах об обитателях недоступного смертным мира говорили со смесью почтения, восхищения и некоторого страха. Даже воины, которые, казалось, не боялись никого и ничего (или, во всяком случае, делали вид, что не боятся), с невольным трепетом встречали посланцев Асгарда или же Ирия.
