Позже, когда друзья с удовольствием погрузили руки в огромную купель - жёлтые, как пенка на жирных сливках, прожилки, разбегались по её бортикам, ведь она, само собой, была костяной, - Лиза восхитилась масками стражников. Их цвет, цвет хлебного мякиша, и мягкие изгибы напомнили ей обожжённую глину. Казалось, постучи по ним и услышишь тот самый глуховатый звон...
- О, как хорошо что ты это заметила! - Иолу, конечно, было невдомёк, по какому такому прикосновению глины скучает девочка, но он был рад похвастать знаниями. - В допотопные времена Абадру часто приходилось себя защищать: можешь осудить нас, но слабые тогда просто не выживали. Мы никогда не преступали границ, но у нас были отличные воины - умелые и, что важнее, преданные. Увы, извращённая натура людей тех времён была такова, что изуродовать врага им хотелось едва ли не сильней, чем убить: ножом ли, мечом, а метили они всегда в лицо. И многие старые, испытанные бойцы получали столько увечий, что в конце концов...словом, даже их боевые друзья не могли не отвести от них взгляд. Тогда-то им и сделали эти маски, чтоб ветераны не стыдились себя, а ходили с гордо поднятой головой. Из чего они? Ну, из перемолотой древесины, я полагаю, но и маги приложили к ним свою руку. Они позволяют видеть, не имея глаз, и говорить, не размыкая губ. Ты же почувствовала?..
Лиза кивнула, но как-то боязливо.
- Ха! - Иол подметил, как она косится на стражников, - Не волнуйся, сегодня это просто традиция. У этих двоих под маской совершенно обычные, здоровые лица!
А вот Анабель поймала слова учёного с жадностью первой утренней ласточки - ну хоть пара слов о воинах Хунти! Ну наверняка же они пили тот эликсир Осанны, их опыт она могла бы сравнить со своим. Она взяла Иола под локоть:
- Ну конечно, как человек, разбирающийся в родной истории, ты должен знать... - он чуть не хмыкнул от удивления: вот уж не ожидал он услышать от этой девчонки-сорванца такой голос - густой, тягучий, пуще патоки обволакивающий! Слышал бы он песни Ирмы - держал бы ухо востро, а так и сам не заметил, как угодил в эту сладкую трясину, и первые полчаса - а то и больше! - в прославленном Абадру Лиза с Явором были вынуждены провести под рассказы о воинской доблести и сечах незапамятных веков.
Глава 14. Город мудрецов
Им оставалось только вертеть головой, пытаясь понять удивительный город. Здесь не было ни единого клочка сырой, непокорной, чёрной земли: изящные деревца, в самую меру разлохмаченые ветви которых выдавали руку мастера-садовода, росли в высоких кадках. Улицы же от стены до стены были вымощены круглобокими камешками - Лиза сначала решила, что это галька, и присвистнула: если отсюда до побережья идти напрямик, это дни и дни пути по кишащим змеями трясинам и буреломам, а долгий кружной путь, которым друзья и пришли, любому волу хребет переломит. Но чуть погодя девочка поняла, что не солёные волны выгладили их, а мягкие полусапожки здешних щёголей. Тонкая бархатистая кожа была выделана ничем не хуже тех тряпиц, которыми ювелиры любовно полируют драгоценные камни, чтобы придать им живой маслянистый блеск и влажность звериных глаз.
Дочь гончара так и глазела по сторонам. Одетые попроще прохожие оказывались мастеровыми, торговцами и разносчиками, которыми так и полнился Абадру: свёртки, завернутые в коричневую бумагу, запечатанные бутыли в светонепроницаемых мешочках, шкатулки, которые несли с величайшим почтением, и даже грузы посерьёзней на маленьких изящных тачках - всё это мелькало перед глазами. Но те, которые и ходили медленней, и одеты были как баловни Прях, - у тех с расшитых бисером поясов свисали записные книжечки и чернильницы с секретом, не позволяющие драгоценной "чёрной крови" протечь. Ароматные масла, втёртые в кожу рук, всё же не могли скрыть синие кляксы, глубоко въевшиеся в ложбинку между большим и указательным пальцами. Вот старик застыл то ли с рассеянным, то ли с растерянным выражением лица: очки в золочёной оправе сползли на кончик носа, бородка хоть и пушистая и ухоженная, а редкая - увидишь и сразу поймёшь, что это всё давняя и дурная привычка теребить её во время размышлений. И вдруг морщинистое лицо осенила улыбка - как круги разбежались по воде, - и он поспешил куда-то, по пути пытаясь поймать и отстегнуть крючковатыми пальцами от пояса крохотную книжечку. Вот молоденькая девушка - наверняка недавняя выпускница - сидит на скамейке, на измочаленном листочке в её руках распадаются, как леденцы из коробочки, цифры и буквы формул. Поглядишь на мягкие, горчичного цвета ботиночки и увидишь, как она от досады и нетерпения поджимает пальцы ног - не даётся решение! А взглянешь ей в лицо, наполовину скрытое шёлковым покрывалом, - заметишь сгоревшие брови и опалённые жаром тигеля щёки.
- Смотри-ка! Храбрая малая, - пихнул Лизу в бок Явор, и та вспомнила, что опыты, грязное дело, в Абадру не в чести. Девчонка будет всю жизнь доказывать нужность своих работ - честолюбивые здесь в химики не подаются!
А вот две дамы, чьи лица можно было бы назвать постными, если б не густо-красная, как бычья кровь, помада на губах. Эти госпожи точно не держали в руках ничего тяжелее пера: в пылу спора о стихотворных размерах они схватили чашечки разносчика воды и выстукивают ритм, пока бедняга стоит, растерянный, и не смеет ни отобрать чашки, ни двинуться дальше. А вот густой, низкий мужской голос вырывается из окна лавки и грохочет, катясь вниз по улице: новенькие весы, дескать, оказались неточными, а известно ли ему, продавцу, что лишняя крупица превращает лекарство - в яд, а драгоценную лазурную краску - в плевок едкой грязи на дне миски? Потом хлопнула дверь, и показался сам разгневанный покупатель. И даже несмотря на то, что он обмахивался широким, расшитым парчовыми звёздами чёрным веером, от него повеяло такой яростью, что друзья поспешили обойти стороной.
Над широкими улицами, которым не хватало тени от крыш, были растянуты навесы. Тонкие и бледные, как лепестки пещерных орхидей, они не скрадывали свет, а лишь смягчали его. Лёгкая ткань раздувалась на ветру, и на лица прохожих ложились странные отсветы, - то фисташковые, то розовые, то нежно-жёлтые, как лимонный щербет, - превращая их в маски. А чем глубже забирались путники в лабиринты улиц, тем чаще мягкий цветной полумрак сменялся кругом совершенной, густой тени: это высоко над головами венчал башню белый купол, похожий на оброненную с неба каплю тягучего молочного сиропа.
Явор первым обратил внимание, - кому, как не ему! - что деревья всюду посажены разные. Наверное, чтобы напомнить замечтавшимся школярам и почтенным магистрам, где они оказались. На каждом свободном каменном пятачке стояла, тускло поблескивая медными ободами, большая кадка, а там... То светлые, как змеиное брюхо, стволы платанов, то наливающиеся спелостью ягоды алычи, мелкие, как перепелиные яйца. Смолянистый ореховый дух, серебристый шелест миндаля, цветы акаций, тяжёлыми розовыми гроздьями свисающие с веток... В рассеянном свете, заплутавшем в городском лабиринте, деревья были невысокими и крепкими, словно росли с осторожностью, и не пытаясь прорвать тонкую плёнку навесов, отделяющую их от солнца.
Но Иолу было не до толстых шмелей, тычущихся в приоткрытые цветы акации, не до перистого листочка, который слетел с ветки и удобно устроился в складках его тюрбана, не до попугая, вертящего в клюве сладкий и хрусткий стручок. Даже Анабель исчерпала своё любопытство и замолкла - а казалось, этого не произойдёт никогда. На углу, под платаном, где смиренная тётушка крутила ручку странной, обросшей затупившимися шестерёнками машины, она купила ковшик тростникового сока и выпила сладкое зелёное зелье с привкусом ржавчины одним долгим глотком. А потом притихла: то ли сахар слепил её губы, то ли просто задумалась, то ли бок давал о себе знать. Иол осторожно кинул взгляд на её рубашку: нет, кровь не выступила. И то хорошо!
Прочитай Явор сейчас его мысли, понял бы, что был не так уж далёк от истины: юноше совсем не хотелось показываться на глаза собратьям по учёным трудам. По крайней мере, пока у него не будет хоть плохонького плана. Куда, к кому он, Иол, мог отвести гостей-чужестранцев, таких бесцеремонных, молодых и пылких? В конце концов, он не был и мало-мальски значительной фигурой: просто один из сотен юношей и девушек всех мастей, претендующих на то, чтоб не закончить жизнь деревенским старостой в захолустье. У него не было влиятельных родственников, а покровителей он ещё найти не успел - так, растение без корней. Он не был близко знаком практически ни с кем старше себя - а возраст тут, в Абадру, значил очень много. Поразмыслив, он решил начать со старика-соседа: за собственными причудами тот, может, и не сразу заметит, какой дерзостью веет от расспросов Лизы.
Точно, решил Иол, так он и поступит: отведёт их к себе домой, накормит, заставит - особенно Анабель! - хорошенько отдохнуть. Всем им, как и ему самому, не мешает показаться цирюльнику, а может быть, и спорому портному: ладно скроенное платье прибавляет очарования, а Явору ещё и ой как необходима залихватская шапочка - скрыть волосы, такие зелёные, что вот-вот заколосятся. Хорошо, что нынче как раз такие в моде, продолговатые, как рыбий пузырь, и с плетёной оторочкой... Кроме того, можно перетряхнуть кой-какие книги: если найдётся вдруг печатное упоминание о Глиняном Господине, мудрецам будет куда сложнее отпираться - уважение к книжному слову у многих стало безотчётным.
Так что друзья покинули широкие главные улицы, увязая в сети переулков и совсем уж маленьких лазеечек, где деревья на перекрёстках были крохотными кустиками барбариса, стоящими в нишах стен, а стрехи почти сходились над головами прохожих, увешанные тонкоголосыми стеклянными колокольцами.
Прохожих было мало. Да и то сказать, - подумала Лиза, - где им тут гулять, не в померанцевом же лесу, красивом, но однообразном и жарком, похожем отсюда, сверху, на горох, рассыпавшийся из опрокинувшейся банки города. Неудивительно, что учёные горожане предпочитали развлечения, которым можно предаться, не поднимаясь из-за заставленных чайными пиалами столов. Иногда из окон и с затенённых крыш доносились высокие звуки ситара или перестук шашек да фишек, а на повороте, где сгибалась под тяжестью дымящихся цветов скумпия, Явор ойкнул, потому что кусочек розового мела ударил его по макушке. Из-за перил балкона выглянула перепуганная мордашка, но убедившись, что симпатичный незнакомец ничуть не пострадал, маленькая художница помахала ему разноцветными пальцами. Явор посмотрел на обкрошившийся камешек на дороге, потом сорвал с куста мягкий, как совиный пух, цветок, и с широкой улыбкой протянул его девушке.
- Гляди, ты точь-в-точь подобрала цвет!
- Ну и ну, не успел в ворота зайти, а тебе уже девушки машут, - то ли шутя, то ли завистливо бросил ему Иол, - Ячменный человек знал, что делал, когда лепил это лицо, а ты, верно, и не покраснеешь, дружище, потому что не можешь!
Так они забрели в совсем уж узенький проход: с одной стороны на добрых четыре этажа возвышалась глухая оштукатуренная стена, а с другой - гладкая, молочно-белая, мягко изогнутая...
- Ой, мамочки... - невольно выдохнула Анабель, догадавшись, что перед ней, и запрокинув голову. Это было одно из огромных рёбер телёнка, но если издалека оно выглядело обоюдоострым клинком, то теперь, когда они стояли прямо под ним, казалось окостеневшей волной, гигантским валом, чудом застывшим за секунду до того, как обрушится.
А пока друзья, сами себе не веря, поглаживали светлую, прохладную кость, перед ними появились - словно из-под земли выросли, - трое мужчин. Лиза, Явор и Анабель перевели на них взгляд - и почувствовали, как в груди что-то оборвалось. Словно тягостный морок, словно они вернулись на ту сонную синюю дорогу, где чуть не истекла кровью ведьмина внучка. Нет, эти трое были обычными людьми, пусть и непохожими на жителей Хунти, - высокие, поджарые, желтокожие, словно кунжутным маслом облитые. Но их бесстрастные лица и скупые движения не сулили ничего хорошего. Это были лица старых воинов, и они стояли у них на пути.
Лиза проскользнула вперёд раненой подруги - в этот раз она не будет стоять в стороне, плаксивая и бесполезная! Да и страха не было: только сердце забилось чаще, глаза стали зорче, будто это сдвинутые брови помогали увидеть свежий шрам над ухом незнакомца, шатающийся камешек мостовой под его ступнёй, тугой пучок красноватого вечернего света, прорывающегося в щель между навесами чуть ниже её собственной головы. Медленно, тщательно - как будто не оцениваешь противника, а ощупываешь почти готовую посудину, проверяя на недостатки. Не заметишь воздушный пузырь - взорвётся в печи, разлетится на осколки, и прощай, долгий, кропотливый труд... Это тебе не горшок, Перепёлочка, здесь будет больно, - пыталась убедить и предостеречь она сама себя, но как тут быть убедительной, когда ничегошеньки не знаешь о боли!..
Девочка напала первой - нечестно, но это была её единственная возможность достать здоровяка. Она посмотрела ему в глаза - долго, с вызовом, чтобы он поймал её взгляд, а потом отшатнулась так, чтобы в лицо ему брызнул солнечный свет, и с размаху ударила ногой по коленке. Всё вышло, как она и ожидала: белый камешек под ногой мужчины провернулся, вылетев из лунки, и он, пошатнувшись, упал. Не рухнул, конечно, опустился мягко, упершись ладонями в землю, тут же собрался, начал разворачиваться, чтобы сделать подсечку, но Лиза вложила остаток сил в маленький, засыпанный веснушками кулачок - и припечатала точнёхонько в то место, где в волосах у виска проползала розовая змейка только-только затянувшейся кожи. Незнакомец утробно взвыл, пряча от девчонки звенящую голову и не зная, с какой стороны ожидать следующего удара.
Что делать теперь, Лиза не знала, но понадеялась на своих спутников. И впрямь, Явор понял её без слов. Он тоже ударил - безыскусно, прямо в грудь противнику. Успел разглядеть его лицо: седеющие волосы, тяжёлая, напряжённая челюсть. Яворов выпад уже не стал неожиданностью, и воин легко поймал его руку, а потом одним лёгким шагом оказался у паренька за спиной, всё ещё держа его за запястье. Заломил руку так грубо и сильно, что сразу стало понятно: не для того, чтобы обездвижить, а чтобы исковеркать, смять. Так ломают податливые ветви орешника, пригибая их к земле, чтобы вплести в живую изгородь.
Но этот житель юга и не ведал, с какой буйной силой пускается перекрученный орешник в рост. В руке Явора что-то хрустнуло, локоть вывернулся из сустава, выпятившись буграми под белой кожей. А потом Сын Ячменя обернулся к противнику и осклабился гнуснейшей из ухмылок, на которую только был способен. Безо всяких усилий выкрутил руку ещё сильней, а свободной вцепился в оторопевшего мужчину. Они походили на пару, слившуюся в танце, но это была мёртвая хватка, и вырваться из неё можно было бы разве что сбросив кожу. Старый охотник со страхом понял, что паренёк не прилагает ни малейших усилий, как будто это не пальцы сжимаются, а захлопнулся надёжный, загодя поставленный капкан. А в следующий момент бледный мальчишка швырнул его на ребро Телёнка, перетряхнув хребет и вышибив воздух из груди. И ещё раз, и ещё.
