- И кстати, господин инквизитор, когда вы собираетесь расплачиваться?
Я поперхнулся чаем. Лидия встала и услужливо похлопала меня по спине, не обращая внимания на мои протестующие жесты. Меня спас Антон, который как раз зашел в кабинет.
- Угощайтесь, господин инквизитор, - он поставил на столик блюдо с нарезанными фруктами и свежими ягодами. Я удивленно спросил, кивая головой на тарелку:
- Это вишня? Откуда?
- Достать можно что угодно, если есть желание, господин Тиффано, - Лидия аккуратно взяла одну ягоду и покрутила ее, рассматривая с каким-то странным выражением лица. Ее пальцы, удивительно изящные, казались выточенными из белого мрамора. Меня опять бросило в жар. - Угощайтесь, вишня очень вкусная и сладкая.
Я последовал ее примеру, жажда терзала меня все сильнее.
- Я слышала, что вчера ночью случился пожар в резиденции кардинала... - Лидия вопросительно посмотрела на меня. - Кажется, Святому Престолу надо всерьез задуматься о пожарной безопасности, не находите?
- Если собираетесь что-то выведать, то не утруждайтесь. Я вам ничего не скажу. И кстати, я не собираюсь далее потворствовать вашим капризам. Так что вы совершенно зря старались с моим назначением в городской совет. Почему здесь так душно?
- А вы всерьез думаете, что можете сказать мне то, что я еще не знаю? - Лидия рассмеялась, ее негромкий мелодичный смех возбуждал странные греховные мысли. Да что же такое творится? - Как у вас перед носом Серый Ангел поджег резиденцию кардинала вместе с уликами, как вы не смогли его поймать, как...
- Довольно!
- А ведь я бы могла вам помочь в его поимке... Не бесплатно, сами понимаете...
Кровь стучала в висках с оглушительным звоном, сердце было готово выпрыгнуть из груди. Это определенно не из-за жары!
- Что вы подмешали мне в чай? - Я поднялся с кресла, опираясь на его спинку. Лидия насмешливо смотрела на мои усилия.
- Собственно, ничего особенного. Просто немного кошачьей травы, для смелости. Должны же вы со мной рассчитаться...
- Дрянь! - разум туманился, я вдруг отчетливо понял, что ноги стали совсем ватными. - Как вы посмели? Она запрещена...
Кошачья трава являлась сильным возбудителем, часто использовалась в борделях, но потом ее запретили, из-за значительного количества смертей от сердечной недостаточности. Я двинулся к двери, намереваясь как можно скорее выбраться на воздух, но Лидия преградила мне дорогу.
- Вы не уйдете отсюда, пока не рассчитаетесь по долгам, господин инквизитор.
Я чувствовал ее пьянящий аромат и такую соблазнительную близость.
- Уйдите с дороги! - я протянул руку, хватая ее за плечо и намереваясь отодвинуть с пути. Она негромко охнула. Едва коснувшись и ощутив пленительную хрупкость ее плеча, понял, что совершил роковую ошибку. Разум проиграл битву греховному желанию плоти, потому что в следующий миг я впился в ее губы. Искреннее желание сделать поцелуй грубым и коротким, чтобы можно было тут же оттолкнуть от себя Лидию, мгновенно растаяло, стоило лишь ощутить вкус сладкой вишни на ее мягких податливых губах. Меня затягивало в обжигающе горячий водоворот страсти, я вдыхал ее влекущий запах и словно пил из ее уст сладкий яд. Последним усилием воли я попытался оттолкнуть ее от себя, моя рука соскользнула с ее плеча и опустилась ниже. Даже сквозь тонкую ткань я почувствовал, как тяжелое полукружие ее груди легло в мою горячую потную ладонь, а ощущение мгновенно затвердевшего соска вдруг откликнулось острой тянущей болью внизу живота. Мучительный стон, вырвавшийся у меня, прогнал последние остатки воли. Лидия прижалась ко мне всем телом, обвив руками мою шею. Я оторвался от поцелуя лишь затем, чтобы прильнуть к нежному изгибу ее шеи и ощутить мерный ток крови под белоснежной кожей, который отдавался эхом у меня в висках. Ее рука спустилась ниже, к поясу, к вздыбленной греховным желанием плоти, и на короткое мгновение меня вдруг отпустило из дьявольского плена, я словно наяву услышал цинично-насмешливое напутствие отца Валуа. Этого хватило ровно на то, чтобы оттолкнуть Лидию от себя. Я задыхался и с ужасом понимал, что бездыханный могу позорно упасть к ее ногам.
- Довольно! Этого довольно, надеюсь... - Я остервенело толкал дверь, пытаясь открыть. Проклятье, заперто! - Немедленно выпустите меня!
Я не смотрел на Лидию, боясь, что не выдержу.
- Господин инквизитор, вы знаете, что для мужского здоровья крайне вредно воздержание, особенно когда... - Ее голос был тих и вкрадчив, продолжая терзать мой разум и испытывая волю.
- Замолчите! - я заколотил в дверь. - Немедленно выпустите меня, иначе я выломаю дверь!
Лидия вздохнула и отступила:
- Дверь не заперта. В другую сторону. И застегнитесь, сделайте одолжение, не пугайте посетителей...
Я рванул дверь на себя, вылетел из комнаты в коридор, а вслед мне несся ее тихий мелодичный смех, от которого закипала кровь, и туманился разум. Я набегу плотнее запахнул на себе мантию, кубарем скатился вниз по лестнице и выскочил на улицу, не обращая внимания на удивленные лица и вопросительные взоры. Я продолжал нестись, пока не оказался на торговой площади, которая стремительно пустела. Одинокие прохожие и торговцы не обращали на меня никакого внимания, спешно стараясь найти укрытие, поскольку с моря на город надвигалась сизая громадная туча. Я застыл посреди площади, прикрыв глаза и дрожа всем телом, погружаясь в спасительную пустоту молитвы и медитации, и стоял так до тех пор, пока первые тяжелые капли летнего ливня не ударили меня по лицу, смывая уличную грязь и даруя прощение грешным желаниям.
- Простите меня, святой отец, ибо грешна я, - женщина склонила голову перед священником.
- Поведай, что тебя тревожит, и станет легче, - отец Георг был стар, но его ясные синие глаза лучились мудростью.
Он поднял женщину с колен и усадил на скамью со словами:
- Негоже стоять на холодном полу, да и мне легче сидеть. Прошу тебя, дочь моя, расскажи все с самого начала. Я никуда не тороплюсь.
Женщина неловко присела рядом, опустила глаза, ее голос был тих и печален.
- Госпожа смутила мои мысли, и теперь я сомневаюсь. Возможно ли, что она прознала обо мне то, что я сама скрывала от себя? Сколько себя помню, я всегда рисовала что-нибудь. Сначала мои родители не обращали на это внимание, а потом... Я была младшим ребенком, меня всегда баловали и никогда ни в чем не отказывали. Поэтому меня вместе с сестрой отправили учиться рисунку у лучших мастеров. И очень скоро я превзошла учителей, мои рисунки стали заказывать богатые и знатные...
- Тень, твои рисунки изумительны, я никогда не видел подобного мастерства, - подбодрил старик замолчавшую женщину.
- Но хозяйка говорит, что я безумна, потому что другие так не умеют... Вы знаете, святой отец, какое неизъяснимое наслаждение доставляет запечатленная на холсте красота? Я находила ее везде, в любом человеке. Смотрела на рябую тощую девицу, а видела, какая у нее совершенная форма носа. Глядя на уродливого карлика в цирке, я видела лишь его глаза, печальные и до дрожи прекрасные своей глубокой синевой. Замечала толстую крикливую торговку на рынке, а видела ее густые черные волосы, льющиеся тягучей смолой в косе.
В церковь неслышно зашла высокая худая девушка и замерла, услышав разговор.
- Знаете, однажды мне заказал портрет один очень знатный вельможа, княжий воевода, что командовал солдатами, бывал в сражениях, проливал кровь. Этот мужчина до одури боялся тещи, очень старой и богатой помчицы, которая держала в страхе всю семью. Старая карга, как он ее называл, была строгих правил, и брак своей дочери до сих пор считала мезальянсом, хотя у нее уже были внуки и правнуки. Вельможа очень просил угодить с портретом его теще, и я согласилась. Когда я впервые ее увидела, то просто застыла. Для них она была старым чудовищем, которое изводило всю семью бесконечными капризами, а я... Я видела перед собой юную гордую девушку, с изящным профилем и сильным подбородком. А ее глаза! В них было столько огня и упорства, что это просто завораживало... Я написала ее портрет. Только на нем она не была старухой, а вновь стала юной и прекрасной, исполненной затаенного и горького желания. Вельможа сначала возмутился, когда увидел портрет, но я уговорила показать его старой женщине. Знаете, она заплакала! Всегда чопорная, холодная, жесткая, эта женщина плакала, смотря на отражение молодости и утраченных надежд... Мне нравилось видеть красоту в людях и рисовать ее, делая их чуточку лучше. Но потом я потеряла свой дар...
Тень замолчала, а священник ее не торопил. Девица оставалась незамеченной.
- Откуда госпожа узнала, что я любила рисовать на берегу? Не представляю... Она такая странная... Знаете, в природе нет некрасивого, там все прекрасно. Даже ужасная стихия, разрушающая все на своем пути, все равно прекрасна в диком неистовстве, завораживает и сводит с ума. Я обожала рисовать рассветы. Каждый раз восход солнца был другим, иное сочетание цветов, узор облаков, блики на морской глади. А люди... Они прекрасны лишь в своем несовершенстве... А он... Он был прекрасен до совершенства природного явления.
Девица презрительно скривилась и неслышно скользнула на скамью, встряхнув льняной гривой волос. Она намеревалась услышать весь рассказ и приготовилась ждать.
- Идеальные черты лица, кожа без единого изъяна, гордый профиль, темные густые волосы, отлично сложенная фигура... Знаете, святой отец, его можно было разделить на отдельные фрагменты, и каждый из них был бы совершенен. Меня это настолько поразило, что я застыла в каком-то благоговении перед ним. Он меня что-то спрашивал, а я даже не понимала, просто мечтала, что нарисую его. Много-много раз.
- Ты влюбилась, дочь моя, - отечески улыбнулся отец Георг. - В этом нет ничего плохого.
- Я тоже так думала. Его звали Гийом Ривер, благородный крет, без копейки за душой. Так презрительно отозвался о нем мой отец. Он был категорически против свадьбы, а мать не осмелилась ему перечить. Но я была влюблена. Поэтому и сбежала... Отцу пришлось согласиться на свадьбу, когда я уже носила под сердцем дитя. Скрипя зубами, папа раскошелился на венчание и выделил нам скромное содержание. Моего любимого он так и не принял. Отношения портились, потому что мать Гийома меня тоже не признала. Она считала меня богатой выскочкой и простолюдинкой, недостойной ее благородного семейства, хотя сама ходила в обносках и жила впроголодь. Мы купили крохотный домик, чтобы не мозолить глаза нашим семьям. Я искренне верила, что мы будем счастливы вопреки всему...
Женщина устало вздохнула, ее голос звучал совсем тихо. Девица нахмурилась и неслышно пересела поближе.
- Я продолжала рисовать, и мне хорошо платили за картины. Гийом пытался устроиться на службу в охрану вояга, но его не взяли, а идти простым стражником он не хотел. Он стал пить и пропадать где-то по вечерам, у него обнаружились карточные долги. А когда я уже была на сносях, он впервые ударил меня...
Тень замолчала, и отец Георг успокаивающе погладил ее по руке. Девица покачала головой.
- Он потом долго извинялся, прощение вымаливал. И я простила... Я его любила так сильно, что даже помыслить не могла... Находила ему оправдания... И даже сейчас... после всего... Потом родилась моя девочка... Отец Георг, вот откуда госпожа могла узнать, что у меня дочь? Никто ей не говорил и не мог сказать, это точно. Моя красавица Александра...
Лицо женщины просияло теплой улыбкой, сделавшись на миг молодым, а лицо девицы, наоборот, стало злым и жестоким.
- Я души в ней не чаяла и ради нее была готова все стерпеть. Гийом стал поднимать на меня руку все чаще и чаще. Теперь он даже не извинялся, обвинял меня в том, что я погубила его карьеру, что мы живем впроголодь, потому что я слишком гордая, чтобы просить у отца денег. Я боялась жаловаться родителям. Мать слегла с сердцем, и мне не хотелось, чтобы она из-за меня волновалась. Я прятала синяки под гримом и вуалью, но самое страшное, что я стала терять дар... Теперь я писала другие картины. Как будто мне на глаза кто-то и в самом деле накинул черную вуаль безнадежности. Я видела скрытые пороки и переносила их на холст, сама того не ведая. На заказанном портрете одной замужней знатной дамы в игре теней за ее плечом легко различался молодой любовник, склонившийся в поцелуе над ее обнаженным плечом. Случился скандал, тем более, что муж узнал лицо любовника. На милом портрете невинной девочки оказался... Господи, я как вспомню, мне не по себе делается... Такой стыд и ужас... Там уже скандалом не обошлось, ведь это было совращение ребенка... Гийом зверел, потому что я сидела без заказов. Никто не хотел ко мне обращаться, заказов не было, долги копились, иногда даже хлеба было не купить... Он стал так сильно меня избивать, что иногда мне казалось, что я умру... Сломал мне ребра, вся левая часть онемела и перестала слушаться... Я едва могла ходить. Если бы не доченька, только ради нее я еще существовала... А потом умерла мама...
Отец Георг тяжело вздохнул и промолвил:
- Мир ее праху, да вернется ее душа в бесконечную благодать Источника.
- Я словно отупела... Существовала, как животное, которое живет лишь сиюминутными потребностями: есть, пить, спать, не испытывать боли... Сестра пыталась меня вырвать из этого странного оцепенения, постоянно приходила, хотя раньше даже знаться со мной не хотела, кричала, ругалась, что-то требовала. А мне стало все равно. Мир вокруг меня стал выцветать и терять краски. Все краски, кроме одной. Алой, странно-прекрасной, багряной, как закат, как раздавленная вишня, как сама смерть... Она появлялась на холстах. В левой руке я держала нож, а правой стирала кровавую пелену, из которой проступал кошмар. Окровавленное тело мужа на полу, он был мертв. Я сходила с ума... Я уничтожала картину, а на следующий день она опять появлялась, хотя я не помнила, как ее писала. Господи, да у меня даже денег уже не было на холст и краски... Одну краску... А однажды кошмар стал реальностью. Муж увидел картину, озверел, стал так страшно бить, что Александра, моя девочка...
Женщина всхлипнула.
- Она бросилась меня защищать... Кроха малая, она обняла меня, закрывая от отца, а он... Он отшвырнул ее в сторону, словно слепого кутенка... Дальше я ничего не помню... Я очнулась с ножом в руке, а рядом мертвое тело мужа... И картина, на которой моя рука с ножом и его мертвое тело. Я плохо помню, что было дальше. Меня забрали стражники, обвинили в убийстве. Я совсем не помнила, как его убила... Но я столько раз это рисовала, что... Сестра навестила меня в тюрьме всего один раз, сообщив, что отец не желает больше меня видеть. Никогда. Я умоляла ее позаботиться об Александре, и она согласилась. Я подписала все, что требовалось, и... Был суд, меня признали виновной, но вместо каторги отправили в рабство, по требованию матери Гийома. Чтобы обеспечить с моей продажи ее одинокую старость... Представляете, она еще хотела, чтобы и мою девочку, ее внучку, отдали ей на воспитание! Я благодарна сестре за то, что она заранее позаботилась, чтобы этого не произошло...
Девица покачала головой и нахмурилась. Священник успокаивающе сказал:
- Ты убила, защищая свое дитя и себя. Хоть убийство человека и является тяжелым грехом, однако есть милость Единого, она безгранична. Ты покаялась в грехах и искупила свой грех, ты заслужила Его прощение.
Я поперхнулся чаем. Лидия встала и услужливо похлопала меня по спине, не обращая внимания на мои протестующие жесты. Меня спас Антон, который как раз зашел в кабинет.
- Угощайтесь, господин инквизитор, - он поставил на столик блюдо с нарезанными фруктами и свежими ягодами. Я удивленно спросил, кивая головой на тарелку:
- Это вишня? Откуда?
- Достать можно что угодно, если есть желание, господин Тиффано, - Лидия аккуратно взяла одну ягоду и покрутила ее, рассматривая с каким-то странным выражением лица. Ее пальцы, удивительно изящные, казались выточенными из белого мрамора. Меня опять бросило в жар. - Угощайтесь, вишня очень вкусная и сладкая.
Я последовал ее примеру, жажда терзала меня все сильнее.
- Я слышала, что вчера ночью случился пожар в резиденции кардинала... - Лидия вопросительно посмотрела на меня. - Кажется, Святому Престолу надо всерьез задуматься о пожарной безопасности, не находите?
- Если собираетесь что-то выведать, то не утруждайтесь. Я вам ничего не скажу. И кстати, я не собираюсь далее потворствовать вашим капризам. Так что вы совершенно зря старались с моим назначением в городской совет. Почему здесь так душно?
- А вы всерьез думаете, что можете сказать мне то, что я еще не знаю? - Лидия рассмеялась, ее негромкий мелодичный смех возбуждал странные греховные мысли. Да что же такое творится? - Как у вас перед носом Серый Ангел поджег резиденцию кардинала вместе с уликами, как вы не смогли его поймать, как...
- Довольно!
- А ведь я бы могла вам помочь в его поимке... Не бесплатно, сами понимаете...
Кровь стучала в висках с оглушительным звоном, сердце было готово выпрыгнуть из груди. Это определенно не из-за жары!
- Что вы подмешали мне в чай? - Я поднялся с кресла, опираясь на его спинку. Лидия насмешливо смотрела на мои усилия.
- Собственно, ничего особенного. Просто немного кошачьей травы, для смелости. Должны же вы со мной рассчитаться...
- Дрянь! - разум туманился, я вдруг отчетливо понял, что ноги стали совсем ватными. - Как вы посмели? Она запрещена...
Кошачья трава являлась сильным возбудителем, часто использовалась в борделях, но потом ее запретили, из-за значительного количества смертей от сердечной недостаточности. Я двинулся к двери, намереваясь как можно скорее выбраться на воздух, но Лидия преградила мне дорогу.
- Вы не уйдете отсюда, пока не рассчитаетесь по долгам, господин инквизитор.
Я чувствовал ее пьянящий аромат и такую соблазнительную близость.
- Уйдите с дороги! - я протянул руку, хватая ее за плечо и намереваясь отодвинуть с пути. Она негромко охнула. Едва коснувшись и ощутив пленительную хрупкость ее плеча, понял, что совершил роковую ошибку. Разум проиграл битву греховному желанию плоти, потому что в следующий миг я впился в ее губы. Искреннее желание сделать поцелуй грубым и коротким, чтобы можно было тут же оттолкнуть от себя Лидию, мгновенно растаяло, стоило лишь ощутить вкус сладкой вишни на ее мягких податливых губах. Меня затягивало в обжигающе горячий водоворот страсти, я вдыхал ее влекущий запах и словно пил из ее уст сладкий яд. Последним усилием воли я попытался оттолкнуть ее от себя, моя рука соскользнула с ее плеча и опустилась ниже. Даже сквозь тонкую ткань я почувствовал, как тяжелое полукружие ее груди легло в мою горячую потную ладонь, а ощущение мгновенно затвердевшего соска вдруг откликнулось острой тянущей болью внизу живота. Мучительный стон, вырвавшийся у меня, прогнал последние остатки воли. Лидия прижалась ко мне всем телом, обвив руками мою шею. Я оторвался от поцелуя лишь затем, чтобы прильнуть к нежному изгибу ее шеи и ощутить мерный ток крови под белоснежной кожей, который отдавался эхом у меня в висках. Ее рука спустилась ниже, к поясу, к вздыбленной греховным желанием плоти, и на короткое мгновение меня вдруг отпустило из дьявольского плена, я словно наяву услышал цинично-насмешливое напутствие отца Валуа. Этого хватило ровно на то, чтобы оттолкнуть Лидию от себя. Я задыхался и с ужасом понимал, что бездыханный могу позорно упасть к ее ногам.
- Довольно! Этого довольно, надеюсь... - Я остервенело толкал дверь, пытаясь открыть. Проклятье, заперто! - Немедленно выпустите меня!
Я не смотрел на Лидию, боясь, что не выдержу.
- Господин инквизитор, вы знаете, что для мужского здоровья крайне вредно воздержание, особенно когда... - Ее голос был тих и вкрадчив, продолжая терзать мой разум и испытывая волю.
- Замолчите! - я заколотил в дверь. - Немедленно выпустите меня, иначе я выломаю дверь!
Лидия вздохнула и отступила:
- Дверь не заперта. В другую сторону. И застегнитесь, сделайте одолжение, не пугайте посетителей...
Я рванул дверь на себя, вылетел из комнаты в коридор, а вслед мне несся ее тихий мелодичный смех, от которого закипала кровь, и туманился разум. Я набегу плотнее запахнул на себе мантию, кубарем скатился вниз по лестнице и выскочил на улицу, не обращая внимания на удивленные лица и вопросительные взоры. Я продолжал нестись, пока не оказался на торговой площади, которая стремительно пустела. Одинокие прохожие и торговцы не обращали на меня никакого внимания, спешно стараясь найти укрытие, поскольку с моря на город надвигалась сизая громадная туча. Я застыл посреди площади, прикрыв глаза и дрожа всем телом, погружаясь в спасительную пустоту молитвы и медитации, и стоял так до тех пор, пока первые тяжелые капли летнего ливня не ударили меня по лицу, смывая уличную грязь и даруя прощение грешным желаниям.
ЭПИЛОГ
- Простите меня, святой отец, ибо грешна я, - женщина склонила голову перед священником.
- Поведай, что тебя тревожит, и станет легче, - отец Георг был стар, но его ясные синие глаза лучились мудростью.
Он поднял женщину с колен и усадил на скамью со словами:
- Негоже стоять на холодном полу, да и мне легче сидеть. Прошу тебя, дочь моя, расскажи все с самого начала. Я никуда не тороплюсь.
Женщина неловко присела рядом, опустила глаза, ее голос был тих и печален.
- Госпожа смутила мои мысли, и теперь я сомневаюсь. Возможно ли, что она прознала обо мне то, что я сама скрывала от себя? Сколько себя помню, я всегда рисовала что-нибудь. Сначала мои родители не обращали на это внимание, а потом... Я была младшим ребенком, меня всегда баловали и никогда ни в чем не отказывали. Поэтому меня вместе с сестрой отправили учиться рисунку у лучших мастеров. И очень скоро я превзошла учителей, мои рисунки стали заказывать богатые и знатные...
- Тень, твои рисунки изумительны, я никогда не видел подобного мастерства, - подбодрил старик замолчавшую женщину.
- Но хозяйка говорит, что я безумна, потому что другие так не умеют... Вы знаете, святой отец, какое неизъяснимое наслаждение доставляет запечатленная на холсте красота? Я находила ее везде, в любом человеке. Смотрела на рябую тощую девицу, а видела, какая у нее совершенная форма носа. Глядя на уродливого карлика в цирке, я видела лишь его глаза, печальные и до дрожи прекрасные своей глубокой синевой. Замечала толстую крикливую торговку на рынке, а видела ее густые черные волосы, льющиеся тягучей смолой в косе.
В церковь неслышно зашла высокая худая девушка и замерла, услышав разговор.
- Знаете, однажды мне заказал портрет один очень знатный вельможа, княжий воевода, что командовал солдатами, бывал в сражениях, проливал кровь. Этот мужчина до одури боялся тещи, очень старой и богатой помчицы, которая держала в страхе всю семью. Старая карга, как он ее называл, была строгих правил, и брак своей дочери до сих пор считала мезальянсом, хотя у нее уже были внуки и правнуки. Вельможа очень просил угодить с портретом его теще, и я согласилась. Когда я впервые ее увидела, то просто застыла. Для них она была старым чудовищем, которое изводило всю семью бесконечными капризами, а я... Я видела перед собой юную гордую девушку, с изящным профилем и сильным подбородком. А ее глаза! В них было столько огня и упорства, что это просто завораживало... Я написала ее портрет. Только на нем она не была старухой, а вновь стала юной и прекрасной, исполненной затаенного и горького желания. Вельможа сначала возмутился, когда увидел портрет, но я уговорила показать его старой женщине. Знаете, она заплакала! Всегда чопорная, холодная, жесткая, эта женщина плакала, смотря на отражение молодости и утраченных надежд... Мне нравилось видеть красоту в людях и рисовать ее, делая их чуточку лучше. Но потом я потеряла свой дар...
Тень замолчала, а священник ее не торопил. Девица оставалась незамеченной.
- Откуда госпожа узнала, что я любила рисовать на берегу? Не представляю... Она такая странная... Знаете, в природе нет некрасивого, там все прекрасно. Даже ужасная стихия, разрушающая все на своем пути, все равно прекрасна в диком неистовстве, завораживает и сводит с ума. Я обожала рисовать рассветы. Каждый раз восход солнца был другим, иное сочетание цветов, узор облаков, блики на морской глади. А люди... Они прекрасны лишь в своем несовершенстве... А он... Он был прекрасен до совершенства природного явления.
Девица презрительно скривилась и неслышно скользнула на скамью, встряхнув льняной гривой волос. Она намеревалась услышать весь рассказ и приготовилась ждать.
- Идеальные черты лица, кожа без единого изъяна, гордый профиль, темные густые волосы, отлично сложенная фигура... Знаете, святой отец, его можно было разделить на отдельные фрагменты, и каждый из них был бы совершенен. Меня это настолько поразило, что я застыла в каком-то благоговении перед ним. Он меня что-то спрашивал, а я даже не понимала, просто мечтала, что нарисую его. Много-много раз.
- Ты влюбилась, дочь моя, - отечески улыбнулся отец Георг. - В этом нет ничего плохого.
- Я тоже так думала. Его звали Гийом Ривер, благородный крет, без копейки за душой. Так презрительно отозвался о нем мой отец. Он был категорически против свадьбы, а мать не осмелилась ему перечить. Но я была влюблена. Поэтому и сбежала... Отцу пришлось согласиться на свадьбу, когда я уже носила под сердцем дитя. Скрипя зубами, папа раскошелился на венчание и выделил нам скромное содержание. Моего любимого он так и не принял. Отношения портились, потому что мать Гийома меня тоже не признала. Она считала меня богатой выскочкой и простолюдинкой, недостойной ее благородного семейства, хотя сама ходила в обносках и жила впроголодь. Мы купили крохотный домик, чтобы не мозолить глаза нашим семьям. Я искренне верила, что мы будем счастливы вопреки всему...
Женщина устало вздохнула, ее голос звучал совсем тихо. Девица нахмурилась и неслышно пересела поближе.
- Я продолжала рисовать, и мне хорошо платили за картины. Гийом пытался устроиться на службу в охрану вояга, но его не взяли, а идти простым стражником он не хотел. Он стал пить и пропадать где-то по вечерам, у него обнаружились карточные долги. А когда я уже была на сносях, он впервые ударил меня...
Тень замолчала, и отец Георг успокаивающе погладил ее по руке. Девица покачала головой.
- Он потом долго извинялся, прощение вымаливал. И я простила... Я его любила так сильно, что даже помыслить не могла... Находила ему оправдания... И даже сейчас... после всего... Потом родилась моя девочка... Отец Георг, вот откуда госпожа могла узнать, что у меня дочь? Никто ей не говорил и не мог сказать, это точно. Моя красавица Александра...
Лицо женщины просияло теплой улыбкой, сделавшись на миг молодым, а лицо девицы, наоборот, стало злым и жестоким.
- Я души в ней не чаяла и ради нее была готова все стерпеть. Гийом стал поднимать на меня руку все чаще и чаще. Теперь он даже не извинялся, обвинял меня в том, что я погубила его карьеру, что мы живем впроголодь, потому что я слишком гордая, чтобы просить у отца денег. Я боялась жаловаться родителям. Мать слегла с сердцем, и мне не хотелось, чтобы она из-за меня волновалась. Я прятала синяки под гримом и вуалью, но самое страшное, что я стала терять дар... Теперь я писала другие картины. Как будто мне на глаза кто-то и в самом деле накинул черную вуаль безнадежности. Я видела скрытые пороки и переносила их на холст, сама того не ведая. На заказанном портрете одной замужней знатной дамы в игре теней за ее плечом легко различался молодой любовник, склонившийся в поцелуе над ее обнаженным плечом. Случился скандал, тем более, что муж узнал лицо любовника. На милом портрете невинной девочки оказался... Господи, я как вспомню, мне не по себе делается... Такой стыд и ужас... Там уже скандалом не обошлось, ведь это было совращение ребенка... Гийом зверел, потому что я сидела без заказов. Никто не хотел ко мне обращаться, заказов не было, долги копились, иногда даже хлеба было не купить... Он стал так сильно меня избивать, что иногда мне казалось, что я умру... Сломал мне ребра, вся левая часть онемела и перестала слушаться... Я едва могла ходить. Если бы не доченька, только ради нее я еще существовала... А потом умерла мама...
Отец Георг тяжело вздохнул и промолвил:
- Мир ее праху, да вернется ее душа в бесконечную благодать Источника.
- Я словно отупела... Существовала, как животное, которое живет лишь сиюминутными потребностями: есть, пить, спать, не испытывать боли... Сестра пыталась меня вырвать из этого странного оцепенения, постоянно приходила, хотя раньше даже знаться со мной не хотела, кричала, ругалась, что-то требовала. А мне стало все равно. Мир вокруг меня стал выцветать и терять краски. Все краски, кроме одной. Алой, странно-прекрасной, багряной, как закат, как раздавленная вишня, как сама смерть... Она появлялась на холстах. В левой руке я держала нож, а правой стирала кровавую пелену, из которой проступал кошмар. Окровавленное тело мужа на полу, он был мертв. Я сходила с ума... Я уничтожала картину, а на следующий день она опять появлялась, хотя я не помнила, как ее писала. Господи, да у меня даже денег уже не было на холст и краски... Одну краску... А однажды кошмар стал реальностью. Муж увидел картину, озверел, стал так страшно бить, что Александра, моя девочка...
Женщина всхлипнула.
- Она бросилась меня защищать... Кроха малая, она обняла меня, закрывая от отца, а он... Он отшвырнул ее в сторону, словно слепого кутенка... Дальше я ничего не помню... Я очнулась с ножом в руке, а рядом мертвое тело мужа... И картина, на которой моя рука с ножом и его мертвое тело. Я плохо помню, что было дальше. Меня забрали стражники, обвинили в убийстве. Я совсем не помнила, как его убила... Но я столько раз это рисовала, что... Сестра навестила меня в тюрьме всего один раз, сообщив, что отец не желает больше меня видеть. Никогда. Я умоляла ее позаботиться об Александре, и она согласилась. Я подписала все, что требовалось, и... Был суд, меня признали виновной, но вместо каторги отправили в рабство, по требованию матери Гийома. Чтобы обеспечить с моей продажи ее одинокую старость... Представляете, она еще хотела, чтобы и мою девочку, ее внучку, отдали ей на воспитание! Я благодарна сестре за то, что она заранее позаботилась, чтобы этого не произошло...
Девица покачала головой и нахмурилась. Священник успокаивающе сказал:
- Ты убила, защищая свое дитя и себя. Хоть убийство человека и является тяжелым грехом, однако есть милость Единого, она безгранична. Ты покаялась в грехах и искупила свой грех, ты заслужила Его прощение.
