- Нет, всё в порядке…Ян, - прохрипела Анабель, с трудом справившись с тошнотой. Она кое-как приподнялась, цепляясь за дерево и морщась от едкого привкуса и выжигающей голову боли, - иноземная знахарка дала мне снадобье, но какое же оно гадкое! Ничего не поделаешь. Уж прости, что помешала вам.
Ян тревожно посмотрел на её белое лицо и замёрзшие слезинки в уголках глаз. Ещё чего не хватало! Пока он ответственный, никакие девчонки на его вырубке помирать не будут. Он отошёл пошептаться с товарищами, и вскоре Анабель под нос сунули что-то резко пахнущее. Какой знакомый, приятный запах! Как будто выдёргиваешь из рыхлой, жирной земли…луковицу? Анабель подняла глаза – и впрямь луковица! Белый бочок приветливо посверкивал на солнце. Она вспомнила крошечный бабкин погребок, к исходу зимы похожий на подземный сад кобольдов: чахлые жёлтые проростки, слепые побеги картошки, сладковатый дух гнилой мушмулы – по старинным рецептам опять! – да странные светящиеся грибы в углу.
- Откуда такая красавица? – выдохнула она.
Максим польщено засмеялся.
- Вот, угощаю, - и протянул крошечный берестяной коробок с солью, - и беспамятного на ноги поднимет, неужто какой-то там лекарский дух не перешибёт?
Анабель с радостным удивлением поняла, что тошнота и впрямь уступила место здоровому звериному голоду, как частенько бывало в добрые времена, когда она упражнялась вслепую, и вгрызлась в сладковатый, хрусткий плод.
Через десять минут четверо уже весело гомонили: Максим небезосновательно чувствовал себя спасителем и ничуть не расстроился, пряча за пазуху оскудневший припас. Ганс был сражён тем, как беззлобно Анабель приняла его насмешки, а после ещё и рассказала историю о том, как споткнулась о свинью, которая от страха вынесла хозяйские ворота, и о давешнем происшествии в гончарной мастерской. Все бы так умели смеяться над собой, повторял он, поводя глазами в сторону Максима. Ну а Ян был просто рад молодой и бойкой живой душе.
Ещё через полчаса Анабель попросила запасной топор. Ганс с шутками и прибаутками проводил её к корявому деревцу – бог весть зачем такого нескладёху срубили.
- Пальцы себе не отруби, - со смешком предупредил Ян. Когда Анабель примерилась, погладила узловатый ствол и закрыла глаза, ему стало уже не до смеха. – Эй, тут шишками уже не отделаешься!
Но посмотрев, как она осторожно, без замаха, то постукивает, то легонько поглаживает по деревцу, снимая стружку не толще паутины, он успокоился. Конечно, что ей знать, городской девочке, о дереве. Разве только в младенчестве играла с можжевеловыми чурбачками – в богатых домах благоуханное дерево считают чуть не целебным. Пусть забавляется – кому нужна эта коряга.
А Анабель тем временем узнавала о дереве: по бугоркам, по вмятинам, по соринкам и узору жучьих дорожек. Какой бесснежной была весна, когда оно проклюнулось и выпустило на свет первые листочки – и какая хрупая от этого его сердцевина. Жарки ли лета в Кармине, солона ли прибрежная почва. Как глодал его заяц, но не извел, и где грызла оголодавшая по зиме белка. Где было пять лет тому гнездо маленькой сипухи, а где, тяжело оттягивая ветку, висел пчелиный улей, пока мальчишки не разворошили его. Как они справляли победу и лакомились под кривыми ветвями душистым мёдом, а с первым дождём, смывшим с обломков сот липкие потёки, сладость добралась и до него. Как этой осенью пара огромных медведок изгрызла его корни и оставила увядать на морозе.
Не останавливаясь, Анабель отломила веточку и сунула за пояс – дома поставит в старый кувшин, да на окошко – вдруг вздумает корни пустить.
Когда стук топоров затих, и Ян объявил долгожданный обед, она открыла глаза. Перед нею лежал сияющий, золотистый, как масло, столп – назвать его бревном не повернулся бы язык. Как полированный, - выдохнули все трое лесорубов, отложив свой хлеб и недоверчиво щупая бархатистую поверхность.
- В библиотеке балка растрескалась…- первым пришёл в себя предприимчивый Максим, - дня три тому просили посмотреть.
- А королевскому смотрителю надобно крылечко подновить, - возразил Ганс, - вот это дело! Всякий прохожий поглядит и рот разинет. Это тебе не насест для книжной моли!
- Сам ты моль неучёная! Там великие умы…
- Тихо, тихо! – Ян повысил голос, и спорщики нехотя умолкли. Такую красоту и резчикам отдавать боязно: вот она как солнцем облитая, а изрежут, исковыряют – весь свет и сойдёт. В Лине чинят часовенку. Эту б диковину да им на опору: и для девочки добрый зачин, и соседей уважим.
Ганс с Максимом согласно закивали. Редкое зрелище, а что тут сказать – в часовне, увитое красной пряжей, пропитавшееся благовониями, перестоит дерево всякий особняк. Благословенная судьба!
- Но это, конечно, если госпожа Анабель согласится. Пусть она также знает, что нас недавно покинул товарищ. В моряки ушёл. - Ян неодобрительно сморщил нос, словно воображая, сколько гадостных привычек и безобразных болезней можно подцепить в этих дальних странах, - Так что её помощь нам бы не помешала. Мы б научили её всему, что умеем сами – а тут есть где проявить и ловкость, и сноровку!
- Но я сегодня впервые топор-то в руки взяла, это же не больше чем забава, - растерялась Анабель. – Сама не знаю, как так хорошо всё вышло.
-Давай, девчонка! – закричал Ганс, - будешь теперь танцевать с топором! И Ян стесняется говорить, вон как глаза отводит, но мы тебе будем честно платить.
- Только если луком! – засмеялась Анабель.
На том и порешили.
Анабель переступала с ноги на ногу на верхней перекладине приставной лестницы, закусив добрый десяток гвоздей. Дружба с лесорубами не прошла даром: за эти два лета жилище старой Алисы, словно родовое поместье, обросло пристройками и башенками, и в ветреный день соседи завистливо поводили носом, учуяв дерзкий запах свежей еловой стружки и щекочущий, сухой – пакли. Улица, на которой дома по самые глаза заросли мшистыми бородами, а карнизы ломились от старых ласточкиных гнёзд, будто пробуждалась ото сна.
Новое – или, вернее сказать, первое в жизни Алисино крыльцо чуть не проседало под тяжестью огромных, в пол-обхвата, золотящихся, как топлёное масло, опор. А ступени были настолько широки, чтобы старая ведьма могла оставить там корзину диких луковиц, деревянную кадку с угрём – крышка на ней то и дело громыхала, когда рыбина ворочалась, – и огромный таз с замоченной грязной посудой, и при этом не споткнуться, выбегая ночью по колдовским делам. Развешанные на просушку старые одеяла шлёпали уголками по перилам, а по крыше, - кривоватой, положа руку на сердце, да зато прочной, - скакали любопытные трясогузки.
Накануне прошлой зимы Анабель достроила второй этаж: ночами сквозь тонкие стены было слышно, как падает снег, и спать приходилось в варежках, изогнувшись вокруг жаровни. Зато сюда не долетала ни копоть, ни зола, ни чад разогретого рыбьего жира, а вместо тяжёлого духа, исходящего от связок пажитника там, внизу, здесь пахло нетронутыми сугробами. Теперь Анабель затолкала мох и паклю в каждую щель и трещинку и обшивала стену внахлёст: шляпки гвоздей шаловливо поблескивают между бледных от напряжения губ, молоток постукивает уверенно, но не сильно. Поспешишь, согнёшь гвоздь – слезай за клещами, да начинай всё заново.
Большой гордостью Анабель – и единственной выдумкой, за которую не раз удостоилась тёплого слова от бабки – был хитроумный двухэтажный курятник, прилепившийся к дому с тёплой южной стороны. Переплетение лесенок и укромных уголков, балки, о которые посягнувший на яйца то и дело бился головой, холмики мягкого сена - всё это явно не оставляло несушек равнодушными. То и дело Алиса, зайдя за будущим завтраком, встречала совершенно незнакомых куриц, которые заговорщически поглядывали на нее, покапывая сенцо: мол, мы же никому не скажем?.. Если хозяева наглой птицы были известны, делать нечего: старуха хватала её под мышку и водворяла домой. Но если за несушкой никто не пожаловал – что ж… У Бонина подрастала племянница, большая умелица по части меренг, и яйца он покупал охотно, как никогда. Круглобокие красавицы, с ленцой выглядывавшие из круглых окошечек во двор, скоро сманили у соседей и петуха: тот переливался всеми оттенками зелёного, а на рассвете так распевался, понуждая солнце выкатиться побыстрей, что заслушаться можно!..
Но самое драгоценное приобретение случилось стылой зимней ночью, когда Анабель проснулась от запаха дыма. Девочка в испуге откатилась от жаровни, подумав, что из неё высыпались угли и теперь тлеют в складках одеяла. Но железная чаша стояла непотревоженная, излучая слабое, равномерное тепло. Свесив голову на первый этаж, она убедилась, что лучина давно погашена, а на нетронутых углях очага и вовсе седеет изморозь. Из Алисиного угла слышалось мерное бурчание, с каким подземный зверь прокладывает свой ход, - ведьма сладко спала.
На улице тоже было тихо и безмятежно. Кое-где над домами курился слабый дымок – дитя последнего бревна, подброшенного хозяевами уже в полудрёме, чтоб подогреть грелки: волшебные тепловые шары, а то и просто бутыли с водой. Наверняка зарыли их в складках простыней и нежатся, отогревая озябшие пальцы. И знать не знают ни о каком пожаре. Тихо похрустывал наст, и темноту прорезали только редкие искры на снегу да огонёк в окне Лизиного дома. Опять Груше не спится, поняла Анабель: устроилась на чердачке, напевает да вывязывает носки и рукавицы – спицы машут, как птичьи крылья.
И тут до Анабель дошло – курятник! Неужто кто-то позавидовал или пришёл мстить за сбежавших наседок? Девочка вбежала в маленькую пристройку, вслепую уворачиваясь от коварных балок. Криво ухмыльнулась - пошла воинская наука впрок! От запаха дыма першило в горле, хлопали крылья, а растерявшийся петух попытался было клюнуть хозяйку в ногу, да увяз клювом в толстом чулке. Анабель заметила слабое свечение, пробивавшееся сквозь доски потолка. Она взлетела по лесенке…и обомлела. В углу, на тлеющей куче сена, сидела странная птица, навроде горлицы с пушистым, тяжёлым хвостом…и вся светилась! По перьям проносились всполохи, от бледного золотистого до зловещего багряного, и веяло удушливым жаром, как у самого зёва кузнецова горнила.
- Огненная птица! – выдохнула Анабель, - мы пропали!
В отчаянии она подхватила старую метлу и ткнула в кипу сена под птицей. Та с шипением взвилась, и спёртый воздух взорвался тысячей алых искр. Анабель еле успела прикрыть лицо и тут же почувствовала жжение, как если б в её руки вцепились десятки назойливых огненных муравьёв. Проклятье! Шерстяное плетение варежек, дымясь, расползалось на глазах. Не убирая ладоней от глаз, она наотмашь ударила птицу метлой. Кувыркаясь, как пылающее перекати-поле, та врезалась в стену и ударилась об пол. Анабель обдало волной жара, запахло палёными волосами – её собственными, как поняла она с ужасом. Доски пола начали обугливаться, внизу куры в ужасе надрывали глотки. Сейчас – или всё пропало! Она перехватила древко, чтобы добить крылатую тварь…
И тут стремительным ударом её отшвырнуло к стене. Она зашлась кашлем, потом с трудом разлепила пересохшие глаза. Её бабка! Да, Алисина рука, тяжёлая и гибкая, была будто сплетена из ивовых прутьев. Теперь она видела её высокую костлявую фигуру во вспышках прогорающего сена и мерцании застывших в воздухе золотых перьев. Алиса стояла между ней и злосчастной птицей, покачивалась и бормотала – никак, наговор?
- Не успеешь! – заорала Анабель, но её пригвоздила к земле тяжесть ведьминского неудовольствия и разбуженной силы. Она слушала баюкающее, но властное мурлыканье, понемногу успокаиваясь, и вскоре с удивлением поняла, что спина занемела от прикосновения к холодной стене. Не было больше жара! И дым рассеивался, понемногу уступая место привычным запахам куриного пуха и помёта. Алиса медленно подходила к птице, и та, кажется, не имела ничего против. С тихим курлыканьем ведьма протянула огнептице руку, и ночная гостья неуклюже, бочком взобралась по ней, выставив ушибленное крыло.
Алиса повернулась к внучке. В тусклом свечении птицы, ставшей невзрачного буро-золотого цвета, Анабель уловила укоризненный взгляд старухи.
- Вот дочь Змея! Ты почто чуть не убила её?
- Да она чуть дом наш не спалила! Всё было в дыму, а ты даже не проснулась, что же мне было делать?
- Только помело испортила, - покачала головой Алиса, - она просто устала, изголодалась и замёрзла. Хоть они и пышут жаром, но, как ни странно, не могут согреть сами себя. Ты посмотри, она же совсем старая – вон, горло седое!
Лиза устыдилась. Птица с удовольствием откинула голову, пока ведьма чесала ей шею, и Анабель впрямь увидела клинышек серебристых перьев, да и хвост её был совсем не так пышен, как на картинках в Атласе. Что привело её в здешние холодные края? Алиса пожала плечами.
- Наверняка, жила у какого-то мага, вот он её и выгнал, когда силы стали иссякать. Яйца она, такая дряхлая, уже не отложит, что и говорить! Ну, я не так расточительна, как эти бородатые умники: она куда ярче, да и красивей лучины. А уж сколько существует мазей, которые можно смешивать только в живительном свете, испускаемым всякими тварями, твой умишко и сосчитать не сможет! Радуйся, по весне не придётся тебе бегать за светляками!
Так в Алисином доме появилась Игг.
Анабель улыбнулась, вспоминая, сколько терпения ушло на то, чтоб примириться с огненной летуньей – да ещё и свёрточек заморских орехов вдобавок. И, покачиваясь на цыпочках, вбила последний гвоздь. Весёлый южный ветер трепал волосы, забирался под рубашку, рассыпаясь мурашками по взмокшей спине, а порой, устроившись в щелях ссохшихся досок, заставлял лестницу поскрипывать и посвистывать. Но Анабель едва соизволила заметить его. Куда только делась былая неловкость! К тому времени, как в кувшинчике Осанны стало проглядывать донце, Анабель уже могла взобраться на верхушку ели и ни разу не уколоться. Лёгкость, с которой она двигалась, уже не была ражем мальчишки, прыгающего с крыши на крышу, - это была лёгкость, с которой скользит капля по вощёной бумаге. И многие русалки, эти известные трюкачки, со злости отдали б свои лиловые хвосты, лишь бы сравняться с нею.
Анабель кивнула, удовлетворённая своей работой. Смолистые дощечки сровняли стены старой хижины и мудрёные новые пристройки, и дом стоял белый и опрятный, как облитый глазурью кулич. Пройдёт не одна дюжина дней, прежде чем стены напитаются солнцем. Зато и от дождя бабуся будет укрыта весь её долгий ведьмин век, что б она ни бурчала насчёт лишних хлопот. Анабель засунула молоточек за пояс и собралась слезать, как вдруг что-то опустилось на угол крыши и заскребло по дранке, пытаясь удержаться. Она вскинула голову. Так что же это...нет, ну не может же... Но ведь это точно он - ветроворот!
- Чур меня, кровопийца! – пробормотала Анабель, но с места не сошла, во все глаза глядя на зверя. Маленькие крылатые змейки, взвивающиеся в воздух при первых вздохах песчаной бури и радостно танцующие в горячих потоках ветра, пока пустыня заживо хоронит караваны. Ей не раз доводилось видеть их на страницах детских потешек, на ярмарках – их длинными, вертлявыми телами размалёвывали шатры, где продавали не всегда безобидные магические забавы, на представлениях ловкого кукольника…и никогда – вживую. И всё же девочка была уверена, что со зверьком что-то не так. Уж слишком был он блеклым, а шипастые чешуйки потускнели и облупились.
Ян тревожно посмотрел на её белое лицо и замёрзшие слезинки в уголках глаз. Ещё чего не хватало! Пока он ответственный, никакие девчонки на его вырубке помирать не будут. Он отошёл пошептаться с товарищами, и вскоре Анабель под нос сунули что-то резко пахнущее. Какой знакомый, приятный запах! Как будто выдёргиваешь из рыхлой, жирной земли…луковицу? Анабель подняла глаза – и впрямь луковица! Белый бочок приветливо посверкивал на солнце. Она вспомнила крошечный бабкин погребок, к исходу зимы похожий на подземный сад кобольдов: чахлые жёлтые проростки, слепые побеги картошки, сладковатый дух гнилой мушмулы – по старинным рецептам опять! – да странные светящиеся грибы в углу.
- Откуда такая красавица? – выдохнула она.
Максим польщено засмеялся.
- Вот, угощаю, - и протянул крошечный берестяной коробок с солью, - и беспамятного на ноги поднимет, неужто какой-то там лекарский дух не перешибёт?
Анабель с радостным удивлением поняла, что тошнота и впрямь уступила место здоровому звериному голоду, как частенько бывало в добрые времена, когда она упражнялась вслепую, и вгрызлась в сладковатый, хрусткий плод.
Через десять минут четверо уже весело гомонили: Максим небезосновательно чувствовал себя спасителем и ничуть не расстроился, пряча за пазуху оскудневший припас. Ганс был сражён тем, как беззлобно Анабель приняла его насмешки, а после ещё и рассказала историю о том, как споткнулась о свинью, которая от страха вынесла хозяйские ворота, и о давешнем происшествии в гончарной мастерской. Все бы так умели смеяться над собой, повторял он, поводя глазами в сторону Максима. Ну а Ян был просто рад молодой и бойкой живой душе.
Ещё через полчаса Анабель попросила запасной топор. Ганс с шутками и прибаутками проводил её к корявому деревцу – бог весть зачем такого нескладёху срубили.
- Пальцы себе не отруби, - со смешком предупредил Ян. Когда Анабель примерилась, погладила узловатый ствол и закрыла глаза, ему стало уже не до смеха. – Эй, тут шишками уже не отделаешься!
Но посмотрев, как она осторожно, без замаха, то постукивает, то легонько поглаживает по деревцу, снимая стружку не толще паутины, он успокоился. Конечно, что ей знать, городской девочке, о дереве. Разве только в младенчестве играла с можжевеловыми чурбачками – в богатых домах благоуханное дерево считают чуть не целебным. Пусть забавляется – кому нужна эта коряга.
А Анабель тем временем узнавала о дереве: по бугоркам, по вмятинам, по соринкам и узору жучьих дорожек. Какой бесснежной была весна, когда оно проклюнулось и выпустило на свет первые листочки – и какая хрупая от этого его сердцевина. Жарки ли лета в Кармине, солона ли прибрежная почва. Как глодал его заяц, но не извел, и где грызла оголодавшая по зиме белка. Где было пять лет тому гнездо маленькой сипухи, а где, тяжело оттягивая ветку, висел пчелиный улей, пока мальчишки не разворошили его. Как они справляли победу и лакомились под кривыми ветвями душистым мёдом, а с первым дождём, смывшим с обломков сот липкие потёки, сладость добралась и до него. Как этой осенью пара огромных медведок изгрызла его корни и оставила увядать на морозе.
Не останавливаясь, Анабель отломила веточку и сунула за пояс – дома поставит в старый кувшин, да на окошко – вдруг вздумает корни пустить.
Когда стук топоров затих, и Ян объявил долгожданный обед, она открыла глаза. Перед нею лежал сияющий, золотистый, как масло, столп – назвать его бревном не повернулся бы язык. Как полированный, - выдохнули все трое лесорубов, отложив свой хлеб и недоверчиво щупая бархатистую поверхность.
- В библиотеке балка растрескалась…- первым пришёл в себя предприимчивый Максим, - дня три тому просили посмотреть.
- А королевскому смотрителю надобно крылечко подновить, - возразил Ганс, - вот это дело! Всякий прохожий поглядит и рот разинет. Это тебе не насест для книжной моли!
- Сам ты моль неучёная! Там великие умы…
- Тихо, тихо! – Ян повысил голос, и спорщики нехотя умолкли. Такую красоту и резчикам отдавать боязно: вот она как солнцем облитая, а изрежут, исковыряют – весь свет и сойдёт. В Лине чинят часовенку. Эту б диковину да им на опору: и для девочки добрый зачин, и соседей уважим.
Ганс с Максимом согласно закивали. Редкое зрелище, а что тут сказать – в часовне, увитое красной пряжей, пропитавшееся благовониями, перестоит дерево всякий особняк. Благословенная судьба!
- Но это, конечно, если госпожа Анабель согласится. Пусть она также знает, что нас недавно покинул товарищ. В моряки ушёл. - Ян неодобрительно сморщил нос, словно воображая, сколько гадостных привычек и безобразных болезней можно подцепить в этих дальних странах, - Так что её помощь нам бы не помешала. Мы б научили её всему, что умеем сами – а тут есть где проявить и ловкость, и сноровку!
- Но я сегодня впервые топор-то в руки взяла, это же не больше чем забава, - растерялась Анабель. – Сама не знаю, как так хорошо всё вышло.
-Давай, девчонка! – закричал Ганс, - будешь теперь танцевать с топором! И Ян стесняется говорить, вон как глаза отводит, но мы тебе будем честно платить.
- Только если луком! – засмеялась Анабель.
На том и порешили.
Глава 3. Непрошеные гости
Анабель переступала с ноги на ногу на верхней перекладине приставной лестницы, закусив добрый десяток гвоздей. Дружба с лесорубами не прошла даром: за эти два лета жилище старой Алисы, словно родовое поместье, обросло пристройками и башенками, и в ветреный день соседи завистливо поводили носом, учуяв дерзкий запах свежей еловой стружки и щекочущий, сухой – пакли. Улица, на которой дома по самые глаза заросли мшистыми бородами, а карнизы ломились от старых ласточкиных гнёзд, будто пробуждалась ото сна.
Новое – или, вернее сказать, первое в жизни Алисино крыльцо чуть не проседало под тяжестью огромных, в пол-обхвата, золотящихся, как топлёное масло, опор. А ступени были настолько широки, чтобы старая ведьма могла оставить там корзину диких луковиц, деревянную кадку с угрём – крышка на ней то и дело громыхала, когда рыбина ворочалась, – и огромный таз с замоченной грязной посудой, и при этом не споткнуться, выбегая ночью по колдовским делам. Развешанные на просушку старые одеяла шлёпали уголками по перилам, а по крыше, - кривоватой, положа руку на сердце, да зато прочной, - скакали любопытные трясогузки.
Накануне прошлой зимы Анабель достроила второй этаж: ночами сквозь тонкие стены было слышно, как падает снег, и спать приходилось в варежках, изогнувшись вокруг жаровни. Зато сюда не долетала ни копоть, ни зола, ни чад разогретого рыбьего жира, а вместо тяжёлого духа, исходящего от связок пажитника там, внизу, здесь пахло нетронутыми сугробами. Теперь Анабель затолкала мох и паклю в каждую щель и трещинку и обшивала стену внахлёст: шляпки гвоздей шаловливо поблескивают между бледных от напряжения губ, молоток постукивает уверенно, но не сильно. Поспешишь, согнёшь гвоздь – слезай за клещами, да начинай всё заново.
Большой гордостью Анабель – и единственной выдумкой, за которую не раз удостоилась тёплого слова от бабки – был хитроумный двухэтажный курятник, прилепившийся к дому с тёплой южной стороны. Переплетение лесенок и укромных уголков, балки, о которые посягнувший на яйца то и дело бился головой, холмики мягкого сена - всё это явно не оставляло несушек равнодушными. То и дело Алиса, зайдя за будущим завтраком, встречала совершенно незнакомых куриц, которые заговорщически поглядывали на нее, покапывая сенцо: мол, мы же никому не скажем?.. Если хозяева наглой птицы были известны, делать нечего: старуха хватала её под мышку и водворяла домой. Но если за несушкой никто не пожаловал – что ж… У Бонина подрастала племянница, большая умелица по части меренг, и яйца он покупал охотно, как никогда. Круглобокие красавицы, с ленцой выглядывавшие из круглых окошечек во двор, скоро сманили у соседей и петуха: тот переливался всеми оттенками зелёного, а на рассвете так распевался, понуждая солнце выкатиться побыстрей, что заслушаться можно!..
Но самое драгоценное приобретение случилось стылой зимней ночью, когда Анабель проснулась от запаха дыма. Девочка в испуге откатилась от жаровни, подумав, что из неё высыпались угли и теперь тлеют в складках одеяла. Но железная чаша стояла непотревоженная, излучая слабое, равномерное тепло. Свесив голову на первый этаж, она убедилась, что лучина давно погашена, а на нетронутых углях очага и вовсе седеет изморозь. Из Алисиного угла слышалось мерное бурчание, с каким подземный зверь прокладывает свой ход, - ведьма сладко спала.
На улице тоже было тихо и безмятежно. Кое-где над домами курился слабый дымок – дитя последнего бревна, подброшенного хозяевами уже в полудрёме, чтоб подогреть грелки: волшебные тепловые шары, а то и просто бутыли с водой. Наверняка зарыли их в складках простыней и нежатся, отогревая озябшие пальцы. И знать не знают ни о каком пожаре. Тихо похрустывал наст, и темноту прорезали только редкие искры на снегу да огонёк в окне Лизиного дома. Опять Груше не спится, поняла Анабель: устроилась на чердачке, напевает да вывязывает носки и рукавицы – спицы машут, как птичьи крылья.
И тут до Анабель дошло – курятник! Неужто кто-то позавидовал или пришёл мстить за сбежавших наседок? Девочка вбежала в маленькую пристройку, вслепую уворачиваясь от коварных балок. Криво ухмыльнулась - пошла воинская наука впрок! От запаха дыма першило в горле, хлопали крылья, а растерявшийся петух попытался было клюнуть хозяйку в ногу, да увяз клювом в толстом чулке. Анабель заметила слабое свечение, пробивавшееся сквозь доски потолка. Она взлетела по лесенке…и обомлела. В углу, на тлеющей куче сена, сидела странная птица, навроде горлицы с пушистым, тяжёлым хвостом…и вся светилась! По перьям проносились всполохи, от бледного золотистого до зловещего багряного, и веяло удушливым жаром, как у самого зёва кузнецова горнила.
- Огненная птица! – выдохнула Анабель, - мы пропали!
В отчаянии она подхватила старую метлу и ткнула в кипу сена под птицей. Та с шипением взвилась, и спёртый воздух взорвался тысячей алых искр. Анабель еле успела прикрыть лицо и тут же почувствовала жжение, как если б в её руки вцепились десятки назойливых огненных муравьёв. Проклятье! Шерстяное плетение варежек, дымясь, расползалось на глазах. Не убирая ладоней от глаз, она наотмашь ударила птицу метлой. Кувыркаясь, как пылающее перекати-поле, та врезалась в стену и ударилась об пол. Анабель обдало волной жара, запахло палёными волосами – её собственными, как поняла она с ужасом. Доски пола начали обугливаться, внизу куры в ужасе надрывали глотки. Сейчас – или всё пропало! Она перехватила древко, чтобы добить крылатую тварь…
И тут стремительным ударом её отшвырнуло к стене. Она зашлась кашлем, потом с трудом разлепила пересохшие глаза. Её бабка! Да, Алисина рука, тяжёлая и гибкая, была будто сплетена из ивовых прутьев. Теперь она видела её высокую костлявую фигуру во вспышках прогорающего сена и мерцании застывших в воздухе золотых перьев. Алиса стояла между ней и злосчастной птицей, покачивалась и бормотала – никак, наговор?
- Не успеешь! – заорала Анабель, но её пригвоздила к земле тяжесть ведьминского неудовольствия и разбуженной силы. Она слушала баюкающее, но властное мурлыканье, понемногу успокаиваясь, и вскоре с удивлением поняла, что спина занемела от прикосновения к холодной стене. Не было больше жара! И дым рассеивался, понемногу уступая место привычным запахам куриного пуха и помёта. Алиса медленно подходила к птице, и та, кажется, не имела ничего против. С тихим курлыканьем ведьма протянула огнептице руку, и ночная гостья неуклюже, бочком взобралась по ней, выставив ушибленное крыло.
Алиса повернулась к внучке. В тусклом свечении птицы, ставшей невзрачного буро-золотого цвета, Анабель уловила укоризненный взгляд старухи.
- Вот дочь Змея! Ты почто чуть не убила её?
- Да она чуть дом наш не спалила! Всё было в дыму, а ты даже не проснулась, что же мне было делать?
- Только помело испортила, - покачала головой Алиса, - она просто устала, изголодалась и замёрзла. Хоть они и пышут жаром, но, как ни странно, не могут согреть сами себя. Ты посмотри, она же совсем старая – вон, горло седое!
Лиза устыдилась. Птица с удовольствием откинула голову, пока ведьма чесала ей шею, и Анабель впрямь увидела клинышек серебристых перьев, да и хвост её был совсем не так пышен, как на картинках в Атласе. Что привело её в здешние холодные края? Алиса пожала плечами.
- Наверняка, жила у какого-то мага, вот он её и выгнал, когда силы стали иссякать. Яйца она, такая дряхлая, уже не отложит, что и говорить! Ну, я не так расточительна, как эти бородатые умники: она куда ярче, да и красивей лучины. А уж сколько существует мазей, которые можно смешивать только в живительном свете, испускаемым всякими тварями, твой умишко и сосчитать не сможет! Радуйся, по весне не придётся тебе бегать за светляками!
Так в Алисином доме появилась Игг.
Анабель улыбнулась, вспоминая, сколько терпения ушло на то, чтоб примириться с огненной летуньей – да ещё и свёрточек заморских орехов вдобавок. И, покачиваясь на цыпочках, вбила последний гвоздь. Весёлый южный ветер трепал волосы, забирался под рубашку, рассыпаясь мурашками по взмокшей спине, а порой, устроившись в щелях ссохшихся досок, заставлял лестницу поскрипывать и посвистывать. Но Анабель едва соизволила заметить его. Куда только делась былая неловкость! К тому времени, как в кувшинчике Осанны стало проглядывать донце, Анабель уже могла взобраться на верхушку ели и ни разу не уколоться. Лёгкость, с которой она двигалась, уже не была ражем мальчишки, прыгающего с крыши на крышу, - это была лёгкость, с которой скользит капля по вощёной бумаге. И многие русалки, эти известные трюкачки, со злости отдали б свои лиловые хвосты, лишь бы сравняться с нею.
Анабель кивнула, удовлетворённая своей работой. Смолистые дощечки сровняли стены старой хижины и мудрёные новые пристройки, и дом стоял белый и опрятный, как облитый глазурью кулич. Пройдёт не одна дюжина дней, прежде чем стены напитаются солнцем. Зато и от дождя бабуся будет укрыта весь её долгий ведьмин век, что б она ни бурчала насчёт лишних хлопот. Анабель засунула молоточек за пояс и собралась слезать, как вдруг что-то опустилось на угол крыши и заскребло по дранке, пытаясь удержаться. Она вскинула голову. Так что же это...нет, ну не может же... Но ведь это точно он - ветроворот!
- Чур меня, кровопийца! – пробормотала Анабель, но с места не сошла, во все глаза глядя на зверя. Маленькие крылатые змейки, взвивающиеся в воздух при первых вздохах песчаной бури и радостно танцующие в горячих потоках ветра, пока пустыня заживо хоронит караваны. Ей не раз доводилось видеть их на страницах детских потешек, на ярмарках – их длинными, вертлявыми телами размалёвывали шатры, где продавали не всегда безобидные магические забавы, на представлениях ловкого кукольника…и никогда – вживую. И всё же девочка была уверена, что со зверьком что-то не так. Уж слишком был он блеклым, а шипастые чешуйки потускнели и облупились.
