- Послушай-ка! Маме по секрету рассказал Густав, а тому Найда-подавальщица, а уж она видела своими глазами…в общем, вчера в таверне играли заезжие музыканты!
Анабель подняла на подругу глаза, и вид у неё был самый что ни на есть страдальческий.
- Ой, только не начинай…
- А что, пошли, пока полгорода не прознало! У них всего-то барабаны да ещё махонькая арфа в локоть высотой, зато их девушка из таких краёв, о которых и Писец небось не знает! Умеет петь на два голоса одновременно и вроде как колдовать: когда умолкла, у её ног блестело полновесное серебро – пола не видать под ним было! А зеваки очнулись и не помнят не только о чём песня была, но и как кошели свои развязывали! А самое удивительное – хоть бы кто пожаловался! Так им волшебная песня понравилась. А ещё с ними близняшки из Семиградья, конечно же, великие шутники! Густав, пока об их потешных песенках рассказывал, аж пунцовым сделался, - Лиза хихикнула, - ну как?
К её разочарованию, подруга не высказала никакого воодушевления. Ну что ж, Лиза не сдавалась: если поуговаривать, поупрашивать, а потом и вовсе наврать с три короба, Анабель почти наверняка рассмеётся и махнёт рукой.
- Лиз, нам скучно вдвоём, что ли? Мы и без того каждый день до упаду хохочем, на что нам какие-то прибаутки…
- Эй, зима-то в самой поре! Теперь до первой капели ничего интересного не случится. Ну не хочешь шуток, так хоть девушку послушаем, новые песни разучим: прежние надоели, уже и мамины даже слушать мочи нет! Каждое утро, только дверь приоткроешь, слышишь: месит она хлеб и намурлыкивает, как летела горлица над замёрзшим морем, и язык змеиный лизал ей крылья. И без того не самая весёлая история, хоть и впрямь зимняя, а натощак такое слушать…уже кажется, что и жизнь такая же длинная и унылая, как рыбацкая песня! Ну...?
- Нет, нет. Мало ли, кто там будет…
- Что ты имеешь в виду? Я же тебе сказала, два музыканта, девушка и ребята близнецы! Вот здорово иметь близнеца… Или ты про городских? Дай подумаю…- и она начала перечислять тех, до кого, по её мнению, мог дойти этот секрет.
Анабель вздохнула, сдаваясь, и покрепче завернулась в одеяло. Вид у неё был осунувшийся и жалкий - как у той девчонки, которую посылали среди зимы по первоцветы.
- Ты же слышала о моей маме? – нехотя спросила она.
- Ну… – озадаченно протянула Лиза, - Вообще-то никогда особо не задумывалась. Ты ничего не говорила, и я решила, она…решила, Пряхи сделали последний стежок на её покрывале. Прости меня, если это не так! – торопливо добавила она.
- О, это ничего, - усмехнулась Анабель. – Моя мама и вправду жива и благополучна, только уже лет пять я не видела её после того, как она прямо из мужниного дома сбежала с музыкантом! А знаешь, что так похоже на мою маму? То, что она выбрала не златокудрого лютниста, а какого-то парнишку с дудой, стоявшего всё время в тёмном углу. Вот в этом она вся – сделать такой выбор, который обычному человеку и в голову не придёт!
Лиза изо всех сил старалась сдержать улыбку. Хоть её подруга и возмущалась для виду, кажется, говорить об этом доставляло ей большое удовольствие и даже некоторую гордость. Вон как разрумянилась, и глаза блестят. Наверняка Анабель, с её вечно упрямо вздёрнутым носом, пошла вся в маму.
- Один ветер в голове! Вот она так же и за отца моего вышла. Представь, появляется при дворе какой-то парнишка, бледный, оборванный и долговязый, зато рассуждает обо всём, начиная от лошадиного корма и кончая заморской торговлей, да так точно и верно, что благородным господам остаётся только уткнуться в свои бокалы и перепелиные ножки, чтоб случайно не опозориться. Конечно, не проходит и полугода, а жрец уже накидывает на их склонённые шеи моток льняной пряжи и призывает Прях оберегать этот союз. Мамины родственники взбеленились, чего она и добивалась, - она-то из старинного рода, а у жениха и головы преклонить толком негде: снимает две комнаты на продуваемом ветрами чердаке! Ну, оказалось, это дело наживное…В отличие от счастья.
Девочки помолчали. Потом Лиза, смущённо теребя пуговицы шубки, спросила:
- Злишься, что она тебя бросила?
- Да какой там! Злюсь, что она меня с собой не взяла. Каталась бы сейчас по городам и весям, авось, пристроили б меня за барабаны или трещотки какие, что там полегче. А я осталась со скучным-прескучным отцом, и самым весёлым занятием за последующие годы, как сейчас помню, было сравнение урожайности гороха и бобов на истощённых почвах! После долгих мытарств пришли к выводу, что прибыльней горох. Так собой гордились! А местные землепашцы взяли и сказали, что привычки они поменяют, когда столичная наука придумает что-нибудь вкусней зелёных бобов с солью к пиву! Ты б видела папино лицо.
- Ну, ему наверняка было обидно не меньше, чем тебе, когда жена сбежала.
- Ты удивишься, но через какие-то жалкие пару месяцев он уже женился на другой! Она очень милая, большеглазая, пустоголовая болтушка, неугомонная, как маленькая птичка, - шутка ли, доверенная подруга королевы. Целыми днями щебечет и плетёт игрушечные интриги во дворце. А между делом родила одного за другим двух крепеньких младенцев – и сама не заметила, наверное. Да, если б не эти младенцы, я была б уверена, что встречаются они только на приёмах и званых ужинах - отличная пара для папочки!
- Ого, - Лиза помотала головой, пытаясь освоиться с новыми знаниями, – У тебя и братья есть! Почему ж ты никогда не рассказывала?
- Потому что твои родители, кажется, вполне довольны друг другом и собой. Так что навряд ли ты поймёшь…прости. В любом случае, как ни проси, а на глазеть на музыкантов тебе придётся идти одной.
Лиза открыла было рот, чтобы сказать, что никаких дудочников там не было и в помине. Потом поняла, что это не имеет значения, и вместо всяких слов порылась в кармане и протянула Анабель покрытую каким-то налипшим пухом, но всё ещё сияюще-алую засахаренную вишню.
На ярмарке Середины Зимы купец в старомодном сюртуке, пожаловавший из Старого Королевства продавать самоцветы – большей частью резные гагатовые броши для пожилых кумушек, - насыпал Лизе целый мешочек тонких малахитовых обрезков, обломков и прочей каменной трухи и научил, как делать из них переливчатую, как павлиний хвост, глазурь.
- Если вдруг волнуешься, что ввела меня в расходы, то не стоит. В наших краях броские цвета не в моде. Чего не скажешь о вашем городе, - он завистливо кивнул на крыши портовых складов, выкрашенные в последние сухие осенние деньки в "королевский синий".
- О, городской совет решил, это должно польстить Змею, нашему кормильцу. Ну а тем, кто приглядывает за столом и кровом, непременно полюбятся тарелки, украшенные, как подсказывает Ваше мастерство, - она спохватилась, вспомнив, что выше всего на его родине ценится учтивость.
- Да что же это за околесица! – не выдержал и забасил сосед-торговец, пожаловавший с неблизкого севера, – Что за горшок такой дырявый, что нужно его камнем покрыть, чтоб не протекало? Дырявый, как ваши головы. Да испокон веку сполоснул горячий горшок в свежем молоке – и опять в печь! И красиво, и удобно, и богам угодно. Да ты попробуй, девочка, от прадедовой науки нос не вороти.
Ювелир, совершенно забыв об ошарашенной Лизе, выкрикнул пару обидных замечаний насчет житья в дуплах по дедовой науке. Северянин не растерялся и ввернул словечко о каменных подвалах, где крыса повесилась. Напоминать жителю Старого Королевства о бедности, метущей их родину пыльной метлой - не было ничего обидней! Лиза протестующе пискнула, а почтенные мужи уже стояли посреди прохода, надувая щёки и прикидывая, как бы ухватить неприятеля за ворсистый сюртук или оленью шубу и не получить при этом тумака. Какой-то мальчишка заулюлюкал, стекольщик выбежал из-за прилавка, пытаясь хоть своим телом защитить хрупкий товар. Продавец горных вязаных шалей закричал, что позовёт стражу, но был не в силах отойти хоть на шаг от своего сокровища, пахнущего козьим молоком и столь лёгкого, что того и гляди малая пташка подхватит его и понесётся утеплять гнездо.
Положение спасла Лизина мама, вдруг появившаяся между забияками. Бледно-розовая накидка длинными фалдами ниспадала на пышные зелёные юбки, и на миг обоим показалось, что это не женщина перед ними, а сказочный бутон зимней повилики. А когда они сморгнули, от боевого запала не осталось и следа, а достойная госпожа, опершись о предплечье ювелира, уже склонилась и рассматривает его товар.
Догадавшись, чего ждёт от неё Груша, сама она проскользнула к прилавку северянина. И охнула. Поделки из ледяной ольхи она видела впервые в жизни: полупрозрачные и зернистые, то ли каменные, то ли сахарные, матово мерцающие, на ощупь – она не удержалась и погладила деревянную игрушку рукой – они были тёплыми и гладкими, как шерстью натёртыми. Ледяная ольха росла на самом краю мира, цепляясь узловатыми корнями за берега обжигающих серных родников, а её мелкие, круглые белые листья никогда не опадали и трепетали даже в безветренную погоду. Бог весть что она высасывала из мрачных северных низин, но местные народцы почитали её наполовину священной, наполовину проклятой, и живой не рубили, а засохшие корчевали и тащили, пока родники не скроются с глаз, и только там подступали к ней с железом.
Ничуть не жалея, Лиза развязала отощавший кошелёк и купила на последние деньги игрушку: стоило потянуть за верёвочку, два жёлтых оленя склоняли головы и скрещивали рога, отчего летели самые настоящие искры и поднимался серный дымок. Подарит Анабель – с таким чудом ей не придётся вздыхать о пропущенной ярмарке! Откланиваясь, она смущённо поблагодарила купца и за премудрость в гончарной науке, так что он аж сощурил глаза от гордости. Дело улажено!
Проходя мимо палатки ювелира, она увидела, как Груша, беспощадно отзывавшаяся до того об унылых цветах и упрощённых узорах – люди выбирают самую грубую работу, сокрушался мастер, лишь бы всё как в славные старые времена, - взяла в руки каменного хранителя в ладошку высотой и примолкла. Домовой дух, оберегавший когда-то каждое жилище, теперь встречался разве что на дальних хуторах: когда через луга и нивы и до соседа-то еле докричишься, небесную подмогу и покровителя хочется иметь поближе. То ли дело город: в нём, набитом храмами и алтарями, как соты - мёдом, только шепни - и тебя услышат.
- Яшма совсем простая, у вас вон на подсвечники и то получше пошла, а работа какая! Как живой же, - удивлялась Груша. Хранитель, исполненный достоинства дед, держал перед собою плошку, на которой мерцал и курился уголёк. Уголёк? Да нет, лишь выступ камня. Но как резец мастера поймал и раскрыл его внутренний огонь!
- Каким же ему быть, это ж наш, домашний.
- Значит, не продаётся, - разочарованно протянула Груша.
- Да нет, продаётся как раз, – тут уж и у Груши, и у дочки перехватило дух от изумления. Это же как родича продавать!
- Ну что вы на меня смотрите, как на преступника, - развёл руками ювелир. – Жрецы у нас стали поговаривать, что своего хранителя иметь – это, мол, оскорблять богов отечества недоверием. Пока вожу его с собой повсюду, но разве кочевая жизнь может быть хранителю по нутру? Так что чем дожидаться, пока жрецы придут за ним с молотками, пусть лучше дедушка новый дом найдёт.
Груша нахмурилась. Ругать чужие обычаи – последнее дело, но это и слушать-то стыдно.
- Мы с радостью приютим твоего хранителя, - она вложила в руку ювелиру полновесные монеты, - уверена, мы поладим. Но как только законы переменятся – возвращайся за ним в дом Корина-гончара.
Каменный гость, заботливо укутанный в бумагу, расположился в мотке серой пряжи и отправился оберегать очаг Коринов. Груша не сомневалась, что дед-хранитель и старый дом на окраине понравятся друг другу - о, им будет о чём поскрипеть половицами по ночам!
А Анабель этим же вечером распустила узелки, достала заветный кувшинчик и впервые хлебнула из него.
Максим пришёл на вырубку, как всегда, раньше товарищей. Изо рта шёл парок, но солнце припекало уже не по-зимнему, а на кусте высвистывал нехитрую песенку полудикий воробей. Ничего, за зиму успели нарубить достаточно, а как проклюнется первая листва, лесник обойдёт свои владения, пометит особым знаком деревья, которые так и не пробудились после зимнего сна и теперь пойдут на уголь, - вот и ещё работёнка. От этих мыслей Максим удовлетворённо присвистывал и перетряхивал на ходу тряпицу, в которую жена завернула обед: хлеб с маслом, несколько толстых котлет да упругую луковицу – уж на что она была мастерица их хранить! Ребята на обеде опять завистливо заворчат, увидев его красавицу и сравнив со своими, сморщенными и кособокими, в жёлтых космах проростков! Максим как раз прикидывал, не съесть ли одну жирненькую котлетку уже сейчас, когда поднял глаза – и так и ахнул.
Над пеньками порхала маленькая тень, то прыгая, то скользя вбок, то переворачиваясь в воздухе. Порой она пропадала, то ли крадучись, то ли ползя в лабиринте пней и обрубков, и Максим ёжился, невольно заглядывая себе за спину. Потом гибкая фигура неожиданно возникала и вновь плела свой странный танец. Вот она сбежала по поваленному стволу, потом вдруг так отогнулась назад, будто была не человеком, а свечкой, обмякшей на жаре. Обхватила ладонями необструганное дерево, перекинулась через голову, проскользнула под стволом – хотя Максим мог бы поклясться, что он бы туда и ступню не протиснул, - и снова появилась. Бывают ли зимние лесные духи? Он замотал позабытую котлету, засунул свёрток за пазуху и решил подождать Ганса.
Ганс настоял на том, чтобы подождать Яна. Ян, недовольный простоем, выслушал товарищей, сощурился и поглядел на неугомонного плясуна, заслоняясь ладонью от солнца.
- О, так это же Алисина внучка!
- Ты смеёшься над нами, чудак? Такая растяпа, что её снулая щука на рынке укусила, и по брёвнам скачет?
- Ну она самая и есть! Однорукий Густав говорил, она каждый день в лес ходит, а возвращается вся взмыленная. Вот и скачет, чтоб вроде как уравновесить свою ловкость с проклятием. Так на так – вот и выйдет нормальный человек, ага?
- Верил бы Густав, что с магией «так на так» работает – он бы в лодку свою зачарованную и ступить боялся! – гоготнул Ганс, - через её дно ракушки в реке не только разглядеть можно, но и собрать!
- Охолони, - заступился Максим, - на уху к нему приходишь с самой большой своей миской, а лодка, значит, недостаточно хороша?
Ян махнул рукой – оставишь их, и будут спорить до вечера, - и вышел на вырубку.
- Доброе утро, маленькая госпожа! – со всей мочи прокричал он.
Девчушка остановилась, пошатываясь, неопределённо взмахнула рукой и продолжила своё замысловатое скольжение. Он посмотрел на повороты, круги и петли, и странное сравнение пришло ему в голову: так, говорил знакомый бортник, пчёлы танцуют перед сёстрами по улью, чтоб показать, где видели цветы. Лучше не отрывать её, понял Ян и отправился подгонять товарищей.
Когда все три топора уже слаженно стучали о древесину, а лесорубы отирали со лба первый добрый трудовой пот, Ян вскинул голову и увидел, что девочка будто бы поклонилась, а после рухнула, как подкошенная, в утоптанный снег. Он бросил топор и подбежал к ней.
- Эй, малышка, ты в порядке? Упала, ударилась? – девочка скорчилась, как раненый ежонок, и стискивала рот рукой. Хоть бы ещё не испугалась их, чужих людей! – Меня зовут Ян, наверняка в городе меня видела! Как тебе помочь?
Анабель подняла на подругу глаза, и вид у неё был самый что ни на есть страдальческий.
- Ой, только не начинай…
- А что, пошли, пока полгорода не прознало! У них всего-то барабаны да ещё махонькая арфа в локоть высотой, зато их девушка из таких краёв, о которых и Писец небось не знает! Умеет петь на два голоса одновременно и вроде как колдовать: когда умолкла, у её ног блестело полновесное серебро – пола не видать под ним было! А зеваки очнулись и не помнят не только о чём песня была, но и как кошели свои развязывали! А самое удивительное – хоть бы кто пожаловался! Так им волшебная песня понравилась. А ещё с ними близняшки из Семиградья, конечно же, великие шутники! Густав, пока об их потешных песенках рассказывал, аж пунцовым сделался, - Лиза хихикнула, - ну как?
К её разочарованию, подруга не высказала никакого воодушевления. Ну что ж, Лиза не сдавалась: если поуговаривать, поупрашивать, а потом и вовсе наврать с три короба, Анабель почти наверняка рассмеётся и махнёт рукой.
- Лиз, нам скучно вдвоём, что ли? Мы и без того каждый день до упаду хохочем, на что нам какие-то прибаутки…
- Эй, зима-то в самой поре! Теперь до первой капели ничего интересного не случится. Ну не хочешь шуток, так хоть девушку послушаем, новые песни разучим: прежние надоели, уже и мамины даже слушать мочи нет! Каждое утро, только дверь приоткроешь, слышишь: месит она хлеб и намурлыкивает, как летела горлица над замёрзшим морем, и язык змеиный лизал ей крылья. И без того не самая весёлая история, хоть и впрямь зимняя, а натощак такое слушать…уже кажется, что и жизнь такая же длинная и унылая, как рыбацкая песня! Ну...?
- Нет, нет. Мало ли, кто там будет…
- Что ты имеешь в виду? Я же тебе сказала, два музыканта, девушка и ребята близнецы! Вот здорово иметь близнеца… Или ты про городских? Дай подумаю…- и она начала перечислять тех, до кого, по её мнению, мог дойти этот секрет.
Анабель вздохнула, сдаваясь, и покрепче завернулась в одеяло. Вид у неё был осунувшийся и жалкий - как у той девчонки, которую посылали среди зимы по первоцветы.
- Ты же слышала о моей маме? – нехотя спросила она.
- Ну… – озадаченно протянула Лиза, - Вообще-то никогда особо не задумывалась. Ты ничего не говорила, и я решила, она…решила, Пряхи сделали последний стежок на её покрывале. Прости меня, если это не так! – торопливо добавила она.
- О, это ничего, - усмехнулась Анабель. – Моя мама и вправду жива и благополучна, только уже лет пять я не видела её после того, как она прямо из мужниного дома сбежала с музыкантом! А знаешь, что так похоже на мою маму? То, что она выбрала не златокудрого лютниста, а какого-то парнишку с дудой, стоявшего всё время в тёмном углу. Вот в этом она вся – сделать такой выбор, который обычному человеку и в голову не придёт!
Лиза изо всех сил старалась сдержать улыбку. Хоть её подруга и возмущалась для виду, кажется, говорить об этом доставляло ей большое удовольствие и даже некоторую гордость. Вон как разрумянилась, и глаза блестят. Наверняка Анабель, с её вечно упрямо вздёрнутым носом, пошла вся в маму.
- Один ветер в голове! Вот она так же и за отца моего вышла. Представь, появляется при дворе какой-то парнишка, бледный, оборванный и долговязый, зато рассуждает обо всём, начиная от лошадиного корма и кончая заморской торговлей, да так точно и верно, что благородным господам остаётся только уткнуться в свои бокалы и перепелиные ножки, чтоб случайно не опозориться. Конечно, не проходит и полугода, а жрец уже накидывает на их склонённые шеи моток льняной пряжи и призывает Прях оберегать этот союз. Мамины родственники взбеленились, чего она и добивалась, - она-то из старинного рода, а у жениха и головы преклонить толком негде: снимает две комнаты на продуваемом ветрами чердаке! Ну, оказалось, это дело наживное…В отличие от счастья.
Девочки помолчали. Потом Лиза, смущённо теребя пуговицы шубки, спросила:
- Злишься, что она тебя бросила?
- Да какой там! Злюсь, что она меня с собой не взяла. Каталась бы сейчас по городам и весям, авось, пристроили б меня за барабаны или трещотки какие, что там полегче. А я осталась со скучным-прескучным отцом, и самым весёлым занятием за последующие годы, как сейчас помню, было сравнение урожайности гороха и бобов на истощённых почвах! После долгих мытарств пришли к выводу, что прибыльней горох. Так собой гордились! А местные землепашцы взяли и сказали, что привычки они поменяют, когда столичная наука придумает что-нибудь вкусней зелёных бобов с солью к пиву! Ты б видела папино лицо.
- Ну, ему наверняка было обидно не меньше, чем тебе, когда жена сбежала.
- Ты удивишься, но через какие-то жалкие пару месяцев он уже женился на другой! Она очень милая, большеглазая, пустоголовая болтушка, неугомонная, как маленькая птичка, - шутка ли, доверенная подруга королевы. Целыми днями щебечет и плетёт игрушечные интриги во дворце. А между делом родила одного за другим двух крепеньких младенцев – и сама не заметила, наверное. Да, если б не эти младенцы, я была б уверена, что встречаются они только на приёмах и званых ужинах - отличная пара для папочки!
- Ого, - Лиза помотала головой, пытаясь освоиться с новыми знаниями, – У тебя и братья есть! Почему ж ты никогда не рассказывала?
- Потому что твои родители, кажется, вполне довольны друг другом и собой. Так что навряд ли ты поймёшь…прости. В любом случае, как ни проси, а на глазеть на музыкантов тебе придётся идти одной.
Лиза открыла было рот, чтобы сказать, что никаких дудочников там не было и в помине. Потом поняла, что это не имеет значения, и вместо всяких слов порылась в кармане и протянула Анабель покрытую каким-то налипшим пухом, но всё ещё сияюще-алую засахаренную вишню.
На ярмарке Середины Зимы купец в старомодном сюртуке, пожаловавший из Старого Королевства продавать самоцветы – большей частью резные гагатовые броши для пожилых кумушек, - насыпал Лизе целый мешочек тонких малахитовых обрезков, обломков и прочей каменной трухи и научил, как делать из них переливчатую, как павлиний хвост, глазурь.
- Если вдруг волнуешься, что ввела меня в расходы, то не стоит. В наших краях броские цвета не в моде. Чего не скажешь о вашем городе, - он завистливо кивнул на крыши портовых складов, выкрашенные в последние сухие осенние деньки в "королевский синий".
- О, городской совет решил, это должно польстить Змею, нашему кормильцу. Ну а тем, кто приглядывает за столом и кровом, непременно полюбятся тарелки, украшенные, как подсказывает Ваше мастерство, - она спохватилась, вспомнив, что выше всего на его родине ценится учтивость.
- Да что же это за околесица! – не выдержал и забасил сосед-торговец, пожаловавший с неблизкого севера, – Что за горшок такой дырявый, что нужно его камнем покрыть, чтоб не протекало? Дырявый, как ваши головы. Да испокон веку сполоснул горячий горшок в свежем молоке – и опять в печь! И красиво, и удобно, и богам угодно. Да ты попробуй, девочка, от прадедовой науки нос не вороти.
Ювелир, совершенно забыв об ошарашенной Лизе, выкрикнул пару обидных замечаний насчет житья в дуплах по дедовой науке. Северянин не растерялся и ввернул словечко о каменных подвалах, где крыса повесилась. Напоминать жителю Старого Королевства о бедности, метущей их родину пыльной метлой - не было ничего обидней! Лиза протестующе пискнула, а почтенные мужи уже стояли посреди прохода, надувая щёки и прикидывая, как бы ухватить неприятеля за ворсистый сюртук или оленью шубу и не получить при этом тумака. Какой-то мальчишка заулюлюкал, стекольщик выбежал из-за прилавка, пытаясь хоть своим телом защитить хрупкий товар. Продавец горных вязаных шалей закричал, что позовёт стражу, но был не в силах отойти хоть на шаг от своего сокровища, пахнущего козьим молоком и столь лёгкого, что того и гляди малая пташка подхватит его и понесётся утеплять гнездо.
Положение спасла Лизина мама, вдруг появившаяся между забияками. Бледно-розовая накидка длинными фалдами ниспадала на пышные зелёные юбки, и на миг обоим показалось, что это не женщина перед ними, а сказочный бутон зимней повилики. А когда они сморгнули, от боевого запала не осталось и следа, а достойная госпожа, опершись о предплечье ювелира, уже склонилась и рассматривает его товар.
Догадавшись, чего ждёт от неё Груша, сама она проскользнула к прилавку северянина. И охнула. Поделки из ледяной ольхи она видела впервые в жизни: полупрозрачные и зернистые, то ли каменные, то ли сахарные, матово мерцающие, на ощупь – она не удержалась и погладила деревянную игрушку рукой – они были тёплыми и гладкими, как шерстью натёртыми. Ледяная ольха росла на самом краю мира, цепляясь узловатыми корнями за берега обжигающих серных родников, а её мелкие, круглые белые листья никогда не опадали и трепетали даже в безветренную погоду. Бог весть что она высасывала из мрачных северных низин, но местные народцы почитали её наполовину священной, наполовину проклятой, и живой не рубили, а засохшие корчевали и тащили, пока родники не скроются с глаз, и только там подступали к ней с железом.
Ничуть не жалея, Лиза развязала отощавший кошелёк и купила на последние деньги игрушку: стоило потянуть за верёвочку, два жёлтых оленя склоняли головы и скрещивали рога, отчего летели самые настоящие искры и поднимался серный дымок. Подарит Анабель – с таким чудом ей не придётся вздыхать о пропущенной ярмарке! Откланиваясь, она смущённо поблагодарила купца и за премудрость в гончарной науке, так что он аж сощурил глаза от гордости. Дело улажено!
Проходя мимо палатки ювелира, она увидела, как Груша, беспощадно отзывавшаяся до того об унылых цветах и упрощённых узорах – люди выбирают самую грубую работу, сокрушался мастер, лишь бы всё как в славные старые времена, - взяла в руки каменного хранителя в ладошку высотой и примолкла. Домовой дух, оберегавший когда-то каждое жилище, теперь встречался разве что на дальних хуторах: когда через луга и нивы и до соседа-то еле докричишься, небесную подмогу и покровителя хочется иметь поближе. То ли дело город: в нём, набитом храмами и алтарями, как соты - мёдом, только шепни - и тебя услышат.
- Яшма совсем простая, у вас вон на подсвечники и то получше пошла, а работа какая! Как живой же, - удивлялась Груша. Хранитель, исполненный достоинства дед, держал перед собою плошку, на которой мерцал и курился уголёк. Уголёк? Да нет, лишь выступ камня. Но как резец мастера поймал и раскрыл его внутренний огонь!
- Каким же ему быть, это ж наш, домашний.
- Значит, не продаётся, - разочарованно протянула Груша.
- Да нет, продаётся как раз, – тут уж и у Груши, и у дочки перехватило дух от изумления. Это же как родича продавать!
- Ну что вы на меня смотрите, как на преступника, - развёл руками ювелир. – Жрецы у нас стали поговаривать, что своего хранителя иметь – это, мол, оскорблять богов отечества недоверием. Пока вожу его с собой повсюду, но разве кочевая жизнь может быть хранителю по нутру? Так что чем дожидаться, пока жрецы придут за ним с молотками, пусть лучше дедушка новый дом найдёт.
Груша нахмурилась. Ругать чужие обычаи – последнее дело, но это и слушать-то стыдно.
- Мы с радостью приютим твоего хранителя, - она вложила в руку ювелиру полновесные монеты, - уверена, мы поладим. Но как только законы переменятся – возвращайся за ним в дом Корина-гончара.
Каменный гость, заботливо укутанный в бумагу, расположился в мотке серой пряжи и отправился оберегать очаг Коринов. Груша не сомневалась, что дед-хранитель и старый дом на окраине понравятся друг другу - о, им будет о чём поскрипеть половицами по ночам!
А Анабель этим же вечером распустила узелки, достала заветный кувшинчик и впервые хлебнула из него.
Максим пришёл на вырубку, как всегда, раньше товарищей. Изо рта шёл парок, но солнце припекало уже не по-зимнему, а на кусте высвистывал нехитрую песенку полудикий воробей. Ничего, за зиму успели нарубить достаточно, а как проклюнется первая листва, лесник обойдёт свои владения, пометит особым знаком деревья, которые так и не пробудились после зимнего сна и теперь пойдут на уголь, - вот и ещё работёнка. От этих мыслей Максим удовлетворённо присвистывал и перетряхивал на ходу тряпицу, в которую жена завернула обед: хлеб с маслом, несколько толстых котлет да упругую луковицу – уж на что она была мастерица их хранить! Ребята на обеде опять завистливо заворчат, увидев его красавицу и сравнив со своими, сморщенными и кособокими, в жёлтых космах проростков! Максим как раз прикидывал, не съесть ли одну жирненькую котлетку уже сейчас, когда поднял глаза – и так и ахнул.
Над пеньками порхала маленькая тень, то прыгая, то скользя вбок, то переворачиваясь в воздухе. Порой она пропадала, то ли крадучись, то ли ползя в лабиринте пней и обрубков, и Максим ёжился, невольно заглядывая себе за спину. Потом гибкая фигура неожиданно возникала и вновь плела свой странный танец. Вот она сбежала по поваленному стволу, потом вдруг так отогнулась назад, будто была не человеком, а свечкой, обмякшей на жаре. Обхватила ладонями необструганное дерево, перекинулась через голову, проскользнула под стволом – хотя Максим мог бы поклясться, что он бы туда и ступню не протиснул, - и снова появилась. Бывают ли зимние лесные духи? Он замотал позабытую котлету, засунул свёрток за пазуху и решил подождать Ганса.
Ганс настоял на том, чтобы подождать Яна. Ян, недовольный простоем, выслушал товарищей, сощурился и поглядел на неугомонного плясуна, заслоняясь ладонью от солнца.
- О, так это же Алисина внучка!
- Ты смеёшься над нами, чудак? Такая растяпа, что её снулая щука на рынке укусила, и по брёвнам скачет?
- Ну она самая и есть! Однорукий Густав говорил, она каждый день в лес ходит, а возвращается вся взмыленная. Вот и скачет, чтоб вроде как уравновесить свою ловкость с проклятием. Так на так – вот и выйдет нормальный человек, ага?
- Верил бы Густав, что с магией «так на так» работает – он бы в лодку свою зачарованную и ступить боялся! – гоготнул Ганс, - через её дно ракушки в реке не только разглядеть можно, но и собрать!
- Охолони, - заступился Максим, - на уху к нему приходишь с самой большой своей миской, а лодка, значит, недостаточно хороша?
Ян махнул рукой – оставишь их, и будут спорить до вечера, - и вышел на вырубку.
- Доброе утро, маленькая госпожа! – со всей мочи прокричал он.
Девчушка остановилась, пошатываясь, неопределённо взмахнула рукой и продолжила своё замысловатое скольжение. Он посмотрел на повороты, круги и петли, и странное сравнение пришло ему в голову: так, говорил знакомый бортник, пчёлы танцуют перед сёстрами по улью, чтоб показать, где видели цветы. Лучше не отрывать её, понял Ян и отправился подгонять товарищей.
Когда все три топора уже слаженно стучали о древесину, а лесорубы отирали со лба первый добрый трудовой пот, Ян вскинул голову и увидел, что девочка будто бы поклонилась, а после рухнула, как подкошенная, в утоптанный снег. Он бросил топор и подбежал к ней.
- Эй, малышка, ты в порядке? Упала, ударилась? – девочка скорчилась, как раненый ежонок, и стискивала рот рукой. Хоть бы ещё не испугалась их, чужих людей! – Меня зовут Ян, наверняка в городе меня видела! Как тебе помочь?
