- Вообще-то я имел в виду, что нам не случится ввязаться в драку...
- Хаха! Ну это уж как Пряхи решат! - Анабель, закончив тренировку, повесила топорик на пояс, потрепала друга по плечу и самодовольно продолжила, заставив Иола покраснеть от возмущения, - Не волнуйся, дружище, я здорова, а теперь ещё и осторожна, как старая серая утка. Даже если нам и встретится неприятель, обещаю - с твоей головы и волос не упадёт!
Но сама, несмотря на лихие шуточки, задумалась: слова вырвались сами собою, а ведь и впрямь не хочется больше строгать свежее, белое, как сыр, дерево. Что за жизнь ждёт её, когда она возвратится, торжествуя, - а она не позволяла себе ни на мгновение усомниться в этом, - в тёплый, славный, благоухающий яичницей и сливовым джемом Кармин?..
Когда страсти и обиды поутихли, то оказалось, что захватить с собой пару милых Иолову сердцу приключенческих романов было прекрасной идеей. Анабель отпускала по их поводу тысячу язвительных шуточек, распекая до нелепого благородных героев, уродливых горбунов-злодеев и спасение, появляющееся из ниоткуда, когда жизнь висят на волоске. Но словно не слыша собственных слов, на каждом привале, едва только одеяла были расстелены на земле, а огонь начинал, потрескивая, за обе щеки уплетать хворост, она тут же открывала книгу и пускалась читать вслух. Иолу был приятен такой отдых, а что уж и говорить о Яворе! Единственной книгой, которую он до того держал в руках, были злополучные гимны - не самое лёгкое чтение, да ещё и раздувшиеся от вложенных в них листьев настолько, что приходилось крест-накрест перевязывать шнурком. Но чтобы рукописные листы вмещали в себя целый мир!.. И он жадно внимал историям, как и положено благодарному слушателю, никогда не угадывая очевидную, по мнению девочек, развязку, пугаясь, печалясь, радуясь и смеясь куда сильней, чем над собственной жизнью. Разве что Лизу мало заинтересовали эти книги, и пока трое, склонив угольно-чёрную, травянисто-зелёную и обмотанную бледно-лиловым тюрбаном головы, впивались глазами в страницы, девочка крошила припасы в наваристую, духовитую похлёбку или вычёсывала репейники из хвоста Еши. Их волшебный спутник, спокойный, смирный, только жмурился от удовольствия да потягивался, упираясь в подругу тёплыми подушечками пяток - Лиза невольно вспоминала, что обычным его промыслом было выслеживать негодяев. После такого, должно быть, эта долгая прогулка была ему как маслом по лисьему сердцу!
Еши вообще больше не скрывался от них, бежал на пару шагов впереди, упорно выбирая не людные тракты, а залуженные тропки, где почти не попадалось пешеходов. Иногда замирал в солнечном пятне, оборачивался и щерился, растягивая чёрные губы в улыбке, иногда совал нос в придорожную зелень и потом ещё долго чихал, пытаясь стереть с носа липкий травяной сок. Похоже, в земли Хунти пришло время смены загадочных, неотличимых на взгляд чужеземного гостя сезонов, и лис страшно линял, оставляя клоки сероватой шерсти на каждом повороте: из-под износившейся шубки проглядывал короткий плотный мех цвета медовой горчицы, от пушистого воротника, поднимающегося до самых щёк, остались лишь короткие белые бачки. Но Еши, ничуть не стыдясь такой неряшливости, уверенно трусил к цели, и людям оставалось послушно идти следом, гадая, что же творится в его тяжёлой, как у древнего ящера, голове.
Совсем скоро друзья заметили, что под вечер стали уставать сильней, а с утра просыпались неохотно, пользуясь милосердием становящегося всё менее жгучим солнца: дорожки, тропки, а порой и вовсе сухие овраги, сменявшие друг друга, незаметно поднимались в гору. Гладкая кожа деревьев грубела и морщилась, жёсткие, как ногти отшельника, тёмные листья сменялись более нежной листвой, и скоро землю и корни покрыл густой рыхлый опад, какого не найдёшь в вечнозелёной чаще. Подсохшие ягоды вперемешку с лопнувшей ореховой кожурой, чёрная крупка папоротниковых спор, всюду снующие клопики в алых камзолах и змеиные детёныши не длинней мизинца, совершенно неопасные и любопытные, - проснувшись поутру, можно было просто перевернуться на живот и наблюдать за этим причудливым маленьким миром, пока жужелиц, усачей и прочую живность не разгонял отчаянно топочущий ёж, белобрюхий и ушастый. И путники сами не заметили, как дни пролетели за днями, и вот они уже шли по каменистой, светлой, как желудевая мука, земле, по сосновым лесам и яблочным садам.
Здешние жители - удивительно немногочисленные, неужто южане предпочитали душные объятия Великого леса здешней мягкой и щедрой природе? - и сами были другими. Их улыбки были кротки и спокойны, а взгляд, даже когда путники заговаривали с ними, покупая припасы или останавливаясь на ночлег, то и дело соскальзывал с лица собеседника в туманную даль, жёлтую, будто воздух там напополам перемешан со сладкой пыльцой. Кожа их была светлее Иоловой, будто боги капнули в неё золотистого масла - отблеск того, что Лиза увидела на лицах горцев-изгнанников. Приглядевшись, друзья увидели эту нежную, врачующую желтизну во всём: в деревенских домиках, которые жались пористыми известняковыми боками друг к другу, как будто вокруг и не было этого простора - знай себе селись и бери больше земли, чем твои руки могут обработать, больше, чем твои ноги могут обойти. В единственных животных, которых держали селяне: поджарых безрогих козах в тёмно-коричневых шубках да рыжегрудых уточках, таких же молчаливых, как и их хозяева. В пенках на топлёном молоке, в тонких, присыпанных острым перцем полосках вяленого мяса, в толстой коричневой скорлупе яиц с огромными, тягучими, густо-золотыми желтками. В ржаво-красных стеблях гречихи, цветущей в полях, и во влажном мякише плохо поднявшегося гречневого хлеба, и в душистом крупчатом меду. В пёстрых брызгах цветов с тычинками, похожими на чёрные пуховки. В череде красно-бурых, как пузыри на варенье, рыхлых холмов, убегающих на север, на покорение которых им пришлось истратить добрых полдня. И над этим упоенным спокойствием миром возвышались укутанные дымкой горы: совсем не такие пугающие, как у моря, пологие склоны были мягки, как складки сброшенного плаща.
- Неужто в этом славном краю мог родиться такой злодей? - думала Лиза об Уттаре снова и снова, вслух или про себя, ставя блюдечко молока храмовым мышатам или полоща рубашку в искристой, как хрустальные лампады, речной воде.
Однажды, читая вслух описание роскошного празднества, Анабель вспомнила, что несколько дней назад - пять? двадцать? - прошёл её День Рождения, а она и не заметила. В здешней тишине счёт дней, календарь - всё казалось попросту неуместным. Девочка подумала о том, как проходило обычно её праздничное утро: с тех пор, как мама сбежала из их хмурой крепости, и до тех пор, пока гнев отца не отправил её саму в изгнание. Каменные залы с их гобеленами, серо-палевыми, словно вышивальщицы заткали их пылью, с дребезжанием настраиваемой арфы и перепёлками, туго набитыми сыром и бог весть как сбережённым виноградом. Мерклые свечи скоро - к приезду первых гостей - вспыхнут красным жаром, но пока еле мерцают, разгоняя неприветливую зимнюю хмарь. Анабель распахивает окно и долго стоит, втягивая носом холодный воздух - нездешний, воздух тех мест, где зверолюды когда-то сражались с китами, заходя по пояс в океан. Потом пальцы её так коченеют от холода, что она не может распрямить их, чтобы развязать подарки... Слава неизвестному богу препон и лишений, что жизнь забросила её так далеко от тех серых стен, хорошо укреплённых от бунтарей снаружи и изнутри!
Дорога стала забирать на запад. Вечера теперь тянулись дольше, потому что странники спешили, как заворожённые, к горнилу заката, пока не исчезал самый краешек светила и мир погружался во тьму. Горы больше не приближались и не удалялись, вытянулись вдоль дороги, внушая благоговение своим размером: подумать только, после целого дня пути громада, казавшаяся лишь очередным острием в каменном частоколе, всё тут же, всё так же смотрит на тебя, как будто ты не сдвинулся ни на шаг!
Местные жители всё чаще отказывались брать монеты за увязанный в котомку домашний ужин или хорошо натопленную баньку: кажется, не верили, что в своём глухом уголке, убаюканном на руках горных отрогов, когда-нибудь доведётся ими воспользоваться. Вместо этого они, хрупкие почти до тщедушности - обманчивое впечатление, заметила Анабель, поковыряв носком сапога каменистую землю, которую поди ещё распаши и засади, а тут за каждым домом огороды! - просили помочь с тяжёлой работой. Явор охотно засучивал рукава, хлопал Иола по спине - постой, мол, в сторонке! - и делал всё один, оставляя учёного белеть от гнева и стыда. Потом, остывая, Иол смотрел на девочек: похоже, их это совершенно не трогало, даже Анабель, которая, казалось, готова была в лепёшку расшибиться, лишь бы доказать, что она не хуже кого другого. Всё это заставляло его крепко задуматься: эти дружеские отношения, которым он учился на ходу, были для него непривычны. Он сам был в жизни учеником, был учителем, но очень, очень редко - как с Ладу, соседом и однокашником, - равным товарищем. Равным если не по славе, то по знаниям и опыту. А Явор?.. Спутник, друг, равный ему - но в чём? Если в опыте и знаниях - то в таких сферах, что были безнадёжно далеки от него и, может, недоступны человеческому пониманию, как беседы с горной Царицей. Иногда Иол и вовсе побаивался его: тихими часами, когда каждый был предоставлен себе, юноше казалось, что его спутник избавляется от тяжёлой надобности притворяться человеком, и взгляд его скользит по ним, не останавливаясь, холодный, тяжёлый и чужой, как чёрные спины рыб глубоко в мутной воде.
Или Лиза, их терпеливая, улыбчивая хранительница - теперь, когда они частенько завтракали гречневой кашей с молоком, он знал, с чем сравнить веснушки, усыпавшие её щёки. Для неё наука, похоже, ничем не отличалась ни от магии, ни от веры - во всех трёх она искала красоту, неотступно, как охотник ищет в лесу дичь. Если с кем он и мог воскресить это чувство ревнивого, состязательного школьного братства, так это с Анабель. Да, он говорил с Явором чаще - читал лекции, долгие, обстоятельные. На его счастье, Сын Ячменя совершенно не умел зевать. Он слушал чутко, как будто решил изучить природу вопреки тому, что сам - божье создание - являлся насмешкой над нею. Но Анабель - она могла не только брать, но и отдавать.
Когда она столкнулась вдруг с собеседником, какого навряд ли найдёшь в маленьком Кармине, - начитанным, последовательным, находчивым, - все дремлющие, невостребованные знания разом вернулись. Они сыпались на неё, как яблоки из развалившейся телеги, и по ночам она иногда просыпалась с широко раскрытыми глазами, огретая, как этим самым яблоком по затылку, каким-нибудь любопытным историческим или географическим обстоятельством, устройством чудесной машины, которая непременно заработала бы, возьмись за неё инженер посметливей, или глыбой счетоводных столбцов. Да уж, это посерьёзней, чем тешиться настольными играми! Если ежедневная утренняя зарядка, обязательная, несмотря на гудящие от ходьбы ноги, была упражнением тела, то разговоры с Иолом были упражнением ума. Отдохнув над очередной главкой романа, они сцеплялись, изворотливые, как два намасленных ужа, в том, что было то ли борьбой, то ли, наоборот, выведением мелодии на два голоса. Удивляли южанина и те предметы, что интересовали Анабель, те вещи, которые на его родине вовсе не считались наукой, а скорее сложным, доходным, но ремеслом: управление, правосудие, распоряжение казной. Всюду, от государства до самой захудалой лавчонки - то, чему научил её отец, и что для Иола было непаханым полем. Почему они не изучаются в Абадру? Может, потому что каждый город в землях Хунти - сам по себе?.. Или оттого, что они отгородились от соседей каменной хребтиной, и не нужно строить с ними отношения, а со своими - и так сочтёмся?.. Теперь он и не волновался, что покинул дом, а засыпал с улыбкой: да, может, северяне так и не научились выплавлять сизую сталь, но ему определённо будет чему поучиться в Орани-Тор!
Ночами друзья часто слышали, как перекликаются в темноте звери: захлёбывался смехом шакал, сова вздыхала тяжело, как кузнечные мехи, фыркал кабан, уткнувшись пятаком в сухие листья. Наваливалось на сосны тяжёлое медвежье тело, чтобы оставить метку - длинные, сочащиеся смолою следы когтей. Но увидеть не увидели почти никого, кроме мелких круглоухих тварющек, шуршащих в кустах: стоило раздвинуть ветви, и они застывали, подняв мордочку и уставившись на незваного гостя смородиновыми глазами. Даже когда гасли угли костра, золотое сияние Игг, двоюродной сестры живого огня, умеряло звериное любопытство, и четырёхлапые обходили их стороной.
Туда, где горные реки, выдохшись, замедляли бег и вымывали себе широкие, устланные мягким илом поймы, мало-помалу добирались, как муравьи по сахарному следу, и другие животные - обитатели Великого леса. Вода бурлила от мелких розовобрюхих рыбёшек, чья сладкая, пахнущая тиной плоть отпугивала даже самого непривередливого рыбака, зато была по вкусу гавиалам, длинноносым, светлым, как ореховая мякоть. Разговаривать, сидя на берегу, было почти невозможно из-за постоянного щёлканья их зубов. Сновали здесь и шаловливые мартышки, и мелкие оленьки: стоило только собраться и отойти на пару шагов, те и другие бросались проверять место их стоянки, выискивая крошки хлеба или оброненный кусочек творога, пока не прилетал Гвидо и не распугал малышей своим неуёмным любопытством. В камышах порой можно было углядеть кошачьи уши: плосколицые хищницы поджидали лягушек или слизывали рыбью икру, выброшенную на берег. И только одного зверя странники не увидели, не услышали громового рыка, которого поначалу ждали с замиранием сердца, - голоса махайрода. Кто знает, стало ли их меньше со времени сказок, извели ли их ради полосатых шкур, так украшающих храмовые алтари?..
Когда путешественники в последний раз заглянули под сельский кров и их окутала волна тёплого пара от котелка с супом, булькающего над очагом, густой запах лука и ячменя, безумолчное лепетание ребятни, которую здесь сгоняли в стайку под присмотром одной из старух - орлы кружили в небе такие, что могли унести не только козлёнка, но и дитя, - хозяин посмотрел на них странно. Справился, куда они держат путь, и узнав, что на запад, тут же спросил, нельзя ли ему оставить себе Гвидо. Иол аж задохнулся от возмущения.
- Нет, конечно! С чего бы мне расставаться с ним! Я знаю, как он может приглянуться, - добавил он помягче, примирительно, - но характер у него не кроткий. Вам бы не хотелось растолковывать детям некоторые из слов, что он твердит, будучи не в духе, вы уж поверьте!
Мужчина только улыбнулся, показывая, что ничуть не обиделся, но глаза его оставались настороженными.
- Что ж. Тогда возьмите побольше еды, следующая деревня встретится вам нескоро.
Он увязал им крупы и нежирного, крошащегося сыру, пучок горного лука, от которого ещё долго горчит во рту, да вяленых рыб, сухих и твёрдых, как палки, которые тотчас стали выстукивать друг о друга немудрёный ритм на дне сумки. Взял плату монетами, не отказываясь и не сбивая цену из скромности или дружелюбия, как бывало обычно в этих пригорных деревнях. И распрощался с ними, крепко заперев дверь.
