Третий, со взглядом тусклым и опасным, как булатный клинок, переступил через оглушённого товарища, отшвырнул Лизу и потянулся к Анабель. И тут же что-то яркое и горячее метнулось ему в лицо, и прежде, чем пришла боль, он ощутил на щеках влагу. Шесть длинных порезов закровоточили, а Игг снова бросилась на него, размазывая кровь жёсткими перьями, покрывая ему лицо диковинным алым узором. Одной рукой он пытался отогнать разъярённую летунью, другой наугад цапнул Анабель за ворот, желая подтянуть поближе...и вскрикнул. Анабель почувствовала, что он вроде бы уколол палец об острие булавки, но это был возглас удивления, а не боли. Мужчина отшатнулся, крича что-то гортанным голосом, и его соратники отступили следом за ним. Все трое стояли, тяжело дыша, и вид у них был неважный: побитые и пристыженные. Наконец, их предводитель склонил голову и произнёс - видимо, чужой язык давался ему нелегко, - приветствие.
- Прости, светлая, мы не знали, что ты идёшь.
Друзья замешкались, недоумевая, к кому они обращаются. Иол даже обернулся, но улица за из спинами была всё так же пустынна. Нет - незнакомцы склонились перед Анабель.
- Отчего вы напали? - голос её прозвучал хрипло от волнения. Но если уж они думают, что у неё есть какое-то преимущество или власть над ними, так она воспользуется этим!
- Прости нашу дерзость, светлейшая! Еши шёл за вами, и мы по скудоумию решили, что он гонит дичь, а он просто сопровождал госпожу...
Было страшновато видеть, как трое огромных воинов пресмыкаются перед растрёпанной девчонкой, - страх не того рода, который заставлял их сердца выпрыгивать из груди всего несколько вздохов назад, а другой, стыдный, противный, ползущий по коже. Друзья не успели ещё даже отдышаться и уж точно не испытывали добрых чувств к недавним неприятелям. И всё же было в этом что-то неправильное...
- Вы всё ещё что-то хотите от нас? - Анабель передёрнула плечами. Ей явно не терпелось побыстрей закончить этот разговор.
- Вы наверняка пожелаете лицезреть Царицу... - неуверенно предположил предводитель. Кровавые разводы засыхали, бурея, на лице и рубашке и трескались у губ, когда он говорил. Анабель оборвала его:
- Что ж, веди нас к ней.
Следом за незнакомцами друзья обогнули ребро: позади, между костью и домом, была крохотная щель, куда человек мог протиснуться только боком. Неудивительно, что воины появились как из ниоткуда! И вот так же быстро скрылись в чреве города. Четверо приятелей пролезли за ними следом и оказались в маленькой каморке, где на них дохнуло холодом, удивительным для знойного дня, и зимней, хрусткой, почти забытой ими за время путешествия свежестью. Один из проводников, чёрными тенями метавшихся подле них, зажёг факел и пошептал что-то в замочную скважину. А потом дверь распахнулась, и друзей ослепил жёлтый, как масло, блеск золота.
В путаницу камня и кости, наползающих друг на друга, были вплавлены золотые узоры: угловатые - ни дать ни взять оскал хищной пасти, - повторяющиеся и всё же каждый раз новые, как танец у полуночного костра. Блики факелов крошились и множились, скатывались под уклон, в чёрное жерло, куда уходил путь: мелкие, лёгкие, что бисер в дождевой флейте.
Иолов попугай рванулся было к выходу, но дверь уже закрылась, и тени проводников проскользили вперёд, так что птица только неуклюже извернулась, мазнув красными перьями по сползавшему с потолка на стены инею. Лиза перехватила её в полёте и, кое-как успокоив, вернула хозяину.
- Первый раз видел драку? - участливо шепнула она, скорей догадавшись, чем рассмотрев в полумраке его понурое лицо.
Глаза юноши позеленели, как от яда, - вот же варвары! Пусть только попробуют его в этом упрекнуть: разве не захлестнувшее Хунти насилие привело некогда эти земли к упадку и разорению, к потопу, о котором вопиют кости Телёнка, и ни в коем случае нельзя позволить этому повториться? Он, Иол, не потому не видел драк, что трус, а потому, что они не в чести на его просвещённой родине. Вот и сейчас на них кто напал? Чужаки! Но как это всё объяснить? Так что он лишь обуздал свой гнев и кивнул.
- Не ругай себя! - Лиза поняла это по-своему, - мне так было страшно в прошлый раз, когда белокожие стали подступать. Я пятилась, пока не упала на спину, и всё равно пыталась отползти подальше. Я чувствовала себя жалким заморышем, вот и всё.
- Ты знаешь, - в ответ на такое Иол тоже не смог кривить душой, - мне просто стыдно. Я бы рад сказать, что мне стало страшно за руки, это главное орудие учёного. Но я испугался за своё лицо. Всё это проклятое тщеславие. Я не Явор, который вчера ещё походил на храмового танцора в своей ужасной маске испепелённой кожи, а сегодня уже перемигивается с девчонками. Хотел бы я быть как он - ничего б не боялся.
Лиза рассмеялась тихим, мягким смехом - чтобы он не долетел до тесных стен и не отскочил в уши суровым провожатым.
- Не перехвали Явора! Он совсем не создан для боя: хоть и сильный, но пока ни чуточки не научился лгать.
- Если ты про то, как одолела этого здоровяка, это разве ложь? Я назвал бы это блестящим расчётом.
- Хотела б я никогда не делать такого! - коротко улыбнулась девочка и, взяв друга за руку, увлекла вниз, где плыли, приплясывая, огни факелов.
Проход опускался ниже и ниже, воздух становился всё холодней, нагоняя на Явора приятную зимнюю дремоту, и кое-где стены подёрнулись голубоватым льдом. Перед глазами проплывали золотые картины, искусно исполненные, но отталкивающие, едва толком различишь их в полумраке: вот вроде детская головка, но из темечка прорастает, кажется, камнеломка. Вот, может, тяжелогрудая женщина - если б не получалось, что выползает она из пасти издыхающего волка. Вот воин держит щит - а супротив него огромная бескрылая птица с клювом, что кузнечный молот. И несмотря на греющий блеск жёлтого металла, всем четверым стало не по себе, а тёмный лаз показался катакомбным ходом. И что за безрадостный народ создал его?.. Иол смотрел в спины проводников и только качал головой. Кто бы знал, что за мурашки пробежали у него по спине: под его любимым, так разумно устроенным Абадру оказался второй - и дикий!
Скоро чёрная глотка прохода распахнулась и вытолкнула их в огромный зал. Потолок терялся в темноте. Фигуры женщин с жабьими лицами расползлись по стенам и теперь таращились друг на друга издалека, укрытые шапками изморози. В схлестнувшихся узорах, где звери и люди бились не на жизнь, а на смерть за незавидное место на камне, загорелись красные сполохи рубинов. Анабель сделала шаг вперёд - и под ногами зашуршало. Пол был устлан сухими листьями, листьями всех деревьев, какие они только видели в Абадру: платанов и жасмина, акаций и граната, листьями оливы, плотными, как рыбьи чешуйки, и душистыми листьями чая. У стен намело жёлто-бурые груды, словно неведомый ураган вломился в неприметную дверку, просвистел по коридору и раскидал тут охапками свои сокровища - да только не бывает таких ураганов!
- Что это?.. - выдохнула Лиза, ошеломлённо озираясь.
- Это система охлаждения города, - раздалось откуда-то из сумрачной глубины, - и она так славно работает, что о ней лет триста никто не вспоминал. Кроме нас - но мы здесь никому не мешаем. Там, под потолком, - небольшие щели, через которые обращается воздух. Так и листья сюда попадают.
Из темноты показалась тонкая белая ладонь и подхватила падающий лист. Пальцы сжались, раздался хруст, и по залу разлился сухой, бодрящий запах лавра.
- Оставьте нас, - мягко проурчал тот же голос, и воины с факелами скрылись - быстро и тихо, как скользят водомерки по озёрной глади. Удивительно, но в подземной палате не стало и на малость темней.
Друзья подошли ближе, вздрагивая от шелеста листьев, оглушительного в совершенной здешней тишине. И увидели женщину, которая говорила с ними. Она вырастала из вороха красных, как гранатовый сок, парчовых, расшитых золотыми брызгами одеяний. Из полудюжины воротников, отороченных чёрным мехом и раскрывающихся, подобно огромному бутону, вытягивалась точёная бледная шейка. Потом они подняли глаза на лицо: маленькое, набеленное, прекрасное и усталое, с капризным изгибом губ, ярких, как у кровопийцы, и влажными чёрными глазами, привыкшими играть в гляделки с темнотой. Она чуть покачивалась под тяжестью причёски: чёрные косы, переплетённые лентами и закрученные, словно рога архара, заканчивались металлическими наконечниками, щекочущими ей щёки, а надо лбом и ушами висели сотни крохотных подвесок из коралла - точь-в-точь то птичьи, то растопыренные обезьяньи лапки. Когда она опустила руку на пол, глухо цокнули тяжёлые браслеты. Госпожа подземного зала была маленькой, как ребёнок, и хрупкой, как заледенелая ветка. Но когда она раскрыла ладонь, её гости увидели, что от лаврового листа осталась лишь труха, а когда она взглянула на них, то поняли, что она не стара и не молода: они с тем же успехом могли б говорить с летучей мышью, родником, лозой, с жадностью раскалывающей камни, - это просто обличье.
- Подай мне свою брошь, девочка, - голос у неё был неожиданно глубокий, будто всё её тело и даже камень под ним подрагивали в такт словам, - а вы устраивайтесь поудобней. Не бойся, земляной гость, садись подле меня, я же знаю, что нас тянет друг к другу, как мёд к молоку.
Путники, очнувшись, поняли, что Царица сидит прямо на голом полу, разметав красные подолы по листьям, но это ничуть не умаляло её величие. Странное дело, - едва успела подумать Лиза, - хрупкая девушка, сидящая посреди сырого и грязного подземелья, внушает ей больше трепета, чем все чудеса и диковины, все храмы и скалы, вся удобная пышность Абадру. Пусть Царица и не добра, если б северянка шла сюда только за чудом - она остановилась бы перед нею и не сделала бы ни шагу дальше.
Иол не искал чудес - только знаний. И он ждал, когда - если останется в живых - сумеет схватиться за бумагу и карандаш и описать всё, что видел, потому что когда-то, в храмах северных деревень, он видел это лицо, полустёртое дождями и временем. Что до Явора, он чувствовал тяжёлое тепло в груди и слышал бормотание разукрашенных стен. И его совершенно не смущали слова госпожи. Кто бы ни была эта женщина, она была близка своему богу так же, как Сын Ячменя - своему создателю, и его действительно тянуло к ней, как мёд к молоку, как колос к колоску.
- Вот, - Анабель отстегнула с воротника булавку и положила в протянутую ладонь. Золотой лисий нос больше не утыкался в ямку между ключиц, и под рёбрами стало зябко и гулко, как в зимнем лесу. У девочки пересохло в горле, - Думаю, произошла путаница...
- О да, - склонила голову госпожа, и кораллы звякнули о серебро цепочек, - брошь воеводы. Таких давным-давно уже не делают. Грубая, но щедрая работа, тех времён, когда наши кладовые ещё ломились от золота. Полагаю, вы нашли её, а может, купили на барахолке...но Еши всё равно решил проводить вас: этот мальчик всегда был очень прилежным. А воины сочли, что он выслеживает преступника или врага, как обычно, потому и доставили вам неудобства.
- Еши? - переспросила Лиза, - Да, ваши солдаты упоминали это имя. Кто он, мы с ним встречались?
- Полагаю, и не раз. Еши - это лис.
- О...тот улыбчивый зверь с пыльной мордой - теперь понятно, отчего он жаловал Анабель. Он волшебный?
- Отчего ты так думаешь? - в голосе Царицы промелькнул намёк на улыбку.
- Он хитёр как человек, - призналась Анабель, - он устроил мне разговор с призраком.
- Он грустил, как человек, - сказала Лиза, - когда Анабель лежала в беспамятстве, раненая. Он склонялся над нею и ждал.
- Какие внимательные ребята, - подняла брови Царица, - в нашем народе нечасто такие рождаются: слабая кровь. Что ж, пожалуй, нет ничего дурного в том, чтобы доставить вам и себе горькое удовольствие и начать с начала...
Северные горы, отделяющие земли Хунти от чужаков, были всегда - сколько мир себя помнил. Но не всегда они были отвесной громадой, вспарывающей брюхо облакам: когда-то это была хитроумная паутина хребтов, троп, расщелин и долин, и мой народ знал их так же хорошо, как линии на своих ладонях. Горы давали нам достаточно места, чтобы выращивать урожай, достаточно, чтобы поклоняться Богине: Старой Волчице и Матери Стад, пожирающей самое себя. О, были времена, когда наша владычица была сильна, и наша воля была тяжёлой, как железо, быстрой, как ветер. Никто не смог бы растолковать нам, что такое смирение.
Но потом стало происходить...странное. Наши посевы стали чахнуть. Наши охотники стали возвращаться с пустыми руками. Наши лисы - о, с нами всегда были лисы - перестали линять по весне. Наши женщины умирали в родах: то ли силы им не хватало, то ли воздуха. И ещё пришли призраки: ночами они шныряли по мёрзлым скалам, где не прошёл бы ни один человек, жгли тусклые, синие огни, и мы видели их огромные, исковерканные морщинистыми склонами тени. Косматые, серые, опухшие. Не то чтобы это произошло в одночасье: о нет, сменилось не одно поколение. Сначала бабки ещё шамкали, что раньше было тепло, была трава по пояс, а озёра не промерзали до дна, так что там водилась рыба. Пытались вбить это внукам в головы накрепко, чтобы знали, как жить, если "солнце вернётся". Потом состарились и умерли и сами эти внуки, а рыболовные крючки выкинули, потому что проку с них никакого, а если о такой уколоться, придётся вырезать ножом.
И вот настал год, когда к нам не пришли торговцы с низин. Трое, четверо - они приходили всегда, выменивали свои безделки на соль, хрусталь и небесное железо. Их не было и на следующий. На третий год, прождав положенный срок, храбрецы из наших людей сами спустились в предгорья. Земля успела не раз посмотреться в лунное зеркало, пока они вернулись - тяжёлой, кружной дорогой, потому что путь вниз оказался вдвое длинней, чем твердили наши предания. И как раз на середине этого злосчастного пути кончались привычные утёсы и перевалы: там был край крутого обрыва. Гладкая скала - ни трещин, ни борозд, какие оставляют косой дождь и щетина ветра. Новёхонькая. Как будто наши горы, что зайца, ухватили покрепче за уши да выдернули из норы!
Потом мы поняли, что подземные твари, те серые тени, выращивали себе горы, как упитанного телка. Теперь я думаю, что винить их не в чем: каждый заботится о себе, как может. Тогда мы считали иначе и от отчаянья даже пытались с ними воевать - но они всегда исчезали, бесшумно, с удивительным для их безобразных тел проворством, как будто умели просачиваться прямо сквозь камни. Мы не смогли поймать ни одного: ни живого, ни мёртвого. А горы всё росли. Когда наши люди стали слепнуть от холода, мы собрали угли в очагах старых храмов и ушли. Сказать честно, больше нам брать было нечего: животные несколько зим как пали, одежда истлела, посуда прохудилась, дерево рассыпалось в прах. Ну, конечно, с нами ещё были последние из лисов.
Но наша Богиня тогда ещё была сильна, и её милостью мы спустились с гор и расползлись по землям Хунти до самого океана, как саранча. Не любя этот край, мы всё же взяли от него всё, о чём и не смели мечтать наверху: густая кровь в наших жилах толкается медленно, как сытая змея, обласканная солнцем кожа становится золотой, как пшеница. Сон прикрывает нам веки тёплым платком, и не надо больше бояться, что проснёшься от пляски подземных дьяволов. И всё же лучше бы мы умерли там, наверху.
