Тот, кто оставался жив к пятнадцати годам, вырабатывал крепкий иммунитет против какого-либо сочувствия, получал первый заказ и начинал понемногу выкупать свою независимость.
На Круг Лерка вышла во время охоты на свою очередную цель. Это был довольно влиятельный господин, имя которого было широко известно в узких кругах, и он весьма щедро спонсировал некий монастырь. Выполнив заказ, Лерка тем не менее не перестала изучать свою жертву и ее отношения с Кругом, и через некоторое время явилась туда лично, наглая и самоуверенная, предлагая свои услуги в обмен на информацию. И ее приняли! Дальше история была похожей на мою: изучение книг, получение силы в трудный момент, выполнение заданий… одно цепляется за другое. Зачем Кругу киллер, я так и не узнала, такие сведения были не для моих ушей.
Кажется, было уже утро, когда, наконец, закончился наш странный разговор. Голова шла кругом: Лерка, которая всегда, казалось, ненавидела меня, на раз выложила свои секреты, девчонка, которой я едва бы дала пятнадцать, оказалась киллером, сумасшедшая неадекватка больше моего знала о природе оборотней — и это все об одном человеке. Еще сегодня днем она ткнула меня ножом под ребра, а теперь мы лежали рядом на моей раскладушке, и я рассказывала ей про Ру, про то, как он трахнул меня, просто чтобы ускорить регенерацию, и про то, что я пыталась спасти Кали, и не смогла… Лерка с интересом слушала, и я прекрасно знала, что ей абсолютно все равно, и это было чем-то вроде холодной воды, смывающей грязь и кровь — мне не нужны были жалость, сочувствие или одобрение. Чужое равнодушие иногда полезно, я окунала в него свою боль и чувствовала, как моя жизнь превращается в побасенки, стоящие разве что усмешки.
Молчали мы только о сегодняшнем дне и о Колодце. Мне невероятно хотелось знать, что такое случилось с Леркой, когда она осталась на дне одна, отчего она так кричала, но я не решалась спросить. Не решалась напоминать о том, как мы потеряли шесть часов, пробыв в Колодце всего несколько минут, и рассказать, что потерянный на дне фонарик чудесным образом снова у меня. И еще покоя мне не давала одна вещь, о которой я старалась не думать.
Я неоднократно прокручивала в памяти секунду за секундой нашего короткого путешествия на дно, отчетливо понимая, что не забыла ни мгновения, не упустила ни одной детали. Но что же происходило сверху за эти шесть часов, уложившиеся в двадцать минут на дне?
Допустим, спустились мы в четыре — хотя я уверена, что раньше. В какой момент Олег упустил веревку? Очевидно, что практически сразу же — потому что беспокоиться и кричать он начал уже после этого. До веревки время шло вровень. Что потом? Убедившись, что мы не отвечаем, он, видимо, позвонил Пашке. Допустим, он звал нас целый час, а за мобильник схватился только в пять. Я нарочно прибавляла время, чтобы наверняка убедиться в неоднозначности результатов расчета. Итак, Пашка ищет машину. Конечно, он не стал бегать от дома к дому по всей деревне, а заглянул сначала к Михаилу, который по какой-то причине отказал. Может, его машина неисправна, а может, его самого не было дома. Совершенно логично затем отправиться к Корсару, поскольку Пашка с ним уже заочно знаком по нашим рассказам, и точно знает, что у того есть подходящий для поездки в лес автомобиль. Даже если Корсару потребовалось время на сборы, они не могли выехать позже шести. Далее. Добраться до места, где мы бросили машину, не спутав повороты, и — самое сложное — найти нас в лесу. Было бы самым сложным, если бы я не выслала Пашке точные координаты. Даже если представить, что смс почему-то не дошло, нет ничего сложного в устном описании дороги и в разведении костра. Таким образом, на дорогу уходит не более двух часов — и это я опять округляла. В восемь — еще светло — они все должны были собраться возле Колодца.
И что же они делали еще целых три часа?! Сидели вокруг и звали по очереди? Почему никто не спустился за нами, понимая, что что-то случилось? Я вспомнила, как Пашка суетился вокруг Лерки с бинтами и пластырями, и мне стало противно.
Неужели Пашка так мог?.. Я ведь его считала единственным другом.
Нужно просто спросить у него самого, вот и все.
12. День четвертый. Мата Хари
Проснулась я уже глубоким солнечным днем, в испепеляющем жаре и гордом одиночестве. Лерка, накануне заснувшая прямо возле меня, на моей раскладушке, беззвучно исчезла.
Голова была как чугунный горшок, и я, морщась, принялась одеваться.
Снаружи солнце нещадно слепило, резало по сонным глазам, затылок откликался тупой болью. Может, это леркина вчерашняя пятка давала о себе знать, а может, дневной сон в закупоренной, запекшейся на жаре каморке.
Я обошла двор, посетила уборную, вымыла руки и ополоснула лицо под капелью уличного умывальника, заглянула на кухню. На столе под льняным рушником стояли домашние пышки, рядом банка варенья и стакан компота. Очевидно, мой завтрак.
Одним махов опрокинула в себя компот, сладкий и теплый, ухватила пышку и, жуя на ходу, отправилась на сеновал в надежде хотя бы там найти кого-нибудь.
Пусто. По двору сонно бродили скучающие куры, лениво похрюкивал поросенок из своего загона, на сене вместе Олега, вытянувшись в меховую колбасу, сладко дрыхла кошка, а людей — никого. И машина исчезла.
Я позвонила Олегу, затем Пашке. Тот взял трубку после восьми гудков, когда я уже почти совсем отчаялась дозвониться, и сообщил, что отправился изучать Колодец, помощь ему пока не нужна, он не спускается, а просто исследует фон. Лерка укатила в город в травматологию со своим разбитым носом, Олег с нею ехать отказался, хотя нос у него тоже был не в лучшем виде. Вроде бы он утром вызвался хозяевам помочь с огородом.
Короче, все разбежались, оставив меня в гордом одиночестве. Досадно, что Пашка не взял меня с собой, как будто я могла бы ему помешать, но вчерашняя обида никуда не делась, и поэтому я буднично попрощалась и положила трубку. Колодец пугал меня, а Пашку — нет. Надеюсь, он знает, что делает, потому что сама мысль о том, что он там один, заставляла покрываться спину мурашками. Я упорно не верила в то, что Колодец что-то из себя представляет, пока он лично мне не продемонстрировал свои фокусы. И, хотя не случилось ничего плохого, кроме вырезанных из жизни шести часов (а это пережить не сложно), мне не хотелось бы, чтобы на моем месте оказался Пашка.
Олег, кажется, избегал меня после вчерашнего. Наверное, вспомнил, кто я есть, и на Леркином примере убедился, что со мной лучше не связываться. А то, может быть, так и не верил до конца, что мой Зверь — не плод его больного воображения или моего бесстыжего вранья.
Бегать не хотелось из-за головной боли, по этой же причине я решила отложить размышления о произошедшем вчера. Сегодня — день аморфного безделья. Я вернулась в коморку и разыскала пару книжек, которые Лерка взяла у соседа почитать. Выбрала ту, что о приключениях «однажды, в далекой галактике» и уселась с ней на пороге. Не сопливый женский роман — уже неплохо. И про оборотней я тоже почитаю, как только вернусь в Круг.
Судя по тому, как сильно затекла на жестком пороге моя задница, прошло немало времени, и дело было уже к вечеру, когда вернулся Пашка верхом на велосипеде. Конечно, ведь машину забрала Лерка, которая что-то не спешила возвращаться из города.
Пашка опустился рядом со мной на ступеньку и, знакомым движением пройдясь пятерней по волосам, коротко, не вдаваясь в подробности, рассказал о результатах проведенных за день исследований. Он выглядел усталым и довольным, поскольку местечко оказалось очень непростым, а это значило, что, возможно, Колодец является именно тем, ради чего мы сюда приехали. Почти все тесты дали положительные, хоть и неоднозначные, результаты, привезенные на удачу из дома приборы как один отзывались, да и сам Пашка чувствовал некие колебания.
— А вот я не почувствовала ничего, — с сожалением призналась я. — Хотя должна бы.
— Ты еще просто не умеешь, — утешил Пашка и, вставая, похлопал по спине. — Может, научу тебя когда-нибудь. Пойдем-ка, немного потренируемся, а потом перекусим.
По дороге я расспросила его про рыбалку. Учитель с досадой признался, что, в отличие от нас, потратил время абсолютно впустую. Михаил оказался добродушным человеком и приятным собеседником, но во всякую мифическую чушь абсолютно не верил, и потому все местные сплетни если от кого и слышал, то тут же забывал. Его гораздо больше интересовала политическая обстановка в стране, и, как и положено делать на рыбалке, он полночи высказывал свое мнение о том, как поднять страну с колен, и опрокидывал рюмку за рюмкой. Видимо, Пашке пришлось делать то же самое в надежде хоть как-то перейти на интересующую его тему.
Я думала, мы отправимся медитировать, ведь Пашка довольно приличное расстояние проехал на велике, но, похоже, он черпал энергию прямо из космоса. Или от Камня, через расстояние.
— Ты сегодня хорошо выспалась, — лениво разминаясь, заметил он. — И отдыхала целый день. Смотри, Илу, я буду бить тебя жестко. Можешь также не стесняться. Главное — держи Зверя.
В этот раз он не стал испытывать меня узкой дорожкой с мышиным горошком, и мы пришли к тому старому, прильнувшему к земле дубу, на котором медитировали в прошлый раз. Трава на поляне была короткая и жесткая, будто здесь частенько топтались люди — может, так оно и было. Никаких особых условий — и это как будто подчеркивало, что в этот раз мне, похоже, несдобровать.
Было ошибкой счесть его усталым — налетел он как вихрь. И в этот раз все было не так, как обычно, не то, чему он меня обучал, к чему готовил, на что настраивал. Я с удивлением и возмущением сообразила, что он движется как Лерка, тогда, возле Колодца: быстро, легко, молниеносно вскидывая длинные жилистые ноги, раскручиваясь, как юла, осыпая меня ударами.
— Ты учил ее?! — проскрипела я, едва получив передышку. Удар в корпус во время прыжка — к этому я не была готова. Кишки скручивало болью, я не торопилась вставать, и Пашка остановился, ожидая, когда я снова буду готова.
— Нет, — покачал он головой в ответ на мои обвинения.
Сжав зубы, я поднялась.
Пару секунд мы примерялись друг другу, затем я перешла в решительное — и недолгое наступление.
Через десять минут, как итог, у меня шла кровь из носа, из уха, которым я временно перестала слышать, челюсть, кажется, была выбита, и содержимое живота, по ощущениям, превратилось в фарш. Я ненавидела Пашку. Это не было обычной тренировкой, когда удары если и болезненны, то, по крайней мере, не опасны; и не было донорством, когда я покорно терпела все Пашкины издевательства, понимая, что так он извлекает из меня ярость, питающую Камень. Казалось, он наказывает меня за что-то. Но меня не за что было наказывать, незачем было ломать мне челюсти, а этот его стиль «Лерка атакует» доводил меня до бешенства. Зверь рвался наружу, и я с досадой начала понимать, что большая часть внимания уходит на то, чтобы сдержать обращение, а не отбиться от Пашки.
Наверное, мне повезло, или я, потеряв голову, совсем перестала оценивать происходящее с точки зрения известной мне тактики. Эти мелькающие в воздухе ноги окончательно меня достали. Уворачиваться уже было поздно, тяжелая, как бревно, голень жестко впечаталась в мой несчастный бок, но я выдержала удар — и успела поймать Пашкину ногу. На его лице промелькнуло что-то вроде удивления и одобрения, а потом я с силой ударила по опорной ноге, подбивая, подкашивая, срубая.
— Наконец-то, — Пашка одновременно стонал и смеялся, растянувшись на земле. — Наконец-то хоть что-то!
— Почему ты дерешься, как Лерка?! — челюсть отдавала болью на каждом слове, и это капля за каплей добавляло мне ярости.
Пашка молча поднялся, принял стойку. Я не стала ждать ни ответа, ни атаки — ударила первая, не слишком рассчитывая на результат. Пашка выбрал стиль, а у меня его толком не было, кроме, разве что, дурацких кошачьих замахов. Я наступала, стараясь держать дистанцию короче, чем ему было необходимо для замаха его длинных ног, и Пашка отступал. По краям поляны трава становилась длиннее, и я надеялась запутать в ней противника, но он быстро понял мой замысел, проскочил в центр, и трава оказалась уже за моей спиной. И снова удары посыпались на меня — теперь он бил в голову и по бедрам, а я все держалась, стараясь не упустить момент.
И вот, когда он в очередной раз ударил с левой, неудобно, неожиданно, и, конечно, в голову, я сделала то, что уже помогло один раз: нырнула под его ступню и ударила по опорной.
И это сработало — снова! Кто бы мог подумать, а я была уверена, что в отношении Пашки молния никогда не бьет дважды в одно место.
Он покатился, а я не стала ждать, пока он встанет. Он не раз ругал меня, что я медленно поднимаюсь, и сам умел вставать прыжком, почти мгновенно, но не в этот раз — не ожидал от меня грязных приемов. Я дважды пнула его, не давая сориентироваться, с удовлетворением видя, что теперь он злится тоже, а потом крепко захватила сгибом руки за горло, оттягивая назад, опрокидывая на себя, вжавшись всем телом в его спину и оплетя ногами его ноги. Я не перекинулась, но сила Зверя уже струилась по мышцам, и Пашка, потрепыхавшись, очень быстро начал слабнуть.
— Сегодня все по-настоящему? — пропыхтела я ему в ухо, он дернулся еще пару раз, пытаясь достать меня локтями, а потом наконец-то протянул руку и трижды торопливо хлопнул по земле.
Я разжала захват, и Пашка, кашляя, скатился с меня на землю. Пока он приходил в себя, я растянулась на земле, ощупывая челюсть. Рот не закрывался — наверняка вывих. Самое ненавистное. Практически любая рана заживает в миг, а вот кости и суставы еще нужно вернуть в правильное состояние до того, как они начнут срастаться. Я вспомнила, как мне ломали неправильно сросшуюся ногу, и застонала.
Подполз Пашка, молча ощупал мой подбородок. Потребовал открыть рот, и, зажав мне голову коленями, как тисками, обхватил челюсть и мягким круговым движением вернул ее на положенное место. Легкий щелчок под ухом — и боль ушла.
— Почему в последнее время меня все бьют? — жалобно спросила я, снизу вверх глядя на его перевернутое, склоненное надо мной лицо.
— Потому что ты сама так хотела.
Он был прав. Жизнь оборотня — сплошная драка, потому что для Зверя нет другого выхода. Я приняла это утверждение на веру, когда меня приняли в свору, и с тех пор ни разу не думала о том, можно ли его оспорить. Я больше не пыталась быть кем-то еще, кроме оборотня, хоть мне и удалось уйти от Ру, перестать участвовать в массовых побоищах. Отпала необходимость драться, но я пришла в Круг и принялась там изучать боевые искусства, считая это необходимостью. Мне нужен был самоконтроль, умение сочетать разум и силу, оставаться универсальным солдатом, не выпуская Зверя. И я никогда не задумывалась, что на самом деле все так, как сказал Пашка: я этого хотела. Я могла бы заняться живописью или изучением латыни, но я выбрала оборотня, думая, что пытаюсь быть кем-то еще, кроме.
— Со мной ты не выпускаешь Зверя, — грустно сказал Пашка, усаживаясь рядом. Я осталась лежать, пялясь в небо. — Почему же на Лерку спустила?
— Эй, — меня осенило. — Лерка что, была испытанием?
— Да нет, — он отмахнулся. — Это просто случилось. В общем-то, все, что происходит, — испытание. Не могу сказать, что ты прошла его.
На Круг Лерка вышла во время охоты на свою очередную цель. Это был довольно влиятельный господин, имя которого было широко известно в узких кругах, и он весьма щедро спонсировал некий монастырь. Выполнив заказ, Лерка тем не менее не перестала изучать свою жертву и ее отношения с Кругом, и через некоторое время явилась туда лично, наглая и самоуверенная, предлагая свои услуги в обмен на информацию. И ее приняли! Дальше история была похожей на мою: изучение книг, получение силы в трудный момент, выполнение заданий… одно цепляется за другое. Зачем Кругу киллер, я так и не узнала, такие сведения были не для моих ушей.
Кажется, было уже утро, когда, наконец, закончился наш странный разговор. Голова шла кругом: Лерка, которая всегда, казалось, ненавидела меня, на раз выложила свои секреты, девчонка, которой я едва бы дала пятнадцать, оказалась киллером, сумасшедшая неадекватка больше моего знала о природе оборотней — и это все об одном человеке. Еще сегодня днем она ткнула меня ножом под ребра, а теперь мы лежали рядом на моей раскладушке, и я рассказывала ей про Ру, про то, как он трахнул меня, просто чтобы ускорить регенерацию, и про то, что я пыталась спасти Кали, и не смогла… Лерка с интересом слушала, и я прекрасно знала, что ей абсолютно все равно, и это было чем-то вроде холодной воды, смывающей грязь и кровь — мне не нужны были жалость, сочувствие или одобрение. Чужое равнодушие иногда полезно, я окунала в него свою боль и чувствовала, как моя жизнь превращается в побасенки, стоящие разве что усмешки.
Молчали мы только о сегодняшнем дне и о Колодце. Мне невероятно хотелось знать, что такое случилось с Леркой, когда она осталась на дне одна, отчего она так кричала, но я не решалась спросить. Не решалась напоминать о том, как мы потеряли шесть часов, пробыв в Колодце всего несколько минут, и рассказать, что потерянный на дне фонарик чудесным образом снова у меня. И еще покоя мне не давала одна вещь, о которой я старалась не думать.
Я неоднократно прокручивала в памяти секунду за секундой нашего короткого путешествия на дно, отчетливо понимая, что не забыла ни мгновения, не упустила ни одной детали. Но что же происходило сверху за эти шесть часов, уложившиеся в двадцать минут на дне?
Допустим, спустились мы в четыре — хотя я уверена, что раньше. В какой момент Олег упустил веревку? Очевидно, что практически сразу же — потому что беспокоиться и кричать он начал уже после этого. До веревки время шло вровень. Что потом? Убедившись, что мы не отвечаем, он, видимо, позвонил Пашке. Допустим, он звал нас целый час, а за мобильник схватился только в пять. Я нарочно прибавляла время, чтобы наверняка убедиться в неоднозначности результатов расчета. Итак, Пашка ищет машину. Конечно, он не стал бегать от дома к дому по всей деревне, а заглянул сначала к Михаилу, который по какой-то причине отказал. Может, его машина неисправна, а может, его самого не было дома. Совершенно логично затем отправиться к Корсару, поскольку Пашка с ним уже заочно знаком по нашим рассказам, и точно знает, что у того есть подходящий для поездки в лес автомобиль. Даже если Корсару потребовалось время на сборы, они не могли выехать позже шести. Далее. Добраться до места, где мы бросили машину, не спутав повороты, и — самое сложное — найти нас в лесу. Было бы самым сложным, если бы я не выслала Пашке точные координаты. Даже если представить, что смс почему-то не дошло, нет ничего сложного в устном описании дороги и в разведении костра. Таким образом, на дорогу уходит не более двух часов — и это я опять округляла. В восемь — еще светло — они все должны были собраться возле Колодца.
И что же они делали еще целых три часа?! Сидели вокруг и звали по очереди? Почему никто не спустился за нами, понимая, что что-то случилось? Я вспомнила, как Пашка суетился вокруг Лерки с бинтами и пластырями, и мне стало противно.
Неужели Пашка так мог?.. Я ведь его считала единственным другом.
Нужно просто спросить у него самого, вот и все.
12. День четвертый. Мата Хари
Проснулась я уже глубоким солнечным днем, в испепеляющем жаре и гордом одиночестве. Лерка, накануне заснувшая прямо возле меня, на моей раскладушке, беззвучно исчезла.
Голова была как чугунный горшок, и я, морщась, принялась одеваться.
Снаружи солнце нещадно слепило, резало по сонным глазам, затылок откликался тупой болью. Может, это леркина вчерашняя пятка давала о себе знать, а может, дневной сон в закупоренной, запекшейся на жаре каморке.
Я обошла двор, посетила уборную, вымыла руки и ополоснула лицо под капелью уличного умывальника, заглянула на кухню. На столе под льняным рушником стояли домашние пышки, рядом банка варенья и стакан компота. Очевидно, мой завтрак.
Одним махов опрокинула в себя компот, сладкий и теплый, ухватила пышку и, жуя на ходу, отправилась на сеновал в надежде хотя бы там найти кого-нибудь.
Пусто. По двору сонно бродили скучающие куры, лениво похрюкивал поросенок из своего загона, на сене вместе Олега, вытянувшись в меховую колбасу, сладко дрыхла кошка, а людей — никого. И машина исчезла.
Я позвонила Олегу, затем Пашке. Тот взял трубку после восьми гудков, когда я уже почти совсем отчаялась дозвониться, и сообщил, что отправился изучать Колодец, помощь ему пока не нужна, он не спускается, а просто исследует фон. Лерка укатила в город в травматологию со своим разбитым носом, Олег с нею ехать отказался, хотя нос у него тоже был не в лучшем виде. Вроде бы он утром вызвался хозяевам помочь с огородом.
Короче, все разбежались, оставив меня в гордом одиночестве. Досадно, что Пашка не взял меня с собой, как будто я могла бы ему помешать, но вчерашняя обида никуда не делась, и поэтому я буднично попрощалась и положила трубку. Колодец пугал меня, а Пашку — нет. Надеюсь, он знает, что делает, потому что сама мысль о том, что он там один, заставляла покрываться спину мурашками. Я упорно не верила в то, что Колодец что-то из себя представляет, пока он лично мне не продемонстрировал свои фокусы. И, хотя не случилось ничего плохого, кроме вырезанных из жизни шести часов (а это пережить не сложно), мне не хотелось бы, чтобы на моем месте оказался Пашка.
Олег, кажется, избегал меня после вчерашнего. Наверное, вспомнил, кто я есть, и на Леркином примере убедился, что со мной лучше не связываться. А то, может быть, так и не верил до конца, что мой Зверь — не плод его больного воображения или моего бесстыжего вранья.
Бегать не хотелось из-за головной боли, по этой же причине я решила отложить размышления о произошедшем вчера. Сегодня — день аморфного безделья. Я вернулась в коморку и разыскала пару книжек, которые Лерка взяла у соседа почитать. Выбрала ту, что о приключениях «однажды, в далекой галактике» и уселась с ней на пороге. Не сопливый женский роман — уже неплохо. И про оборотней я тоже почитаю, как только вернусь в Круг.
Судя по тому, как сильно затекла на жестком пороге моя задница, прошло немало времени, и дело было уже к вечеру, когда вернулся Пашка верхом на велосипеде. Конечно, ведь машину забрала Лерка, которая что-то не спешила возвращаться из города.
Пашка опустился рядом со мной на ступеньку и, знакомым движением пройдясь пятерней по волосам, коротко, не вдаваясь в подробности, рассказал о результатах проведенных за день исследований. Он выглядел усталым и довольным, поскольку местечко оказалось очень непростым, а это значило, что, возможно, Колодец является именно тем, ради чего мы сюда приехали. Почти все тесты дали положительные, хоть и неоднозначные, результаты, привезенные на удачу из дома приборы как один отзывались, да и сам Пашка чувствовал некие колебания.
— А вот я не почувствовала ничего, — с сожалением призналась я. — Хотя должна бы.
— Ты еще просто не умеешь, — утешил Пашка и, вставая, похлопал по спине. — Может, научу тебя когда-нибудь. Пойдем-ка, немного потренируемся, а потом перекусим.
По дороге я расспросила его про рыбалку. Учитель с досадой признался, что, в отличие от нас, потратил время абсолютно впустую. Михаил оказался добродушным человеком и приятным собеседником, но во всякую мифическую чушь абсолютно не верил, и потому все местные сплетни если от кого и слышал, то тут же забывал. Его гораздо больше интересовала политическая обстановка в стране, и, как и положено делать на рыбалке, он полночи высказывал свое мнение о том, как поднять страну с колен, и опрокидывал рюмку за рюмкой. Видимо, Пашке пришлось делать то же самое в надежде хоть как-то перейти на интересующую его тему.
Я думала, мы отправимся медитировать, ведь Пашка довольно приличное расстояние проехал на велике, но, похоже, он черпал энергию прямо из космоса. Или от Камня, через расстояние.
— Ты сегодня хорошо выспалась, — лениво разминаясь, заметил он. — И отдыхала целый день. Смотри, Илу, я буду бить тебя жестко. Можешь также не стесняться. Главное — держи Зверя.
В этот раз он не стал испытывать меня узкой дорожкой с мышиным горошком, и мы пришли к тому старому, прильнувшему к земле дубу, на котором медитировали в прошлый раз. Трава на поляне была короткая и жесткая, будто здесь частенько топтались люди — может, так оно и было. Никаких особых условий — и это как будто подчеркивало, что в этот раз мне, похоже, несдобровать.
Было ошибкой счесть его усталым — налетел он как вихрь. И в этот раз все было не так, как обычно, не то, чему он меня обучал, к чему готовил, на что настраивал. Я с удивлением и возмущением сообразила, что он движется как Лерка, тогда, возле Колодца: быстро, легко, молниеносно вскидывая длинные жилистые ноги, раскручиваясь, как юла, осыпая меня ударами.
— Ты учил ее?! — проскрипела я, едва получив передышку. Удар в корпус во время прыжка — к этому я не была готова. Кишки скручивало болью, я не торопилась вставать, и Пашка остановился, ожидая, когда я снова буду готова.
— Нет, — покачал он головой в ответ на мои обвинения.
Сжав зубы, я поднялась.
Пару секунд мы примерялись друг другу, затем я перешла в решительное — и недолгое наступление.
Через десять минут, как итог, у меня шла кровь из носа, из уха, которым я временно перестала слышать, челюсть, кажется, была выбита, и содержимое живота, по ощущениям, превратилось в фарш. Я ненавидела Пашку. Это не было обычной тренировкой, когда удары если и болезненны, то, по крайней мере, не опасны; и не было донорством, когда я покорно терпела все Пашкины издевательства, понимая, что так он извлекает из меня ярость, питающую Камень. Казалось, он наказывает меня за что-то. Но меня не за что было наказывать, незачем было ломать мне челюсти, а этот его стиль «Лерка атакует» доводил меня до бешенства. Зверь рвался наружу, и я с досадой начала понимать, что большая часть внимания уходит на то, чтобы сдержать обращение, а не отбиться от Пашки.
Наверное, мне повезло, или я, потеряв голову, совсем перестала оценивать происходящее с точки зрения известной мне тактики. Эти мелькающие в воздухе ноги окончательно меня достали. Уворачиваться уже было поздно, тяжелая, как бревно, голень жестко впечаталась в мой несчастный бок, но я выдержала удар — и успела поймать Пашкину ногу. На его лице промелькнуло что-то вроде удивления и одобрения, а потом я с силой ударила по опорной ноге, подбивая, подкашивая, срубая.
— Наконец-то, — Пашка одновременно стонал и смеялся, растянувшись на земле. — Наконец-то хоть что-то!
— Почему ты дерешься, как Лерка?! — челюсть отдавала болью на каждом слове, и это капля за каплей добавляло мне ярости.
Пашка молча поднялся, принял стойку. Я не стала ждать ни ответа, ни атаки — ударила первая, не слишком рассчитывая на результат. Пашка выбрал стиль, а у меня его толком не было, кроме, разве что, дурацких кошачьих замахов. Я наступала, стараясь держать дистанцию короче, чем ему было необходимо для замаха его длинных ног, и Пашка отступал. По краям поляны трава становилась длиннее, и я надеялась запутать в ней противника, но он быстро понял мой замысел, проскочил в центр, и трава оказалась уже за моей спиной. И снова удары посыпались на меня — теперь он бил в голову и по бедрам, а я все держалась, стараясь не упустить момент.
И вот, когда он в очередной раз ударил с левой, неудобно, неожиданно, и, конечно, в голову, я сделала то, что уже помогло один раз: нырнула под его ступню и ударила по опорной.
И это сработало — снова! Кто бы мог подумать, а я была уверена, что в отношении Пашки молния никогда не бьет дважды в одно место.
Он покатился, а я не стала ждать, пока он встанет. Он не раз ругал меня, что я медленно поднимаюсь, и сам умел вставать прыжком, почти мгновенно, но не в этот раз — не ожидал от меня грязных приемов. Я дважды пнула его, не давая сориентироваться, с удовлетворением видя, что теперь он злится тоже, а потом крепко захватила сгибом руки за горло, оттягивая назад, опрокидывая на себя, вжавшись всем телом в его спину и оплетя ногами его ноги. Я не перекинулась, но сила Зверя уже струилась по мышцам, и Пашка, потрепыхавшись, очень быстро начал слабнуть.
— Сегодня все по-настоящему? — пропыхтела я ему в ухо, он дернулся еще пару раз, пытаясь достать меня локтями, а потом наконец-то протянул руку и трижды торопливо хлопнул по земле.
Я разжала захват, и Пашка, кашляя, скатился с меня на землю. Пока он приходил в себя, я растянулась на земле, ощупывая челюсть. Рот не закрывался — наверняка вывих. Самое ненавистное. Практически любая рана заживает в миг, а вот кости и суставы еще нужно вернуть в правильное состояние до того, как они начнут срастаться. Я вспомнила, как мне ломали неправильно сросшуюся ногу, и застонала.
Подполз Пашка, молча ощупал мой подбородок. Потребовал открыть рот, и, зажав мне голову коленями, как тисками, обхватил челюсть и мягким круговым движением вернул ее на положенное место. Легкий щелчок под ухом — и боль ушла.
— Почему в последнее время меня все бьют? — жалобно спросила я, снизу вверх глядя на его перевернутое, склоненное надо мной лицо.
— Потому что ты сама так хотела.
Он был прав. Жизнь оборотня — сплошная драка, потому что для Зверя нет другого выхода. Я приняла это утверждение на веру, когда меня приняли в свору, и с тех пор ни разу не думала о том, можно ли его оспорить. Я больше не пыталась быть кем-то еще, кроме оборотня, хоть мне и удалось уйти от Ру, перестать участвовать в массовых побоищах. Отпала необходимость драться, но я пришла в Круг и принялась там изучать боевые искусства, считая это необходимостью. Мне нужен был самоконтроль, умение сочетать разум и силу, оставаться универсальным солдатом, не выпуская Зверя. И я никогда не задумывалась, что на самом деле все так, как сказал Пашка: я этого хотела. Я могла бы заняться живописью или изучением латыни, но я выбрала оборотня, думая, что пытаюсь быть кем-то еще, кроме.
— Со мной ты не выпускаешь Зверя, — грустно сказал Пашка, усаживаясь рядом. Я осталась лежать, пялясь в небо. — Почему же на Лерку спустила?
— Эй, — меня осенило. — Лерка что, была испытанием?
— Да нет, — он отмахнулся. — Это просто случилось. В общем-то, все, что происходит, — испытание. Не могу сказать, что ты прошла его.
