Ведьма поставила корзинку в тёмный сырой угол – простоит до утра – и нехитрым наговором подогрела свинину, так что запахло подпаленным мясом и шкворчащим на углях жиром. Села у зажжённой лучины и, закусывая угощение луковым пёрышком, смотрела, как покачивается под потолком кувшинчик. Взгляд её то перебегал на совок, в котором, аккуратно сметённые, лежали осколки стекла и маленький бумажный свиток, то возвращался к снадобью. Наконец, покончив с едой, подхватила и развернула бумагу.
Я был мечом в золочёных ножнах
И был кочергой, ворошащей угли,
И шёл так, скользя из кожи в кожу,
Я год за годом, как раб за плугом.
Но пусть я тысячу жизней прожил,
Всё так и не знаю, чья доля лучше:
Быть мечом в разукрашеных ножнах
Иль кочергою в углях шипучих.
- Вот так предсказания нынче делают, с подвывертом! Надо же... - пробурчала старуха, - Решила, значит, попробовать побыть и кочергой, а, малышка? Вот и правильно, никогда не знаешь, где потеряешь, где найдёшь...
Она не станет, конечно, показывать этого внучке, но Алиса была довольна. Старая ведьма была вовсе не из тех, кто предпочитает помереть на дедовских припарках, только б не признать правоту чужеземца. К тому же ей ох как хотелось утереть нос бестолковому сыну, пусть и не своими руками.
- Глупая голова твоя, Вайль… Жену потерял – не хватило! Дочку тоже попробуй теперь удержи. Думаешь, люди что твои ненаглядные монетки, главное – запереть покрепче, схоронить понадёжней… Ну, во всяком случае, этому тебя научила не я.
Она вздохнула. Облизав пальцы, загасила лучинку и пошла в свой закуток.
Лиза тоже поднялась к себе рано, оставив родителей, обнявшихся у огня, перебирать покупки, приятные воспоминания и прочую чепуху прожитого дня. Курительные травы и замшевые тряпочки, крошечные костяные грабельки – амулет к сбору первого урожая. Мягкие чехлы на старые табуреты - слишком уж давно они стоят без дела, грозя растопыренными ножками из угла веранды, что твой олень-рогач. Росток северной герани уже распускал полупрозрачные пучки корней в новенькой же круглобокой стеклянной вазе. В мешке шуршали сушёные финиковые яблочки, рядом лежало пол-унции фиолетового мха: торговец божился и клялся, что стоит развести его водой и намазать на северную сторону дома, он пойдёт в рост, и ещё правнуков Карловых будет радовать в безлунные ночи своим мягким, переливчатым светом. К Лизиным именинам был припрятан браслетик мелкого янтаря, диковинный булыжник с окаменевшей веточкой хвоща внутри да свёрток чёрной островной глины.
Что уж говорить о кладовке, где целая полка была расчищена для макового масла, квашеной редиски, каменного молока, тягучего клюквенного сиропа и черёмуховой муки. Уж ничем, казалось, не удивишь жителей портового городка, ан нет. Торговец с севера, румяный, дородный бородач, сейчас небось заворачивает стопки монет в мягкую оленью кожу, а к разгару осенних гуляний привезёт сюда ещё и старшого своего – перенимать отцовское мастерство.
Лиза постаралась ничем не выдать своего смятения родителям, но за закрытой дверью прошёл последний задор - не шёл из головы Глиняный господин, разгоняя и мечты, и глупые выдумки, которыми обычно забавлялась дочь горшечника перед сном. Полночи она проворочалась в постели, потом открыла окно, впустив ночной холод, и забылась в каком-то оцепенении.
Наутро в голове звенело, звериный запах новенького отцовского полушубка, ещё не уложенного в сундук, бил в нос, от холодного молока заломило зубы. Лиза бродила по дому, выглядывая в окна: куда ни посмотри, всюду нежное, щедрое, солнечное утро. В обломанных ветвях деревьев заглохла, затекла смолою боль, причинённая грозой, и сегодня они безмятежно перешёптывались: от бесстрашных кустов крушины на берегу, до которых долетали солёные брызги, до их дворовой лещины, стучавшей наливающимися молоком орешками в маленькое оконце прихожей, а от неё – к старым Дубам на пороге леса, о стволы которых и сейчас, когда дома подступили совсем близко, чесались ещё кабаны, а из их желудей мама пекла на Ночь Увядания тяжёлый, влажный хлеб – в память о старых временах и во славу Хозяйки Леса.
Лизе совсем не хотелось омрачать такой светлый день своими тревогами. Она ласково встретила Анабель, заглянувшую по пути из леса, где собирала для Алисы бледные, уродливые и к тому же ядовитые "гномьи сёдла". Похвалилась обновками, показала картинки в новеньком Атласе заморских земель, где девочки с удивлением нашли масляно-красных пустынных нимф из Подбрюшья, как называли юго-запад моряки, исполинские деревья, вырастающие прямо из солёного восточного моря, куда плыви хоть три луны, а берега не увидишь, и злополучные древние руины севера. Но Анабель пришлось уйти, когда грибы стали смердеть вовсе уж невыносимо. Лиза нерешительно покачалась на свежеоструганной деревяшке порога, пока наконец маленькая, но чувствительная заноза в пятке не убедила ее остаться дома, и поплелась в отцовскую мастерскую.
Несколько сильных движений пальцами – и вот на круге истончились и вытянулись бортики плошки, а юная мастерица с ног до самого кончика носа покрылась привычными брызгами мокрой глины. Когда посудина подсохла, Лиза бережно сняла её с круга и, перенеся на столик, опасливо склонилась над ней, заслонив от того, кому взбредёт в голову заглянуть в мастерскую. Рука сама собой потянулась к резцу… Появилось пухлое птичье тельце, потом – задорный хохолок, и вот вокруг бортика улёгся причудливый фазаний хвост, а на свободном пятачке распушилось выпавшее перо. Лиза убрала руку и уставилась в глаз-ямку, словно ожидая, что он моргнёт, потом перевернула резец и стала делать сквозные дыры, повторяя обводы рисунка. Она пронзала глину с таким ожесточением, как будто наказывала за коварство. Увидит ли какая-нибудь горожанка, что неровности на её сыре складываются в пернатого красавца? Или даже не взглянет, отрежет по шмату детишкам на хлеб да унесёт назад в кладовую? Что за вкус будет у того сыра? И считается ли это за колдовство?..
Потом, отскребая чан от налипшей глины, Лиза сжала её в кулаке и поднесла к глазам – толстенький, приплюснутый комочек с ложбинками от стиснутых пальцев. Напоминает отъевшуюся августовскую личинку, или, может, бабочкин кокон: похож на бурый лист, а прикоснёшься – обманка! Набухший, он полон жизни, что булькающий ведьмин котёл. Лиза покатала кокон на ладони. Уж не знак ли это, не обещание жизни? Новой жизни, что она могла бы выпустить наружу. Чудеса, застрявшие в старой съежившейся шкурке?
Лиза тихо отворила дверь, на цыпочках прокралась в свою комнату и сунула глиняный кокон в щель между стеной и оконной рамой.
На следующее утро ни свет ни заря Лиза трясла облупленную Алисину калитку, и вокруг её головы порхала на негнущихся крыльях рыжая бабочка.
Анабель шла к забору странной покачивающейся походкой. В туманном предрассветном мареве Лиза различила у подруги на глазах плотную повязку - вот оно что! Анабель приложила палец к губам: она ступала бесшумно, положившись на обострившийся слух. Вдруг стал таким громким голос травы, гулкая тишина валявшихся там и сям старых бочек, причмокивание мокрых листьев на кустах смородины. На миг Лизе показалось, что Анабель парит, не касаясь земли. Вдруг Анабель глухо охнула, ударившись о булыжник, и схватилась за ушибленную ногу. Морок рассеялся.
- Алисино грибное место, Змей её побери, - бубнила она, прыгая на одной ноге. – Что ни дождь, вокруг этой каменюки печерицы как повыскакивают…И как я о нём забыла!
- Ох, Анабель…ты посмотри на меня, пожалуйста!
Услышав, как дрожит Лизин голос, Анабель стянула повязку. И сразу забыла о ноющей ноге.
-Живая?! Как…вот глупая! Ну, твоё счастье, что ты сюда дошла! Бежим быстрей!
Она схватила Лизу за рукав и что было силы потащила гончарову дочку в лес.
Люди, заложившие первое бревно в основание Кармина – до первого каменного дома было ещё ох как далеко, да и сейчас ещё люди мало доверяли промерзающим зимою глыбам, – увидев неспешное течение местной речки, испив её сладкой, чистой воды и сорвав с нависающих над водой кустов тяжёлые ягоды терновника, назвали её Меламелью. И мёд, и хмель, и звон серебряных колокольчиков – всё в этом имени. Город всё же построили в стороне – в мелкой речке едва развернулась бы пара лодок, не говоря уж о торговых кораблях, да и чистая вода плескалась в колодцах высоко – хоть рукой черпай – даже летом. Но детей, даже самых мелких, горожане доверяли Меламели со спокойной душой – ребятишки купались, обрывали дикие сливы, строили и осаждали береговые крепости и приносили к семейному столу костлявых карасиков да раков почти в две ладони длиной, но ничего хуже щипков этих самых раков никогда не случалось ни с одним карапузом.
Иное дело – старица. Когда её старшая сестрица получила своё медовое имя, её уже затягивала ряска, и зарастали вокруг тропы зверей, некогда приходивших на водопой. Ныне же и брошенный камень уходил под воду без всплеска, без всхлипа, кругов на воде – и тех не дождёшься. О стыдных секретах, которые проглотил её грязный, безразличный рот, ходила дурная молва, но даже Алиса отказалась рассказать внучке, какое слово из сотни, какой шёпоток правдив - а какой нет. Изредка в воде пускали пузыри какие-то рыбы, но о них ничего не хотелось знать – и даже думать не хотелось о том, чтоб выловить да пожарить такую на прутике. Говорят, иногда эти рыбы выбирались на берег и гнилые сучья и жадно хватали ртом воздух: даже им не хватало его в глубине старицы.
Девочки, добежав сюда, в изнеможении опустились на траву и перевели дух. Здесь их не увидит ни одна живая душа. Только ивы окружают их, старухи-купальщицы: осторожно опустили одну ногу в воду и наклонились так, что серебристые волосы завесили лицо: не слишком ли холодна вода, не застудит ли их старые косточки? В тумане осторожно, расправляя смятые крылышки, начинала роиться мошкара. Пауки развешивали своё рукоделие на просушку. Анабель теребила осоку сучковатой палкой и смотрела на глиняную бабочку, купающуюся в редких лучах света. Не грубая поделка навроде детской свиристелки со вздутым телом и короткими крылышками. Не воздушное плетение золотых нитей, через которые просочилась да и вытекла вся жизнь, - такие по прихоти мастера вспархивают на причёску танцовщицы. Анабель уважала Лизино мастерство, но то, что порхало у неё перед глазами, было нерукотворным.
-Ты её не лепила, - кивнула она, поворачиваясь к подруге.
- И да, и нет, - виновато поёрзала Лиза.
Она рассказала Анабель всю коротенькую историю появления бабочки на свет. Потом добавила:
- Я никогда не задумывалась, но отчего никто из богов не покровительствует гончарному ремеслу? Земледельцы просят заступничества у Ячменного Человека – даже у мамы над граблями да лопатами висит его маленький алтарь, даром что нимфа и ей равно мил и злак, и последний сорняк. Рыбацкие жёны пускают по воде венки – пусть Змей ими тешится, а не человеческими лодками, а смилостивится – так и сельди косяк пригонит. Кузнецы почитают того, кого называют Верзилой, а истинного прозвания не говорят. Ну, про солдат говорить не буду – тут ты знаешь лучше меня. Кожевенники, свечники, пасечники…даже варщик клея и тот, верно, имеет своего какого-нибудь липкого покровителя. Но никакой самый завалящий бог не взялся опекать нас. Или отрёкся?.. Отчего так?
- Может, бог и есть, да впал в немилость, если уж война началась по его недосмотру. Если завтра на вас нападут кабачки и свёкла, Ячменный Человек вряд ли дождётся от твоей мамы булочки на алтарь.
- Неужели наш бог – какой-то злодей, при упоминании которого люди Хунти пыль за плечо кидают чуть не горстями, - проговорила Лиза с отчаянием, - ремесло-то наше мирное.
- Я так думаю, все беды от какого-нибудь неуёмного мага или царька, додумавшегося, как употребить глину во зло. Уж поверь мне, юбку просидевшей на жёсткой ученической скамье! Вечно так и бывает: жадина или глупец дров наломает, и приходит голод, война, разруха. Но людям такая история не по нраву: скучная, простецкая, стыдная даже какая-то: неужто дали себя так облапошить?! И начинает она сказками обрастать, что платье кружевами. И вот теперь в глухих деревнях на болотах старушки показывают детям козу и хрипят: «Придёт Глиняный Господин и заберёт тебя месить кровь в огромных чанах его мастерской!». Уж сколько меня в детстве пугали папашины друзья! Король-Рыбоголовый – это я уже говорила. А ещё сумеречные воины Старого Королевства – теперь уж, верно, перевелись, ведь у нашего соседа в казне и сушёной мыши не осталось. Да и в лучшие времена у них навряд ли вместо глаз были болотные огоньки, а на руках по семь пальцев! И Старый Попрыгун – этот вообще оказался спасителем нашего отечества, подумаешь, был у старика-полководца какой-то припадок. Или вообще просто подагра. Их послушать, даже добрая королева Марта должна была заявиться ко мне с гнилой драконьей головой на палке! Её я страсть как боялась – ты подумай, что за вонючая должна быть голова!
- И что за огроменная палка! – засмеялась Лиза, и у неё немного отлегло от души. – Все наши детские страшилки оказались в исторических трактатах, да? У народа, получается, короткая память.
Помолчала, потом снова взялась за своё:
- А на алтарях все фигуры-то какие? Бронзовые! Может, по-твоему, холодный металл изобразить неиссякаемое биение жизни, как божественность называют жрецы?
– Но ты б, конечно, предпочла, чтобы их делали глиняными, и добрые горожане запрудили бы улицы, гоняясь за своими великими богами в два пальца высотой!
Лиза утирала слёзы смеха, представляя надменных кузнецов – они всегда заносились, так как ведали тайны огня, хотя, по мнению Лизы, тот, что трещал в отцовской печи для обжига, был едва ли холодней, - почтительно толпящихся вокруг чумазого, сердитого и очень, очень маленького Верзилы. Она, конечно, постучала раскрытой ладонью по земле, прося прощения за беззлобное, но всё же осмеяние богов. Но дурное настроение как ветром сдуло.
- Наша Мать Дорог деревянная. Прежняя была бронзовой и свалилась на голову какому-то ночному вору – вот уж он проклял свои ноги, которые занесли его в бабушкин дом. Ух, говорят, крови было!.. Теперь мостит дороги где-то в глуши, на каторге – и рад небось, что легко отделался! Алиса решила, что Мать достаточно потрудилась и может отдохнуть под одним из своих перекрёстков, а новую взяла в дом деревянную, чтобы кур не зашибло. «А теперь и тебя, нескладёху!», - проскрипела она Алисиным голосом.
- Ууу, Анабель, у меня после твоих рассказов живот от смеха болит! Я всю жизнь прожила через дорогу от тётушки Алисы, но и подумать не могла, что она такая занятная!
- А жила бы с ней, так живот бы твой болел не от смеха, а от её стряпни! Вчера она удумала мазать омлет мёдом! Говорит – старинные рецепты. Ха, да разве б выжил людской род, если б так питался! А на прошлой неделе…
Лиза улыбалась во весь рот: частью от рассказов про ведьму, которая частенько забывала, что это еда должна быть вкусной, а зелья – отвратительными, частью от того, как здорово иметь подругу. Сколько всего она узнала за эти несколько долгих летних дней! И Анабель уже совсем не тот затравленный зверёныш, с которым она столкнулась тогда, выметнувшись из проулка. Тогда б ей и в голову не пришло шутить. А самой Лизе – лепить глиняные коконы и возмущаться несправедливостью богов.
Я был мечом в золочёных ножнах
И был кочергой, ворошащей угли,
И шёл так, скользя из кожи в кожу,
Я год за годом, как раб за плугом.
Но пусть я тысячу жизней прожил,
Всё так и не знаю, чья доля лучше:
Быть мечом в разукрашеных ножнах
Иль кочергою в углях шипучих.
- Вот так предсказания нынче делают, с подвывертом! Надо же... - пробурчала старуха, - Решила, значит, попробовать побыть и кочергой, а, малышка? Вот и правильно, никогда не знаешь, где потеряешь, где найдёшь...
Она не станет, конечно, показывать этого внучке, но Алиса была довольна. Старая ведьма была вовсе не из тех, кто предпочитает помереть на дедовских припарках, только б не признать правоту чужеземца. К тому же ей ох как хотелось утереть нос бестолковому сыну, пусть и не своими руками.
- Глупая голова твоя, Вайль… Жену потерял – не хватило! Дочку тоже попробуй теперь удержи. Думаешь, люди что твои ненаглядные монетки, главное – запереть покрепче, схоронить понадёжней… Ну, во всяком случае, этому тебя научила не я.
Она вздохнула. Облизав пальцы, загасила лучинку и пошла в свой закуток.
Лиза тоже поднялась к себе рано, оставив родителей, обнявшихся у огня, перебирать покупки, приятные воспоминания и прочую чепуху прожитого дня. Курительные травы и замшевые тряпочки, крошечные костяные грабельки – амулет к сбору первого урожая. Мягкие чехлы на старые табуреты - слишком уж давно они стоят без дела, грозя растопыренными ножками из угла веранды, что твой олень-рогач. Росток северной герани уже распускал полупрозрачные пучки корней в новенькой же круглобокой стеклянной вазе. В мешке шуршали сушёные финиковые яблочки, рядом лежало пол-унции фиолетового мха: торговец божился и клялся, что стоит развести его водой и намазать на северную сторону дома, он пойдёт в рост, и ещё правнуков Карловых будет радовать в безлунные ночи своим мягким, переливчатым светом. К Лизиным именинам был припрятан браслетик мелкого янтаря, диковинный булыжник с окаменевшей веточкой хвоща внутри да свёрток чёрной островной глины.
Что уж говорить о кладовке, где целая полка была расчищена для макового масла, квашеной редиски, каменного молока, тягучего клюквенного сиропа и черёмуховой муки. Уж ничем, казалось, не удивишь жителей портового городка, ан нет. Торговец с севера, румяный, дородный бородач, сейчас небось заворачивает стопки монет в мягкую оленью кожу, а к разгару осенних гуляний привезёт сюда ещё и старшого своего – перенимать отцовское мастерство.
Лиза постаралась ничем не выдать своего смятения родителям, но за закрытой дверью прошёл последний задор - не шёл из головы Глиняный господин, разгоняя и мечты, и глупые выдумки, которыми обычно забавлялась дочь горшечника перед сном. Полночи она проворочалась в постели, потом открыла окно, впустив ночной холод, и забылась в каком-то оцепенении.
Наутро в голове звенело, звериный запах новенького отцовского полушубка, ещё не уложенного в сундук, бил в нос, от холодного молока заломило зубы. Лиза бродила по дому, выглядывая в окна: куда ни посмотри, всюду нежное, щедрое, солнечное утро. В обломанных ветвях деревьев заглохла, затекла смолою боль, причинённая грозой, и сегодня они безмятежно перешёптывались: от бесстрашных кустов крушины на берегу, до которых долетали солёные брызги, до их дворовой лещины, стучавшей наливающимися молоком орешками в маленькое оконце прихожей, а от неё – к старым Дубам на пороге леса, о стволы которых и сейчас, когда дома подступили совсем близко, чесались ещё кабаны, а из их желудей мама пекла на Ночь Увядания тяжёлый, влажный хлеб – в память о старых временах и во славу Хозяйки Леса.
Лизе совсем не хотелось омрачать такой светлый день своими тревогами. Она ласково встретила Анабель, заглянувшую по пути из леса, где собирала для Алисы бледные, уродливые и к тому же ядовитые "гномьи сёдла". Похвалилась обновками, показала картинки в новеньком Атласе заморских земель, где девочки с удивлением нашли масляно-красных пустынных нимф из Подбрюшья, как называли юго-запад моряки, исполинские деревья, вырастающие прямо из солёного восточного моря, куда плыви хоть три луны, а берега не увидишь, и злополучные древние руины севера. Но Анабель пришлось уйти, когда грибы стали смердеть вовсе уж невыносимо. Лиза нерешительно покачалась на свежеоструганной деревяшке порога, пока наконец маленькая, но чувствительная заноза в пятке не убедила ее остаться дома, и поплелась в отцовскую мастерскую.
Несколько сильных движений пальцами – и вот на круге истончились и вытянулись бортики плошки, а юная мастерица с ног до самого кончика носа покрылась привычными брызгами мокрой глины. Когда посудина подсохла, Лиза бережно сняла её с круга и, перенеся на столик, опасливо склонилась над ней, заслонив от того, кому взбредёт в голову заглянуть в мастерскую. Рука сама собой потянулась к резцу… Появилось пухлое птичье тельце, потом – задорный хохолок, и вот вокруг бортика улёгся причудливый фазаний хвост, а на свободном пятачке распушилось выпавшее перо. Лиза убрала руку и уставилась в глаз-ямку, словно ожидая, что он моргнёт, потом перевернула резец и стала делать сквозные дыры, повторяя обводы рисунка. Она пронзала глину с таким ожесточением, как будто наказывала за коварство. Увидит ли какая-нибудь горожанка, что неровности на её сыре складываются в пернатого красавца? Или даже не взглянет, отрежет по шмату детишкам на хлеб да унесёт назад в кладовую? Что за вкус будет у того сыра? И считается ли это за колдовство?..
Потом, отскребая чан от налипшей глины, Лиза сжала её в кулаке и поднесла к глазам – толстенький, приплюснутый комочек с ложбинками от стиснутых пальцев. Напоминает отъевшуюся августовскую личинку, или, может, бабочкин кокон: похож на бурый лист, а прикоснёшься – обманка! Набухший, он полон жизни, что булькающий ведьмин котёл. Лиза покатала кокон на ладони. Уж не знак ли это, не обещание жизни? Новой жизни, что она могла бы выпустить наружу. Чудеса, застрявшие в старой съежившейся шкурке?
Лиза тихо отворила дверь, на цыпочках прокралась в свою комнату и сунула глиняный кокон в щель между стеной и оконной рамой.
На следующее утро ни свет ни заря Лиза трясла облупленную Алисину калитку, и вокруг её головы порхала на негнущихся крыльях рыжая бабочка.
Анабель шла к забору странной покачивающейся походкой. В туманном предрассветном мареве Лиза различила у подруги на глазах плотную повязку - вот оно что! Анабель приложила палец к губам: она ступала бесшумно, положившись на обострившийся слух. Вдруг стал таким громким голос травы, гулкая тишина валявшихся там и сям старых бочек, причмокивание мокрых листьев на кустах смородины. На миг Лизе показалось, что Анабель парит, не касаясь земли. Вдруг Анабель глухо охнула, ударившись о булыжник, и схватилась за ушибленную ногу. Морок рассеялся.
- Алисино грибное место, Змей её побери, - бубнила она, прыгая на одной ноге. – Что ни дождь, вокруг этой каменюки печерицы как повыскакивают…И как я о нём забыла!
- Ох, Анабель…ты посмотри на меня, пожалуйста!
Услышав, как дрожит Лизин голос, Анабель стянула повязку. И сразу забыла о ноющей ноге.
-Живая?! Как…вот глупая! Ну, твоё счастье, что ты сюда дошла! Бежим быстрей!
Она схватила Лизу за рукав и что было силы потащила гончарову дочку в лес.
Люди, заложившие первое бревно в основание Кармина – до первого каменного дома было ещё ох как далеко, да и сейчас ещё люди мало доверяли промерзающим зимою глыбам, – увидев неспешное течение местной речки, испив её сладкой, чистой воды и сорвав с нависающих над водой кустов тяжёлые ягоды терновника, назвали её Меламелью. И мёд, и хмель, и звон серебряных колокольчиков – всё в этом имени. Город всё же построили в стороне – в мелкой речке едва развернулась бы пара лодок, не говоря уж о торговых кораблях, да и чистая вода плескалась в колодцах высоко – хоть рукой черпай – даже летом. Но детей, даже самых мелких, горожане доверяли Меламели со спокойной душой – ребятишки купались, обрывали дикие сливы, строили и осаждали береговые крепости и приносили к семейному столу костлявых карасиков да раков почти в две ладони длиной, но ничего хуже щипков этих самых раков никогда не случалось ни с одним карапузом.
Иное дело – старица. Когда её старшая сестрица получила своё медовое имя, её уже затягивала ряска, и зарастали вокруг тропы зверей, некогда приходивших на водопой. Ныне же и брошенный камень уходил под воду без всплеска, без всхлипа, кругов на воде – и тех не дождёшься. О стыдных секретах, которые проглотил её грязный, безразличный рот, ходила дурная молва, но даже Алиса отказалась рассказать внучке, какое слово из сотни, какой шёпоток правдив - а какой нет. Изредка в воде пускали пузыри какие-то рыбы, но о них ничего не хотелось знать – и даже думать не хотелось о том, чтоб выловить да пожарить такую на прутике. Говорят, иногда эти рыбы выбирались на берег и гнилые сучья и жадно хватали ртом воздух: даже им не хватало его в глубине старицы.
Девочки, добежав сюда, в изнеможении опустились на траву и перевели дух. Здесь их не увидит ни одна живая душа. Только ивы окружают их, старухи-купальщицы: осторожно опустили одну ногу в воду и наклонились так, что серебристые волосы завесили лицо: не слишком ли холодна вода, не застудит ли их старые косточки? В тумане осторожно, расправляя смятые крылышки, начинала роиться мошкара. Пауки развешивали своё рукоделие на просушку. Анабель теребила осоку сучковатой палкой и смотрела на глиняную бабочку, купающуюся в редких лучах света. Не грубая поделка навроде детской свиристелки со вздутым телом и короткими крылышками. Не воздушное плетение золотых нитей, через которые просочилась да и вытекла вся жизнь, - такие по прихоти мастера вспархивают на причёску танцовщицы. Анабель уважала Лизино мастерство, но то, что порхало у неё перед глазами, было нерукотворным.
-Ты её не лепила, - кивнула она, поворачиваясь к подруге.
- И да, и нет, - виновато поёрзала Лиза.
Она рассказала Анабель всю коротенькую историю появления бабочки на свет. Потом добавила:
- Я никогда не задумывалась, но отчего никто из богов не покровительствует гончарному ремеслу? Земледельцы просят заступничества у Ячменного Человека – даже у мамы над граблями да лопатами висит его маленький алтарь, даром что нимфа и ей равно мил и злак, и последний сорняк. Рыбацкие жёны пускают по воде венки – пусть Змей ими тешится, а не человеческими лодками, а смилостивится – так и сельди косяк пригонит. Кузнецы почитают того, кого называют Верзилой, а истинного прозвания не говорят. Ну, про солдат говорить не буду – тут ты знаешь лучше меня. Кожевенники, свечники, пасечники…даже варщик клея и тот, верно, имеет своего какого-нибудь липкого покровителя. Но никакой самый завалящий бог не взялся опекать нас. Или отрёкся?.. Отчего так?
- Может, бог и есть, да впал в немилость, если уж война началась по его недосмотру. Если завтра на вас нападут кабачки и свёкла, Ячменный Человек вряд ли дождётся от твоей мамы булочки на алтарь.
- Неужели наш бог – какой-то злодей, при упоминании которого люди Хунти пыль за плечо кидают чуть не горстями, - проговорила Лиза с отчаянием, - ремесло-то наше мирное.
- Я так думаю, все беды от какого-нибудь неуёмного мага или царька, додумавшегося, как употребить глину во зло. Уж поверь мне, юбку просидевшей на жёсткой ученической скамье! Вечно так и бывает: жадина или глупец дров наломает, и приходит голод, война, разруха. Но людям такая история не по нраву: скучная, простецкая, стыдная даже какая-то: неужто дали себя так облапошить?! И начинает она сказками обрастать, что платье кружевами. И вот теперь в глухих деревнях на болотах старушки показывают детям козу и хрипят: «Придёт Глиняный Господин и заберёт тебя месить кровь в огромных чанах его мастерской!». Уж сколько меня в детстве пугали папашины друзья! Король-Рыбоголовый – это я уже говорила. А ещё сумеречные воины Старого Королевства – теперь уж, верно, перевелись, ведь у нашего соседа в казне и сушёной мыши не осталось. Да и в лучшие времена у них навряд ли вместо глаз были болотные огоньки, а на руках по семь пальцев! И Старый Попрыгун – этот вообще оказался спасителем нашего отечества, подумаешь, был у старика-полководца какой-то припадок. Или вообще просто подагра. Их послушать, даже добрая королева Марта должна была заявиться ко мне с гнилой драконьей головой на палке! Её я страсть как боялась – ты подумай, что за вонючая должна быть голова!
- И что за огроменная палка! – засмеялась Лиза, и у неё немного отлегло от души. – Все наши детские страшилки оказались в исторических трактатах, да? У народа, получается, короткая память.
Помолчала, потом снова взялась за своё:
- А на алтарях все фигуры-то какие? Бронзовые! Может, по-твоему, холодный металл изобразить неиссякаемое биение жизни, как божественность называют жрецы?
– Но ты б, конечно, предпочла, чтобы их делали глиняными, и добрые горожане запрудили бы улицы, гоняясь за своими великими богами в два пальца высотой!
Лиза утирала слёзы смеха, представляя надменных кузнецов – они всегда заносились, так как ведали тайны огня, хотя, по мнению Лизы, тот, что трещал в отцовской печи для обжига, был едва ли холодней, - почтительно толпящихся вокруг чумазого, сердитого и очень, очень маленького Верзилы. Она, конечно, постучала раскрытой ладонью по земле, прося прощения за беззлобное, но всё же осмеяние богов. Но дурное настроение как ветром сдуло.
- Наша Мать Дорог деревянная. Прежняя была бронзовой и свалилась на голову какому-то ночному вору – вот уж он проклял свои ноги, которые занесли его в бабушкин дом. Ух, говорят, крови было!.. Теперь мостит дороги где-то в глуши, на каторге – и рад небось, что легко отделался! Алиса решила, что Мать достаточно потрудилась и может отдохнуть под одним из своих перекрёстков, а новую взяла в дом деревянную, чтобы кур не зашибло. «А теперь и тебя, нескладёху!», - проскрипела она Алисиным голосом.
- Ууу, Анабель, у меня после твоих рассказов живот от смеха болит! Я всю жизнь прожила через дорогу от тётушки Алисы, но и подумать не могла, что она такая занятная!
- А жила бы с ней, так живот бы твой болел не от смеха, а от её стряпни! Вчера она удумала мазать омлет мёдом! Говорит – старинные рецепты. Ха, да разве б выжил людской род, если б так питался! А на прошлой неделе…
Лиза улыбалась во весь рот: частью от рассказов про ведьму, которая частенько забывала, что это еда должна быть вкусной, а зелья – отвратительными, частью от того, как здорово иметь подругу. Сколько всего она узнала за эти несколько долгих летних дней! И Анабель уже совсем не тот затравленный зверёныш, с которым она столкнулась тогда, выметнувшись из проулка. Тогда б ей и в голову не пришло шутить. А самой Лизе – лепить глиняные коконы и возмущаться несправедливостью богов.
