Потеряв свой дом, мы потеряли и честь, и гордость. Мы просачиваемся туда, где есть незанятое место, заброшенный дом, никому не нужные переходы - как здесь. Не люди - вода. И это уже в крови: наши младенцы глядят из люлек с грустным недоумением. Наши лучшие воины - как Еши - норовят превратиться в лисов. Молодые выковыривают рубины из стен и бегут к удовольствиям большого мира: потом возвращаются, осунувшиеся, понявшие, что горечь под языком так никуда и не денется. Старые...старые идут в горы: счастливей всего те из них, кто успел увидеть пики на горизонте, но так и не дошёл.
И всё же заброшенный дом не может просто встряхнуться и разметать своё тело на камни. Столетнее дерево обречено выпускать листья, даже когда его нутро сгнило до черноты. Старый человек покорно взваливает на себя день за днём, пока они не переломят ему хребет. Мы тоже обязаны ждать своего конца с достоинством, и у нас ещё много времени, чтобы распробовать смирение на вкус. А я...что ж, я отвечаю за то, чтобы мой народ это выдержал.
- Вы говорите так, как будто видели всё это своими глазами! - выдохнула Лиза, прервав повисшее в подземном чертоге угрюмое молчание, - Но это же столетия...
- Нет, разумеется, я этого не видела, - Царица раздвинула красные губы в улыбке, - моя предшественница рассказала это мне. И если наш народ протянет достаточно долго, и мне повезёт иметь наследницу, я тоже поведаю ей старые истории - а также новые, которые произошли, пока я вела людей. День за днём, час за часом - пока она не запомнит. Она узнает и о вас, о каждом слове, которое вы сказали.
- Как мы можем помочь вашим людям?
- Девочка, только что ты их била, а теперь собираешься спасать! Ты из тех, кто подбирает лисят в паводок и выкармливает упавших птенцов? Отчего ты вообще решила, что нам это надо?
- Но зачем-то же вы рассказали свою историю... - смутилась Лиза. Может, она и впрямь слишком много на себя берёт? Да и вообще, вдруг весь этот поход, который она затеяла - сплошное самодовольство? Какая-то пигалица выручает весь Кармин!
Царица выдохнула и опустила плечи. На чёрных мехах воротника взметнулись и опали золотые искринки.
- Пожалуй, даже у голоса Богини могут быть свои желания, не так ли? Даже если они противоречат всему, что я делаю. Порядок, подчинение, ритуал. Скрытность. Ничто лучше не поддержит теплящуюся жизнь в той трухе, которая осталась от моего народа: этот огонь поздно раздувать. Чтобы сохранить гордость, чтобы смириться с жизнью изгнанника - надо затвердить назубок, что ты лучше их. Не переспрашивать. Вы, - она гордо подняла подбородок, - нам отвратительны.
Госпожа сцепила крохотные белые пальчики и подождала ответа, но путники боялись выдохнуть. Может, это проверка на хвалёное смирение? Если так, они её пройдут.
- Но мы скоро сгинем, как весенний снег, - вы, северяне, наверняка видели снег, хоть и не такой колючий, не такой сизый, какой он в горах на весеннее равноденствие, похожий на охапку синеголовника, - а отвратительный мир и не узнает. И что бы я ни говорила моим глупым, храбрым воинам, - меня пугает эта мысль. Я хочу прокричать о себе так, чтобы земля содрогнулась до основания. Это себялюбивое желание. Ты выполнишь его, юноша, - красный ноготь указал на вздрогнувшего Иола, - Я сразу поняла, когда увидела тебя: у тебя мозоль на указательном пальце, так редко ты выпускаешь перо из рук. У тебя зрачки черны, как пара пиявок, плывущих на тусклый свет лампы. И сейчас ты дрожишь, как олень в пору гона, мечтая достать свою тетрадь.
- За что ты так невзлюбила меня, госпожа? - усмехнулся Иол, хотя по спине его заскользили холодные капельки пота.
- О нет, мальчик, ты всем хорош! Но каждую ночь я слышу вздохи таких, как ты, - она чуть повела головой туда, где в темноте под потолком скрывались щели, гонящие воздух из города, - ваши страхи, надежды, вашу детскую, липкую, как измазанные мёдом руки, любовь. Я устала от вас.
Царица опустила намазанные охрой веки и сама как будто стала ещё меньше под ворохом одежд.
- Сложно говорить с пришельцами, - прозвенел её чистый, лишённый примет голос, - мои люди понимают меня с полуслова. Читают по движению пальцев. Я устала. Зачем вы пришли в этот богомерзкий, кишащий книгами город?
- Мы хотели узнать про Глиняного Господина, Царица. Нам пригодилась бы любая помощь...
- Хха! - не открывая глаз, она запрокинула голову и рассмеялась, - У северян чутьё - как у лисы, нанюхавшейся табака! Чем тебе помогут эти несчастные, которые даже Уттара не смогли добить?
- Не смогли добить?! - Лиза дёрнулась, как от пощёчины, - Но ведь нашествие глиняных тварей остановили, ведь всё же у них получилось...
- Вот скажи мне, девочка, если человек ногу сломает и будет орать от боли, а другой станет пускать болящему кровь, пока тот не сомлеет и не замолчит, ты считаешь, вылечил он его? Хороший лекарь?
- Нет, конечно... - Лиза растерялась, - только хуже сделал.
- Над нашими головами, в сверкающих шпилях, сидят такие коновалы, убелённые сединами. Они совсем не хотят, чтобы им напоминали о неудачах. И не побрезгуют позвать стражу.
Лиза вспомнила тонкие фигуры в ореховых масках. Гибкие и хищные, как ветровороты, и даже по глазам не прочитать, куда они ударят через мгновение...
- Сомневаетесь? Да отправляйтесь в гнездо этого несчастного колдунишки и сами посмотрите. Еши вас проводит. И полно разговоров - вы утомили меня.
- Госпожа, - спешно начала Лиза, пока их не отослали прочь, - вы сказали, Еши был воином. Выходит, он оборотень? Никогда не верила в эти предания...
- Оборотень? Милая, он лис! Ловит мышей и чешет лапой за ухом, и всё другое, что делает дикий зверь.
- Но как же тогда...
- Ох...ну хорошо, если б любопытство было пороком, вы бы сюда и не добрались, я полагаю, - Царица неожиданно улыбнулась, но на этот раз озорно, сверкнув глазами, - Я говорила, что лисы всегда жили бок о бок с нами. Но воздух низин им пришёлся не по нутру, и после Нисхождения лисята как будто отказались рождаться. Это...было немыслимо - жизнь без наших помощников, без живых посланий Матери Богини. И тогда моя предшественница разработала ритуал, который помогал бы людям превращаться в лисов. Совершенно добровольно, конечно же. Юноши, слишком слабые или увечные, чтобы стать хорошими воинами. Иногда девушки, чей колдовской талант - просто насмешка, и отдать их в жрицы Богине было бы оскорбительно, - но это случается много реже. Но Еши не был калекой, о нет! Он был умён, как девчонка, и при том рука у него никогда не дрожала. Всё случилось из-за несчастной любви, я полагаю: в его избраннице было не больше талантов, чем воды в куске гранита, и в свой срок она превратилась. Кто же знал, что он последует за ней? Я б тогда нашла девчонке место, лишь бы не терять такого воина. Грустно, но забавно, что теперь, в мохнатом обличье, они друг на друга и не смотрят. У зверей, верно, всё по-другому...
- Ох ужас... - протянула Лиза, - и что же, он ничего не помнит о том, как был человеком?
- Если и помнит, то виду не подаёт. Утешься, девочка: опыт говорит, что у превращённых жизнь и легче, и счастливей, чем у нас, двуногих. А теперь довольно, идите.
Трое поднялись, зашуршав листьями, и поклонились Царице, стараясь вложить как можно больше почтения в этот поклон. И только Явор, наоборот, сел рядом с нею лицом к лицу и взял крошечные ручки в свои широкие ладони.
- Хозяйка, позволь мне вернуться сюда?
- Зачем, божий сын? - Лиза и Анабель переглянулись удивлённо. Надменная женщина даже не рассердилась?..
- Я видел, как на площади продают пещерных соловьёв. Позволь мне принести тебе парочку, и они будут петь тебе ночью, заглушая бормотание школяров!
- Ты много знаешь о бессонных ночах...
- Я научился засыпать.
- О. Тогда приходи. Приходи, я буду ждать тебя.
И он действительно пришёл ночью к этой женщине, чьи тяжёлые косы были скручены, как рога архара. И принёс в плетёном коробе двух слепых, белоглазых птиц, чьё пение усыпляло, как маковый отвар. Но о чём они говорили в ту ночь, он не рассказал ни Лизе, ни Иолу, ни Анабель.
Высокий мужчина провёл их к выходу - другому, открывающемуся в проулок, густо заросший красными листьями винограда. Открыл дверь осторожно, стараясь не наступить в полукруг ясного, смеющегося солнечного света.
- Еши будет ждать вас у городских ворот, - и дверь захлопнулась с сухим щелчком.
Горячий воздух верхнего мира, бойкого, нетерпеливого, изнывающего по завтрашнему дню, нахлынул на них, сбивая с ног.
- И что, можно ей верить? - без проволочек начала Анабель. - Она только что отправила нас искать правды за тридевять земель, напугала и запутала. Мы что, действительно должны сорваться с места, потому что она так сказала?
- По мне так их народ просто не научился лгать, - вступился Явор, - иначе не так бы они с нами обошлись. Сделали бы вид, что не заметили брошь, - ну в самом деле, не можешь же ты быть их древним запропавшим военачальником! Это всего лишь нелепое совпадение - а всё же они не смогли на него глаза закрыть.
Они немного постояли, и каждый пытался про себя подсчитать, что ждёт их здесь, в Абадру, и что сулит путешествие на родину Глиняного Господина.
- Вот, значит, о какой богине шла речь, - напитавшись вдоволь теплом и счастливо щуря глаза, заметила Лиза.
- Ты о чём?
- Ну...гимн в твоей книге, на последней странице. Мы ещё понять не могли, к чему он.
- Ну надо же, и впрямь похоже! Мне бы твою наблюдательность, воистину достойную учёного, а я...меня эта почтенная госпожа как будто головы лишила. До сих пор не могу прийти в себя, - Иол сжал виски пальцами, как будто подтверждая свои слова.
- Ты такой не один, - протянула Анабель, и друзьям сразу пришло на ум, что там, в пещере, она и двух слов не связала, - у меня мурашки от неё как от чего-то, что не должно принадлежать нашему миру. А ты чего к ней ластишься? И всё-то знаешь о её народе, как он хорош!
Она вдруг накинулась на Явора, не на шутку сердитая. Но он только поднял ладони, прося мира, и улыбнулся своей бледной, похожей на долгое эхо улыбкой.
- Она, конечно, дитя человеческое, но её так растили, так учили, так гранили, как гранят неподатливый камень, что в ней уже больше от её звероокой Богини, чем от тех мужчины и женщины, имена которых она наверняка забыла. Отрадно встретить того, кто понимает, что это за тяжкая ноша, даже если он совсем ещё мальчишка-несмышлёныш.
- Погоди, - Анабель схватила его за запястье, - ты хочешь сказать, эта изукрашенная девчонка там внизу - старше тебя?! Вот отчего ты склонен ей верить?
- Много, много старше. Когда она упомянула, что её предшественница спустилась с гор со своим народом, - думаю, она имела в виду в точности то, что сказала. Та, что учила её, сама став старухой. И она, - Явор показал на землю, туда, где в глубине, в золочёной норе, сидела маленькая женщина в красном, - оказалась первой и последней, наверное, Царицей в изгнании. Незавидная участь!
- Она должна быть сильно обижена на свою Богиню, - вздохнула Лиза, - кто захочет вести свой народ во тьму...
- И зря обижается, ведь Богиня умирает вместе с ней. Она была самой сутью их гордости, вишнёвой косточкой в их горячих сердцах, и одно без другого не может.
- Вот! - лицо Анабель исказилось, как будто она пыталась поймать убегающую мысль, - вот почему мне так не понравились те здоровенные муравьи! Не потому, что у них уродливые челюсти, которые схватятся да перекусят пополам. Не из-за колючих лап, похожих на сухие вербные веточки. А потому, что они - ошмёток прошлого, вылетевший из неряшливой пасти времени. Да их просто не должно быть! Видят Пряхи, я люблю мифы: они едкие и мудрые и никогда не забывают подсолить правду. Но как раз поэтому ни на час я не хотела бы оказаться в их мире... Эй, Лиза! Помнишь страшилки о порядках Старого Королевства? А ведь всего столетие с небольшим прошло с тех пор, как они отмежевались от нас, чтобы, дескать, не растерять древнюю доблесть и драгоценные традиции. И теперь жизнь, какой она была какие-то сто лет назад и какой она там осталась, внушает нам ужас. А что говорить о долгих эпохах, о тех временах, что были бесконечными, ибо люди не придумали ещё даже часов? Да мы не переживём её, такой древности. Эти муравьи, и эта Царица, и если уж на то пошло, то и твари Глиняного господина, - создания не нашего времени, и лучше б они так и оставались на сухом пергаменте!
Редкие прохожие оглядывались на четверых приятелей: взволнованная девчонка, худенькая и широкоплечая, доказывала что-то то ли спутникам, прислонившимся к высокой ограде, то ли самой себе. Свет стекал по пурпурным виноградным листьям и брызгал на белые Лизины волосы, заставляя их мягко светиться, а вокруг носились, радуясь простору и тонким, как змеиные языки, струйкам ветра, две дивные птицы. Иноземцы! - пожимали плечами прохожие и скользили дальше по своим давно намеченным делам.
- И я, - взмахнул зелёными, как еловые иголки, ресницами Явор, - тоже тварь, какая должна исчезнуть.
- Что?.. Эй, не говори так! Ты мне настоящий друг...
- Ну да как же! Боги не слишком изобретательны. Погляди на меня, погляди на горную Царицу. И кстати, мастерица семиградских игр, вспомни-ка миф про Кеика. Пряхи, может, делали его на пьяную голову, но в остальном он - то же, что и я.
- Ох, Явор...Но ты же добрый человек!
- Да, только не человек...
- Полно вам, ребята! - воскликнула Лиза, чувствуя, как разговор заходит в тупик, - теперь-то мы уже знаем, как победить Кеика, ужели с Явором не совладаем?
И все трое неловко рассмеялись, вспомнив, как в промасленной закусочной, на исцарапанной ножами столешнице Икел закончил-таки своё многотрудное путешествие. Даже Иол улыбнулся - да только своим заплутавшим мыслям. Как голос этой маленькой забияки с севера был созвучен его мыслям! За спиной у них сказки, хаос и чудовища, впереди...впереди столько всего, чтобы это постигать и созидать! Что именно - он ещё не знает, но точно узнает, когда опишет в трактате. Следующем после того, из которого будут прямо-таки торчать черепичные крыши Кармина! И, - без особого удовольствия напомнил он себе, ибо горький был у этого знания привкус, - после печальной истории народа, который зачах, как пересаженное дерево.
- Дел-то невпроворот, - промурлыкал он в усы и, подставив согнутый палец попугаю, повёл гостей в свой милый домишко.
Иол занимал две комнаты на втором этаже старого домика, да ещё балкон, увитый диким огурцом. Снаружи дом казался неопрятным даже в ряду таких же обветшалых построек: желтоватая штукатурка облупилась на углах, обнажив деревянные балки, над узкой тёмной пристроечкой, служившей некогда кухней, и вовсе прохудилась крыша, так что косые полоски света пробивались внутрь и будили обжившееся там семейство мангустов, - у троих соседей было достаточно забот, чтобы заниматься ещё и стряпнёй в городе, полном лавчонок и харчевен. Внутри же дом был сумрачным и прохладным: сразу после полудня на него ложилась густая тень от школьных башен, и пока снаружи, на улице, люди ещё ходили, прячась от солнца за кружевными зонтами, Иол уже засвечивал лампу-другую: масло, признавался он, обходится в целое состояние, но и думается ему в сумерках куда свободней.
