- Что до зверолюдов, так это любимая побасенка в наших краях и первое, что слышат детишки, когда им разрешают слоняться во дворе без присмотра. Сражайся за земляные валы, пеки лепёшки из вязкой болотной грязи, но увидел глину – плюнь через плечо и иди играть в другое место! А то из глины вылезет скелет зверолюда и…схватит тебя! Ух! – она рассмеялась, - И так было испокон веков. Так что наши мудрецы уже и сами не знают, что появилось раньше, зверолюды или сказки о них!
Лиза успокоилась и расстроилась одновременно: можно снова подходить к кругу с лёгким сердцем! Но с другой стороны, жаль, что такая красивая и жутковатая легенда – всего лишь детская страшилка. Анабель покосилась на Кута – вот ведь старый выдумщик! Но он сидел с возмущённым видом, поджав губы, готовый защищать свою любимую сказку, и внезапно Анабель почти с нежностью подумала, что вот так они наверняка препираются каждый день – и ничуть от этого не обижаются друг на друга. Тоже, в некотором роде, понимание, - решила она и примирительно добавила:
- А как же Король-Рыбоголовый! Меня пугали им в детстве, чтоб плавать не ходила. А библиотекарь сказал, он существовал на самом деле: его ребята завоевали нас дюжину веков назад, и при этом были неплохими мореходами. Никакой рыбьей головы у него при этом не было, как вы понимаете. А в те далёкие края, откуда он родом и которые считались краем света, теперь каждый пятый день из Кармина ходит корабль!
- Были они или нет, разницы мало. Всякий лекарь знает, что за чудо приходится платить. Конечно, всякий там насморк или сорванный ноготь можно вылечить и так. Но когда у человека крошится хребет, мы поим его отваром цветов аконита – и он снова может ходить, но никогда ему уже не видеть в сумерках. Притирка из беличьей травы и коры кассии разглаживает все морщины, но волосы от неё седеют, - нелёгкий выбор для заигравшихся прелестниц. Умирающего от ран можно спасти кровью выверна – но от этого выверном станет некоторым образом и он сам и до конца своей жизни не сможет прикоснуться к рыбе, меди и перцу. Расплата за глиняное волшебство – неповиновение созданий, и будь ты добрейшим человеком на свете, в минуту отчаянья, раскаяния или позора, твои пальцы могут вылепить чёрную, чёрную душу. А мало ли на свете алчных магов?..
- Наш народ придумал правила и запреты и обуздал свой страх. Разве это не разумней, чем делать вид, что глины нет на свете, и опасаться непослушных детей?
- Может, ты и права, - кивнула Осанна, уважавшая голос разума. – Но когда живешь в сырой тени леса и никогда не знаешь, что там хрустнуло за спиной…предпочитаешь не будить лихо.
Кут нежно побурчал на жену и ушёл к попугаю, возмущённому одиночеством, недоступностью желанных ящериц и, возможно, поползновениями мелкого воришки, а девочки остались в дальнем углу шатра, неловко переминаясь с ноги на ногу среди пирамид хрупких баночек и узелков. Анабель сгорала от страха задеть что-нибудь, а Лиза гадала, как льняное хозяйкино платье остаётся чистым, пока руки у неё по локоть в оленьей желчи и ржаном чае. Однако скоро их заворожил Осаннин подход к лечению, и они, невидимые для покупателей, перешёптывались, пытаясь догадаться, что она положит в их корзинку на этот раз. Анабель намётанным глазом сразу различала настоящих больных и притворщиков. Отец с кашляющей девочкой, осунувшаяся девушка, по лицу которой будто провели меловой тряпкой, пара воздушных старушек-сестёр, боявшихся лишний раз пошевелить пальцами: таким Осанна отвешивала травяных чаёв в бумажный пакетик, показывала, куда ставить припарки, находила мази на гусином жиру или розовом масле. Другим выдавала записочки-напоминания: есть морковь и перепёлок, или обливаться еле тёплой водой на рассвете, или остричь волосы. А одному мальцу, клянчившему ивовую кору, просто вправила вывихнутый палец и отправила восвояси. Жалобы других были удивительными или даже забавными: дочка писаря жаловалась на томленье духа и голоса умерших, бородатый мужик с озабоченным лицом клялся, что не может заснуть после того, как на него косо посмотрел сосед, румяный великан-купец уверял, что привез с собою заморскую лихорадку, от которой, не пройдёт и трёх лет, вымрет всё королевство. К пущему удивлению подруг, Осанна не прогоняла их, а заставляла терпеливо дожидаться у прилавка, пока она колдовала над ступкой. Тут уж в ход шли и чешуйки, и давешние клыки, и пушинки гигантских одуванчиков, и крылья хищных бабочек, и Пряхи одни знают, что ещё, и про каждый ингредиент Осанна рассказывала мягким, мелодичным голосом. Улучив минутку, Лиза набралась храбрости и подергала её за рукав.
- Неужели ваши снадобья настолько сильны, что снимают проклятия и успокаивают болтливых духов?
-Ну, кое-что я действительно могу, - рассмеялась Осанна, - но на этом пасечнике самой слабенькой порчи и то нет.
- Это разве честно? – вскинулась Анабель, - Вы же и деньги с него взяли, а выходит, знали, что лекарство не поможет?
- Впечатлительные люди могут и впрямь заболеть, если воображают себя больными. Скажи ему, что наслал на него несчастья и смерть, и он впрямь скоро зачахнет под грузом бед. Зато и внушить, что он исцелён, тоже можно. А он уверен, что только редкие и диковинные снадобья способны его спасти! Так что может я где-то и обманула, но мнительный пасечник наверняка уже позёвывает, а добравшись до дому, заснёт как младенец. К тому же во всякое такое снадобье я крошу пустырник и валериану – помогает успокоиться.
-…Чрезвычайно редкие в ваших краях травы? – догадалась Лиза.
- О да, у нас действительно для них слишком жарко и влажно – улыбнулась Осанна и повернулась к вошедшему в шатер.
Анабель задумалась. Её бабка вечно прогоняла подобных страждущих едким словом, а то и метлой. Некоторые даже и дойти до неё не решались: дочку писаря она не раз видела слоняющейся по переулкам вокруг их дома, но зайти ей храбрости так и не достало. А ну как теперь повеселеет, а к осени появится на танцах? И у отца её камень с души свалится. Это, конечно, не лекарство, но, может, тоже дело доброе?
Захаживала к Осанне и третья группа покупателей: этих Алиса тоже не пускала на порог, и тут Анабель было действительно стыдно. Ведьма – как, наверное, и положено её ведьмовскому племени, – жила как зверь в лесу: радовалась имеющемуся, боролась с трудностями, от неподвластного ей отворачивалась – в самом деле, станет волк или олень оплакивать вырубленную чащу?.. Повернётся и исчезнет в тишине чужого леса – выжить или белеть костьми. Детей родила между делом и не очень расстроилась, когда все трое разбежались по разным сторонам света, а уж любила ли их отцов – те и сами не знали. Никто никогда не видел, чтобы она грустила. А самой Анабель с того дня, как её сюда сослали, и пока не встретила Лизу, частенько хотелось вцепиться зубами в деревяшку, какую дают раненым беднягам, прежде чем отхватить изувеченную руку или ногу, и тем утишить душевную боль. Так что она понимала их: одержимых нескладной, несбыточной любовью, не поспевающих за временем, матерей, отпустивших детей в морское плаванье, очнувшихся вдруг вертопрахов, горе-жрецов, сбежавших из доверенных им храмов. Для них Осанна перевязывала лентами благоухающие мешочки с мятными свечами, тёплыми камнями-грелками в золотую крапинку, соляными лампами, костяными свирелями и диковинными фруктами в толстой кожуре, которые строго-настрого велела съесть дома, запершись, в одиночестве и темноте. После очередного такого посетителя она тепло посмотрела на Анабель, и, предупреждая суровые расспросы, сказала:
- Что ж, эти тоже не больны. Но они утратили всякую радость жизни, и всё, что я могу – это напомнить им о ней. Этот плод слаще, чем сироп, мягче, чем свежевзбитое масло, и ароматней, чем ваниль. Говорят, молодая птаха, проигравший битву лесной кот или отчаявшийся человек, нашедшие это дерево, поедают плоды, не в силах остановиться, пока не упадут замертво. Во всяком случае, вокруг них частенько белеют кости. Говорят, это и делает плоды такими сладкими. А отряд собирателей, отправившийся на его поиски, горланит залихватские песенки и заворачивает домой всякого, кто начнёт вдруг хмуриться в пути, – бережёного боги берегут. Один такой фрукт, конечно, ничего дурного не сделает. Но отведав его, испытаешь небывалую радость и утешение, и мрак рассеется и отступит.
- Нет, я понимаю горе, - ответила Анабель, - и мне стыдно, что моя бабка никогда им не помогает.
- Твоя бабка? Лекарь? Тогда ты, наверно, должна…
- Злиться на вас? О нет! Скольких из этих людей я видела в сумерках робко царапающими дверь нашей землянки, выслушивающими бабушкины отповеди с опущенной головой, плетущимися восвояси ни с чем – лелеять своё горе.
Анабель замялась, отвела глаза и продолжила глухо:
- Вы говорили, вы можете справиться и с магией?
Осанна ободряюще улыбнулась, кивнула, крутанулась так, что подол платья взметнулся белым колокольцем, и защёлкала замочками плетёного сундука. Вскоре ладонь Анабель приятно захолодила плоская жестянка. На красной крышке мерцала золотистая звезда, по ободу сплетали свои хвостики в замысловатую вязь буквы неведомого алфавита. В воздухе проплыла горчинка гвоздичного дерева.
- На виски – от дурного глаза, а в ямочку под горлом – для обворожительности, на запястья…
Анабель отчаянно замотала головой, так что чёрные пряди забили по щекам. Прикрыв рот ладонью, она перешла на быстрый и сбивчивый шёпот, пересказывая Осанне историю своего проклятья. Лиза поняла, как нелегко подруге достаётся эта просьба о помощи, и отвернулась, с притворным интересом разглядывая связку синих жучиных надкрыльев – каждое с глиняную плошку размером и почти такое же тяжёлое. Пряхи знают, на что они идут в знахарском деле, - подумала Лиза, - а так хоть наручи делай.
Выслушав рассказ Анабель, Осанна нахмурилась. Таланта к волшебству в ней было не больше, чем пшеницы на заброшенном поле, нечего было и надеяться переколдовать умельца, к тому же ещё и чужеземного. Разве что перехитрить…она выдвинула из-под прилавка пропылённый деревянный ящик – девочки уже смекнули, что в этой палатке чудес чем невзрачней ёмкость, тем могущественней содержимое – и достала плотно опечатанный стеклянный кувшинчик. В нём плескалась и при малейшей встряске пузырилась тёмная бурая жидкость.
- Мы, Хунти, мирные люди. Мы народ огородников, и каждый, кто видел вытоптанные гряды или языки пламени, взбирающиеся по гороховым стеблям, никогда не захочет войны. – Осанна подбирала слова, как будто оправдываясь. Лиза подумала, это говорит в ней отвращение учёного к грубой силе, – Но мы славны своими охотниками – а ещё канатоходцами. И первое, что делает охотник с учеником, – завязывает ему глаза. Холод камня, пар, поднимающийся над землёй, возмущение ветра, налетевшего на дерево, - что круги, расходящиеся от пущенного по воде камешка, едва уловимые колебания пеньки, прогибающейся под ногами…Ему придётся научиться видеть, слышать – телом. Ступать, не задумываясь, как не помним мы о своём дыхании – а если вдруг вспомнить, какими чугунно тяжёлыми кажутся рёбра! Когда повязка сослужит свою службу, мастер идет в чащу за лесной плясуньей. Тоненькая, неприметная травка, трепещет даже на слабеньком ветерке, а орешки-семена, что погремушки, стрекочут на длинных былинках. Вот из них-то и делают настой, - она помахала кувшинчиком. – Делаешься от него, точно пьяный, - обмякнешь, и ноги не держат, и голова отказывает, в глазах плывёт, только вот хмельного удовольствия никакого. Не поддашься, пересилишь плясунью, - сможешь и по ниточке лунного света ущелье перейти. Будь хоть больной, безумной, старой…тело всё запомнит. И если проклятие твое там, в голове, так может и перехитришь его…
Анабель, затаив дыхание, вертела кувшинчик. Совершенно бесталанная в магии, она не могла и всерьёз надеяться на неё. Тренировки до семи потов, такие привычные по академии, – другое дело. Ей сразу вспомнилась сладостная усталость измождённого тела, растворявшая все думы, как вода растворяет чернила. Её не приносили долгие, но неторопливые прогулки с Лизой и нехитрые хлопоты по ведьмовскому хозяйству, и она ох как скучала о ней по ночам, ворочаясь на тощей перине. Анабель начала отвязывать от пояса слабо позвякивавший кошель, но Осанна остановила её.
- За эту настойку в ваших краях и горсти золота будет мало, так на что мне твои монетки? Я дарю её тебе, и если поможет, буду знать, что совершила доброе дело, а если нет – тогда уж точно не стоило б тратить на неё и обломанного медяка.
Девочка зарделась, чувствуя благодарность за ценный дар, ещё более желанную надежду и, одновременно, возмущение такой расточительностью. С детства её окружали дорогие вещи, но ценные ли?.. Собираясь в изгнание под разочарованным взглядом отца, она едва ли наполовину наполнила дорожный сундучок и уж точно не подумала взять с собой брошку-другую или красивые безделки. Теперь она жалела об этом.
- Спасибо, спасибо тебе, добрая Осанна, ты просто моё благословение! Пряхи не забудут этого, расцветят твоё покрывало цветами, каких не видели и в ваших тёплых краях!
Это было почти церемонное, придворное выражение, но Лиза увидела, как слёзы заблестели в уголках глаз подруги. Странно было и слышать его от Анабель, ни разу не вознёсшей при Лизе самой коротенькой молитвы. Сама травница, которой наверняка не раз приходилось принимать благодарность и от прозревших слепцов, и у вырванных из лап болотной лихорадки, растерялась. Куда только делся её уверенный голос!
- Ну-ну! Это ведь только возможность, а не лекарство! Тебе придётся приложить немало усилий… - она замялась.
Чтоб избавить обеих от нахлынувшей неловкости, Лиза обвела взглядом полки, повернулась к Осанне и, протягивая коробочку мази с золотой звездочкой на крышке и пару истёртых монеток, улыбнулась:
- Я, пожалуй, возьму вот такую. Так для чего, вы говорили, мазать на запястья?..
С ярмарки вернулись ещё засветло, и Анабель в домушке встретила только нахохлившаяся курица, высиживавшая пару яиц на обеденном столе. Девочка запихнула ломоть хлеба с хрустящей поросячьей шкуркой, прихваченный с ярмарки для бабки, на полочку повыше, потом пропустила кожаный шнурок сквозь ручки кувшинчика и, затаив дыхание, подвесила его на балку – единственное место, на которое не посягнут проклятые птицы. Потом отыскала молоток - говорила же, не будет долго тянуть с подарком Хороккута! Наконец, наскоро умылась и, обессиленная, залезла под пёстрое покрывало. Впервые за долгие дни она засыпала, с нетерпением ожидая нового утра.
Алиса явилась, когда за порогом уже вовсю распевали сверчки, а внучка видела десятый сон. Из-под хитро намотанного, расползающегося от старости бурого платка выбивались там и сям седые пряди. Платье, куда как более нарядное и сохранившее кое-где свой девический пурпурный цвет, – щедрый подарок молоденькой и очень перепуганной посетительницы, - покрывали брызги и разводы, по подолу висели зелёные, не вошедшие ещё в полную силу репьи. Но тело под платьем не было телом ссохшейся старухи. В руке – корзинка молодых малиновых листьев и дикого щавеля, за спиной – щедрая вязанка хвороста, собранного, как положено, на закате, близ брошенного дома, но шла она, почти танцуя, с грацией пятнистой куницы.
Лиза успокоилась и расстроилась одновременно: можно снова подходить к кругу с лёгким сердцем! Но с другой стороны, жаль, что такая красивая и жутковатая легенда – всего лишь детская страшилка. Анабель покосилась на Кута – вот ведь старый выдумщик! Но он сидел с возмущённым видом, поджав губы, готовый защищать свою любимую сказку, и внезапно Анабель почти с нежностью подумала, что вот так они наверняка препираются каждый день – и ничуть от этого не обижаются друг на друга. Тоже, в некотором роде, понимание, - решила она и примирительно добавила:
- А как же Король-Рыбоголовый! Меня пугали им в детстве, чтоб плавать не ходила. А библиотекарь сказал, он существовал на самом деле: его ребята завоевали нас дюжину веков назад, и при этом были неплохими мореходами. Никакой рыбьей головы у него при этом не было, как вы понимаете. А в те далёкие края, откуда он родом и которые считались краем света, теперь каждый пятый день из Кармина ходит корабль!
- Были они или нет, разницы мало. Всякий лекарь знает, что за чудо приходится платить. Конечно, всякий там насморк или сорванный ноготь можно вылечить и так. Но когда у человека крошится хребет, мы поим его отваром цветов аконита – и он снова может ходить, но никогда ему уже не видеть в сумерках. Притирка из беличьей травы и коры кассии разглаживает все морщины, но волосы от неё седеют, - нелёгкий выбор для заигравшихся прелестниц. Умирающего от ран можно спасти кровью выверна – но от этого выверном станет некоторым образом и он сам и до конца своей жизни не сможет прикоснуться к рыбе, меди и перцу. Расплата за глиняное волшебство – неповиновение созданий, и будь ты добрейшим человеком на свете, в минуту отчаянья, раскаяния или позора, твои пальцы могут вылепить чёрную, чёрную душу. А мало ли на свете алчных магов?..
- Наш народ придумал правила и запреты и обуздал свой страх. Разве это не разумней, чем делать вид, что глины нет на свете, и опасаться непослушных детей?
- Может, ты и права, - кивнула Осанна, уважавшая голос разума. – Но когда живешь в сырой тени леса и никогда не знаешь, что там хрустнуло за спиной…предпочитаешь не будить лихо.
Кут нежно побурчал на жену и ушёл к попугаю, возмущённому одиночеством, недоступностью желанных ящериц и, возможно, поползновениями мелкого воришки, а девочки остались в дальнем углу шатра, неловко переминаясь с ноги на ногу среди пирамид хрупких баночек и узелков. Анабель сгорала от страха задеть что-нибудь, а Лиза гадала, как льняное хозяйкино платье остаётся чистым, пока руки у неё по локоть в оленьей желчи и ржаном чае. Однако скоро их заворожил Осаннин подход к лечению, и они, невидимые для покупателей, перешёптывались, пытаясь догадаться, что она положит в их корзинку на этот раз. Анабель намётанным глазом сразу различала настоящих больных и притворщиков. Отец с кашляющей девочкой, осунувшаяся девушка, по лицу которой будто провели меловой тряпкой, пара воздушных старушек-сестёр, боявшихся лишний раз пошевелить пальцами: таким Осанна отвешивала травяных чаёв в бумажный пакетик, показывала, куда ставить припарки, находила мази на гусином жиру или розовом масле. Другим выдавала записочки-напоминания: есть морковь и перепёлок, или обливаться еле тёплой водой на рассвете, или остричь волосы. А одному мальцу, клянчившему ивовую кору, просто вправила вывихнутый палец и отправила восвояси. Жалобы других были удивительными или даже забавными: дочка писаря жаловалась на томленье духа и голоса умерших, бородатый мужик с озабоченным лицом клялся, что не может заснуть после того, как на него косо посмотрел сосед, румяный великан-купец уверял, что привез с собою заморскую лихорадку, от которой, не пройдёт и трёх лет, вымрет всё королевство. К пущему удивлению подруг, Осанна не прогоняла их, а заставляла терпеливо дожидаться у прилавка, пока она колдовала над ступкой. Тут уж в ход шли и чешуйки, и давешние клыки, и пушинки гигантских одуванчиков, и крылья хищных бабочек, и Пряхи одни знают, что ещё, и про каждый ингредиент Осанна рассказывала мягким, мелодичным голосом. Улучив минутку, Лиза набралась храбрости и подергала её за рукав.
- Неужели ваши снадобья настолько сильны, что снимают проклятия и успокаивают болтливых духов?
-Ну, кое-что я действительно могу, - рассмеялась Осанна, - но на этом пасечнике самой слабенькой порчи и то нет.
- Это разве честно? – вскинулась Анабель, - Вы же и деньги с него взяли, а выходит, знали, что лекарство не поможет?
- Впечатлительные люди могут и впрямь заболеть, если воображают себя больными. Скажи ему, что наслал на него несчастья и смерть, и он впрямь скоро зачахнет под грузом бед. Зато и внушить, что он исцелён, тоже можно. А он уверен, что только редкие и диковинные снадобья способны его спасти! Так что может я где-то и обманула, но мнительный пасечник наверняка уже позёвывает, а добравшись до дому, заснёт как младенец. К тому же во всякое такое снадобье я крошу пустырник и валериану – помогает успокоиться.
-…Чрезвычайно редкие в ваших краях травы? – догадалась Лиза.
- О да, у нас действительно для них слишком жарко и влажно – улыбнулась Осанна и повернулась к вошедшему в шатер.
Анабель задумалась. Её бабка вечно прогоняла подобных страждущих едким словом, а то и метлой. Некоторые даже и дойти до неё не решались: дочку писаря она не раз видела слоняющейся по переулкам вокруг их дома, но зайти ей храбрости так и не достало. А ну как теперь повеселеет, а к осени появится на танцах? И у отца её камень с души свалится. Это, конечно, не лекарство, но, может, тоже дело доброе?
Захаживала к Осанне и третья группа покупателей: этих Алиса тоже не пускала на порог, и тут Анабель было действительно стыдно. Ведьма – как, наверное, и положено её ведьмовскому племени, – жила как зверь в лесу: радовалась имеющемуся, боролась с трудностями, от неподвластного ей отворачивалась – в самом деле, станет волк или олень оплакивать вырубленную чащу?.. Повернётся и исчезнет в тишине чужого леса – выжить или белеть костьми. Детей родила между делом и не очень расстроилась, когда все трое разбежались по разным сторонам света, а уж любила ли их отцов – те и сами не знали. Никто никогда не видел, чтобы она грустила. А самой Анабель с того дня, как её сюда сослали, и пока не встретила Лизу, частенько хотелось вцепиться зубами в деревяшку, какую дают раненым беднягам, прежде чем отхватить изувеченную руку или ногу, и тем утишить душевную боль. Так что она понимала их: одержимых нескладной, несбыточной любовью, не поспевающих за временем, матерей, отпустивших детей в морское плаванье, очнувшихся вдруг вертопрахов, горе-жрецов, сбежавших из доверенных им храмов. Для них Осанна перевязывала лентами благоухающие мешочки с мятными свечами, тёплыми камнями-грелками в золотую крапинку, соляными лампами, костяными свирелями и диковинными фруктами в толстой кожуре, которые строго-настрого велела съесть дома, запершись, в одиночестве и темноте. После очередного такого посетителя она тепло посмотрела на Анабель, и, предупреждая суровые расспросы, сказала:
- Что ж, эти тоже не больны. Но они утратили всякую радость жизни, и всё, что я могу – это напомнить им о ней. Этот плод слаще, чем сироп, мягче, чем свежевзбитое масло, и ароматней, чем ваниль. Говорят, молодая птаха, проигравший битву лесной кот или отчаявшийся человек, нашедшие это дерево, поедают плоды, не в силах остановиться, пока не упадут замертво. Во всяком случае, вокруг них частенько белеют кости. Говорят, это и делает плоды такими сладкими. А отряд собирателей, отправившийся на его поиски, горланит залихватские песенки и заворачивает домой всякого, кто начнёт вдруг хмуриться в пути, – бережёного боги берегут. Один такой фрукт, конечно, ничего дурного не сделает. Но отведав его, испытаешь небывалую радость и утешение, и мрак рассеется и отступит.
- Нет, я понимаю горе, - ответила Анабель, - и мне стыдно, что моя бабка никогда им не помогает.
- Твоя бабка? Лекарь? Тогда ты, наверно, должна…
- Злиться на вас? О нет! Скольких из этих людей я видела в сумерках робко царапающими дверь нашей землянки, выслушивающими бабушкины отповеди с опущенной головой, плетущимися восвояси ни с чем – лелеять своё горе.
Анабель замялась, отвела глаза и продолжила глухо:
- Вы говорили, вы можете справиться и с магией?
Осанна ободряюще улыбнулась, кивнула, крутанулась так, что подол платья взметнулся белым колокольцем, и защёлкала замочками плетёного сундука. Вскоре ладонь Анабель приятно захолодила плоская жестянка. На красной крышке мерцала золотистая звезда, по ободу сплетали свои хвостики в замысловатую вязь буквы неведомого алфавита. В воздухе проплыла горчинка гвоздичного дерева.
- На виски – от дурного глаза, а в ямочку под горлом – для обворожительности, на запястья…
Анабель отчаянно замотала головой, так что чёрные пряди забили по щекам. Прикрыв рот ладонью, она перешла на быстрый и сбивчивый шёпот, пересказывая Осанне историю своего проклятья. Лиза поняла, как нелегко подруге достаётся эта просьба о помощи, и отвернулась, с притворным интересом разглядывая связку синих жучиных надкрыльев – каждое с глиняную плошку размером и почти такое же тяжёлое. Пряхи знают, на что они идут в знахарском деле, - подумала Лиза, - а так хоть наручи делай.
Выслушав рассказ Анабель, Осанна нахмурилась. Таланта к волшебству в ней было не больше, чем пшеницы на заброшенном поле, нечего было и надеяться переколдовать умельца, к тому же ещё и чужеземного. Разве что перехитрить…она выдвинула из-под прилавка пропылённый деревянный ящик – девочки уже смекнули, что в этой палатке чудес чем невзрачней ёмкость, тем могущественней содержимое – и достала плотно опечатанный стеклянный кувшинчик. В нём плескалась и при малейшей встряске пузырилась тёмная бурая жидкость.
- Мы, Хунти, мирные люди. Мы народ огородников, и каждый, кто видел вытоптанные гряды или языки пламени, взбирающиеся по гороховым стеблям, никогда не захочет войны. – Осанна подбирала слова, как будто оправдываясь. Лиза подумала, это говорит в ней отвращение учёного к грубой силе, – Но мы славны своими охотниками – а ещё канатоходцами. И первое, что делает охотник с учеником, – завязывает ему глаза. Холод камня, пар, поднимающийся над землёй, возмущение ветра, налетевшего на дерево, - что круги, расходящиеся от пущенного по воде камешка, едва уловимые колебания пеньки, прогибающейся под ногами…Ему придётся научиться видеть, слышать – телом. Ступать, не задумываясь, как не помним мы о своём дыхании – а если вдруг вспомнить, какими чугунно тяжёлыми кажутся рёбра! Когда повязка сослужит свою службу, мастер идет в чащу за лесной плясуньей. Тоненькая, неприметная травка, трепещет даже на слабеньком ветерке, а орешки-семена, что погремушки, стрекочут на длинных былинках. Вот из них-то и делают настой, - она помахала кувшинчиком. – Делаешься от него, точно пьяный, - обмякнешь, и ноги не держат, и голова отказывает, в глазах плывёт, только вот хмельного удовольствия никакого. Не поддашься, пересилишь плясунью, - сможешь и по ниточке лунного света ущелье перейти. Будь хоть больной, безумной, старой…тело всё запомнит. И если проклятие твое там, в голове, так может и перехитришь его…
Анабель, затаив дыхание, вертела кувшинчик. Совершенно бесталанная в магии, она не могла и всерьёз надеяться на неё. Тренировки до семи потов, такие привычные по академии, – другое дело. Ей сразу вспомнилась сладостная усталость измождённого тела, растворявшая все думы, как вода растворяет чернила. Её не приносили долгие, но неторопливые прогулки с Лизой и нехитрые хлопоты по ведьмовскому хозяйству, и она ох как скучала о ней по ночам, ворочаясь на тощей перине. Анабель начала отвязывать от пояса слабо позвякивавший кошель, но Осанна остановила её.
- За эту настойку в ваших краях и горсти золота будет мало, так на что мне твои монетки? Я дарю её тебе, и если поможет, буду знать, что совершила доброе дело, а если нет – тогда уж точно не стоило б тратить на неё и обломанного медяка.
Девочка зарделась, чувствуя благодарность за ценный дар, ещё более желанную надежду и, одновременно, возмущение такой расточительностью. С детства её окружали дорогие вещи, но ценные ли?.. Собираясь в изгнание под разочарованным взглядом отца, она едва ли наполовину наполнила дорожный сундучок и уж точно не подумала взять с собой брошку-другую или красивые безделки. Теперь она жалела об этом.
- Спасибо, спасибо тебе, добрая Осанна, ты просто моё благословение! Пряхи не забудут этого, расцветят твоё покрывало цветами, каких не видели и в ваших тёплых краях!
Это было почти церемонное, придворное выражение, но Лиза увидела, как слёзы заблестели в уголках глаз подруги. Странно было и слышать его от Анабель, ни разу не вознёсшей при Лизе самой коротенькой молитвы. Сама травница, которой наверняка не раз приходилось принимать благодарность и от прозревших слепцов, и у вырванных из лап болотной лихорадки, растерялась. Куда только делся её уверенный голос!
- Ну-ну! Это ведь только возможность, а не лекарство! Тебе придётся приложить немало усилий… - она замялась.
Чтоб избавить обеих от нахлынувшей неловкости, Лиза обвела взглядом полки, повернулась к Осанне и, протягивая коробочку мази с золотой звездочкой на крышке и пару истёртых монеток, улыбнулась:
- Я, пожалуй, возьму вот такую. Так для чего, вы говорили, мазать на запястья?..
С ярмарки вернулись ещё засветло, и Анабель в домушке встретила только нахохлившаяся курица, высиживавшая пару яиц на обеденном столе. Девочка запихнула ломоть хлеба с хрустящей поросячьей шкуркой, прихваченный с ярмарки для бабки, на полочку повыше, потом пропустила кожаный шнурок сквозь ручки кувшинчика и, затаив дыхание, подвесила его на балку – единственное место, на которое не посягнут проклятые птицы. Потом отыскала молоток - говорила же, не будет долго тянуть с подарком Хороккута! Наконец, наскоро умылась и, обессиленная, залезла под пёстрое покрывало. Впервые за долгие дни она засыпала, с нетерпением ожидая нового утра.
Алиса явилась, когда за порогом уже вовсю распевали сверчки, а внучка видела десятый сон. Из-под хитро намотанного, расползающегося от старости бурого платка выбивались там и сям седые пряди. Платье, куда как более нарядное и сохранившее кое-где свой девический пурпурный цвет, – щедрый подарок молоденькой и очень перепуганной посетительницы, - покрывали брызги и разводы, по подолу висели зелёные, не вошедшие ещё в полную силу репьи. Но тело под платьем не было телом ссохшейся старухи. В руке – корзинка молодых малиновых листьев и дикого щавеля, за спиной – щедрая вязанка хвороста, собранного, как положено, на закате, близ брошенного дома, но шла она, почти танцуя, с грацией пятнистой куницы.
