"Может, не так уж они и не правы, - размышлял юноша, - мы так долго питались болотной стравой, что я совсем обезумел и веду иноземцев, набитых, как перепёлка орехами, запретными вопросами, прямо в сердце города мудрецов!"
Покидая привал, он повязал алый тюрбан - небрежно, оставив целый ворох лент спадать друг на друга, - и воткнул в него пару костяных спиц, обычное оружие путника. На плече покачивался попугай с цепким и сластолюбивым взглядом старого пройдохи, а за время, проведённое Иолом в компании северян, у него успела отрасти бородка - впервые в жизни, и теперь он то и дело украдкой проводил ладонью по щеке, удивляясь, как могут волосы быть одновременно такими мягкими и колючими. Верный серый наряд, покрывшийся катышками, туфли - когда-то мягчайшей ягнячьей кожи, а теперь помятые и задубевшие от сырости...да соратники-учёные палец бы дали на отсечение, что они знать не знают эдакого типа! Он стал похож то ли на сбежавшего циркача, то ли на конокрада, то ли на опустившегося батрака, готового схватиться за любую работу. Но может, оно и к лучшему? Иолу совсем не хотелось, чтобы его окликнул на улице приятель, у которого и в ушах-то ещё не перестало звенеть после его, Иоловых, шумных прощальных посиделок. Лишний раз объяснять, куда он идёт и зачем... Юноша почесал лоб, тут же с непривычки увязнув по запястье в мягких складках ткани. Стыдно! Стыдно было ввязаться во всё это, ставить под угрозу своё будущее на научном поприще, стыдно и наряжаться, как бездарный лицедей! Нет, он мечтал о приключении - но оно должно было проходить где-то вдалеке от его привычной жизни, ничем ей не угрожая. Не здесь...и всё же какая-то шальная, глубоко упрятанная его частичка плясала от радости, и может, это от неё, а не от грохота перепуганного сердца всё так ухало у него внутри?
Иол замедлил шаг и обернулся, заглянув в лицо Лизе: она, беленькая, светящаяся, как молодой месяц, улыбнулась. Задиристо ухмыльнулась Анабель, к которой с каждым шагом возвращался неунывающий нрав. Явор щёлкнул пальцами перед клювом попугая, поддразнивая кусачую птицу. Ну и ну! Забавная мысль пришла Иолу на ум. Про кого рассказывали шёпотом по ночам страшные истории в ученической спальне? Закусывали простыню, чтобы не вскрикнуть, когда кто-то из тех ребят, что подаровитей в колдовстве, пустит по стенам плясать безобразные тени? Про гончаров, колдунов да оживших мертвецов. И вот он шагает рядышком с чудовищами тех лет, бок о бок с гончаркой, с ведьминой дочкой и парнем, который сам выкопался из-под земли! Шагает и рад этому. Нет, что и говорить, он не мог отказать этим людям, и неведомая сила влекла его к ним, как пушинку - к янтарю.
Понемногу дорога пошла в гору: едва заметно, так что и Анабель шагала без труда, не прислушиваясь к саднящему боку. Но скоро высокие пучки трав, бесстыже яркие, как распушенный павлиний хвост, побледнели и измельчали, исчезли черные розетки лишайников, а в густой синеве нет-нет да стали проглядывать зелёные пятна. Мох под ногами сменился жёсткой, ползучей муравкой. Вот одно кудрявое деревце вытянулось у дороги, другое: мелкие белые цветы, нежные, как девичий смешок, качались среди жёстких листьев. Скоро до путников долетел аромат: сладкий и горький одновременно, будоражащий, кружащий голову, скребущийся в горле и приторным комом ухающий в живот.
- Померанцы? - выдохнула Лиза. Дурманящий аромат был хорош и в масляном креме, и в плоском, с хорошо пригнанной крышкой горшочке для притираний, которых Лиза изготовила немало. Так пахла жена булочника, затаившаяся в паутине чёрных шалей, ненадёжная и желанная, и одни Пряхи ведают, как попал к ней этот запах: два ли это лёгких мазка за ушами, или она пропиталась им, лакомясь сластями мужа? Тогда, в Кармине, аромат померанцевой воды казался ей тяжёлым - подумать только! Теперь, после череды пасмурных дней, он казался игривым и полным жизни. Само небо, похоже, светлело тем больше, чем гуще росли вдоль дороги крепкие деревца.
- Ты права, - Иол истолковал её удивление на манер учёного, - в здешних краях померанцам делать нечего, они растут много южнее. Разве что наши дотошные ботаники соорудят наконец стеклянный дом для редких растений - предложения уже высказывались. Но эти - немного ненастоящие, как и белые воины. Зачарованные. Вот, смотри, они цветут, но урожай мы никогда не соберём.
- Это тоже тайна? - спохватилась Анабель. И у неё от цветочного аромата сердце затрепыхалось птицей и показалось, что от жизни есть чего ждать, но признаваться в этом неуверенном чувстве было ещё рано, - Просвети нас, о чём говорить можно, о чём не стоит.
- Красота здешних окраин традиционно рассматривается как свидетельство высочайшего мастерства наших волшебников, - произнёс Иол как по учебнику, - так что можешь просто выразить восхищение: этого достаточно для обычных гостей города и уж тем более похвально для дикарки!
- Так уж и дикарки! - поджала губы девочка. - Готова спорить, у меня найдётся, что им рассказать.
- Прости, но вы не похожи на послов просвещённого государства. То есть мы, - поправился он, - оборванцы с причудами, как есть!
- Ну надо же, что этот город о себе возомнил! - начала было насмехаться Анабель. Уж чем он её-то удивит, уроженку процветающей столицы?..
Но тут друзья миновали последних стражей болота - кряжистые, дуплистые деревья, изо всех сил впивающиеся в просохшую почву, остались позади, и за округлыми шапками померанцев они увидели Абадру.
Или не Абадру - разве, по правде сказать, можно было считать это городом? Это было видение, возникшее в густом жарком воздухе: перекрестье белых сабель в сияющем ореоле. Рёбра прославленного Телёнка, живое и вечное напоминание о благосклонности богов. Восторг и торжество - так встречают воины своего победоносного полководца вскинутыми клинками. От этого вида перехватывало дыхание.
- Так вот что... - выдохнула Анабель, справившись с собой. Её не удивило бы ни одно творение рук человеческих - башни, храмы, дворцы. Стоило человеку впервые свалить ветки в подобие шалаша - и он уже предвосхитил все сияющие своды, галереи и шпили. Воздать должное мастеру - да, но удивляться?.. Но это свидетельство нездешних сил, от которых распирало мир, ибо он был им тесен, - оно было странной причудой, единственной в своём роде, - как чужеземный цветок, выброшенный на берег волной. Вот он расцвёл, а как увянет - больше никогда не увидеть тебе прихотливой его красоты.
Молочно-белые, как облитые глазурью, рёбра впивались в воздух. Уже много позже, приблизившись, путники различили крохотные домушки и башенки, облепившие их, - и поняли, что это и есть величественные чертоги из дерев в три обхвата, а лёгкие сахарные облачка между ними, кажущиеся обманом зрения, залетевшей в глаз пушинкой, - знаменитые белые купола Абадру. Солнце стояло над ними во всей своей славе: высокое и слепящее. Почти повсюду в землях Хунти дороги были укрыты лиственным пологом и походили больше на ходы, прорытые гигантским червем в теле Великого леса, - к радости путников, желавших тени и прохлады. Но владыки Абадру позаботились о том, чтоб ничто не скрывало вида на город. Воздух прогрелся так, что Анабель захотелось даже согнать огненную Игг с плеча.
Понемногу завиднелись крыши зданий поменьше - коричневые с жёлтым, похожие на лопнувшие каштаны, а затем и лёгкая шелуха простых домов.
- Это просто немилосердно, - Анабель вытерла пот со лба. Жара выматывала, бок начинал не на шутку болеть, и она с благодарностью взглянула на Явора, который без лишних слов подхватил её под руку. Этот паренёк знает, как помочь, не унизив! Но об Абадру она больше не сказала ни единого дурного слова.
- Теперь я могу понять, почему ты шёл болотами, когда я встретила тебя! - повернулась к Иолу Лиза.
- Маленькая хитрость старожилов! Кое-кто, располагающий магией - или просторным паланкином! - может, конечно, позволить себе проехаться по солнцепёку...
- Мы могли бы и вернуться с тобой тайной тропкой.
- Ну, меня б за это по голове не погладили: вздумал водить незнакомцев через секретную калитку! Так что если вы ещё хотите, чтоб я помог вам в меру своих скромных сил и связей, придётся погреться.
Вот деревья расступились, и зелёная дорога вильнула в последний раз и уткнулась в деревянный настил, а над неторопливо перетекающими друг в друга низкими ступенями изгибались огромною дугою рога Телёнка. Анабель робко прикоснулась к одному из них. Сизая с прозеленью поверхность была такой гладкой, что отталкивала пальцы: всё равно что пытаться поймать стеклянный голыш в банке с маслом. Высоко над головами путников рога становились бледно-жёлтыми, как липовый цвет, а сами острые кончики - так высоко, что при взгляде на них кружилась запрокинутая голова, и Лиза опустилась на тёплые доски, пытаясь объять их взглядом, - были полупрозрачными, красно-рыжими, как нагретый янтарь. О, скорей бы увидеть, как они поймают в ловушку закатные лучи и будут забавляться с ними ночь напролёт, медленно темнея и остывая, будто два огромных перемигивающихся маяка!
Настил всё поднимался, карабкаясь вверх по гигантскому черепу, и если б путники решились свесить голову за край, то, может, заглянули бы прямо в чёрные провалы глазниц, наполовину ушедших в землю: Иол рассказал, там живут летучие лисицы с любопытными мордашками и золотистым мехом, питающиеся нектаром померанцевых цветов, - единственные звери крупнее ладони, умудрившиеся ужиться в этом странном магическом саду. Но друзья только жались к Иолу, робкие, присмиревшие. Единственные прохожие на исполинской дороге, они казались себе крошечными соринками, нечаянно занесёнными сюда ветром. Тёмные, широкие доски самую малость поскрипывали под подошвами, словно делали одолжение. В небе парила заблудившаяся птица, однообразным криком, как чёрной ниткой, простёгивающая знойный полдень.
- Грустновато отчего-то стало. Может, нелегко смотреть на кости, даже волшебные? - Лиза тронула Иола за руку. Он заметил, как потускнели её глаза И поймал себя на том, что ему не всё равно: не должен его любимый город обидеть такую смелую и милую девчушку!
- Ну, ты же понимаешь, когда проходит караван, всё иначе: люди обмениваются впечатлениями, спешат напоследок задать проводнику вопросы о лавках и гостиницах, а если едет несколько купцов, то и начинают прямо на месте торговаться друг с другом. Родители сморкаются в платочек, готовясь сдать своих кровинок в Школу, а те урывают последние часы свободы. Да ещё непременно трясётся в телеге какой-нибудь музыкант: а как удержаться от соблазна, если с них плату берут не деньгами, а песнями - старинными непременно, возвышенными, дабы синие топи не осквернили куплеты про молодых банщиц или потешки про пирог, в который запекли несдержанные обещания! А вот мастерство не проверяют, и иной раз хоть плачь: накрутил какой-нибудь парнишка струны на старый ковшик, чтобы и в Абадру съездить, и кошелёк не облегчить, и стенает, как печальный шакал...
Лиза с облегчением рассмеялась: представила всю эту шумную, пёструю, озабоченную своими делами ораву, погромыхивающие телеги, мулов, которые упираются, отказываясь сходить с твёрдой земли на помост, певца, кусающего губы над расстроенной лютней, и цепкие тиски благоговения сразу отпустили. Вслед за ней хохотнул Явор, потом Иолов попугай, - верно, какие-то смутные воспоминания разбудил в нём скрип досок под ногами хозяина, - вторя всеобщему оживлению, закричал "Корми крабов под причалом!", а Анабель простодушно спросила:
- А что за обещания запекают в пирог? - заставив Иола покраснеть и невнятно пробормотать, что расскажет позже.
Она кивнула было, потом переменилась в лице и глянула на Иола сурово, с подозрением.
- Разве мы не прямой дорогой сюда шли? Я с такими вещами не шучу, чувство направления у меня - что надо. Завяжи глаза и раскрути - и я всё равно смогу север показать. А это что?.. - она обвела рукой окрестности.
Лиза с Явором огляделись. К настилу со всех сторон подступали зелёные буруны леса, изменчивые, колышущиеся, винно-синие вдали и светлые, с белопенными цветами - прямо у их ног. Ни дать ни взять, прогретая солнышком вода на мелководье, сквозь которую подмигивает песок. Неудивительно, что Иолова птица вспомнила про причал - этот говорун мудрее, чем кажется!
А потом они поняли, о чём говорила Анабель: зелёную гладь листвы широкой дугой вспарывала полоса, теряясь за белыми очертаниями города, мягко опоясывая его и возвращаясь...возвращаясь к первой ступени настила. Она была похожа на спираль ракушки, на след корабля, угодившего в водоворот - и, без сомнения, это была дорога, по которой они пришли, дорога без единого поворота! Путешественники обернулись к Иолу, требуя пояснений. Тот пожал плечами, как будто сердясь, что они всё ещё способны удивляться.
- Тоже заколдованная. Я этого не одобряю, - буркнул он, - но так спокойней.
- Не одобряешь, но в то же время рад? Как такое может быть? - съехидничала ведьмина внучка, надеясь подловить юношу.
- Да очень просто! Мои старые туфли и сшиты не ахти, и дешёвая кожа вся истёрлась на носках. Но они стоят у меня в уголке шкафа, и я очень тому рад, потому что пригодятся они мне уже сегодня, - Иол показал на свою обувь, которая подумывала о каше, - В мире много напастей: например, то, что пригнало вас сюда от самого Кармина. Моя - наша - наука всем хороша, но мы не изобретаем новые способы или орудия убийства. Так что колдуны - наши единственные защитники, и пусть уж лучше они умеют завязывать дорогу хоть змеиным узлом.
- Справедливо, - кивнула Анабель, - но всё же. На самом деле эта дорога прямая или изогнутая?
- Всё зависит от того, где находишься ты, - юноша улыбнулся ей ласково, как несмышлёнышу, - разве твоя бабушка не объясняла тебе?
- Моя бабушка, городская ведьма, занималась приземлёнными вещами, и у неё всё было просто! - Анабель развела руками. - Нельзя же, скажем, быть беременной и не беременной одновременно! В зависимости от того, где находишься! Подумать только...
В этих вопросах Иол мало что понимал и вынужден был согласиться.
Перед входом в город не было ни ворот, ни обелисков, какие путники часто видели в здешних землях: серый, словно пеплом припорошенный, базальт венчает символ бога - закрученная влево раковина, треснувший от спелости стручок шоколадного дерева или три продетых друг сквозь друга кольца - каждое вроде бы само по себе, а поди разними. Ничего. Зато там, где последняя тиковая доска опустилась на твёрдую землю, стояли два стражника, высоких и тонких. В своих ржаво-красных одеждах они походили на драгоценные тычинки крокуса, покачивающиеся на ветру. С головы на плечи спускались тяжёлые капюшоны, а лица были скрыты непроницаемыми масками, бугристыми, как скорлупки грецкого ореха, так что Лиза даже не смогла бы сказать, мужчины это были или женщины. Стражники не шелохнулись, не произнесли ни слова, но пройдя мимо них, чужеземцы почувствовали, будто плечи их сжали мягкие, но тяжёлые пальцы: "Радуйся, незнакомец, но помни, что с тебя тут не спустят глаз!" Иол же скривился, ступая на землю своего города: что бы ни нашептали ему люди в балахонах, слова эти были кислыми, как неспелая айва.
Покидая привал, он повязал алый тюрбан - небрежно, оставив целый ворох лент спадать друг на друга, - и воткнул в него пару костяных спиц, обычное оружие путника. На плече покачивался попугай с цепким и сластолюбивым взглядом старого пройдохи, а за время, проведённое Иолом в компании северян, у него успела отрасти бородка - впервые в жизни, и теперь он то и дело украдкой проводил ладонью по щеке, удивляясь, как могут волосы быть одновременно такими мягкими и колючими. Верный серый наряд, покрывшийся катышками, туфли - когда-то мягчайшей ягнячьей кожи, а теперь помятые и задубевшие от сырости...да соратники-учёные палец бы дали на отсечение, что они знать не знают эдакого типа! Он стал похож то ли на сбежавшего циркача, то ли на конокрада, то ли на опустившегося батрака, готового схватиться за любую работу. Но может, оно и к лучшему? Иолу совсем не хотелось, чтобы его окликнул на улице приятель, у которого и в ушах-то ещё не перестало звенеть после его, Иоловых, шумных прощальных посиделок. Лишний раз объяснять, куда он идёт и зачем... Юноша почесал лоб, тут же с непривычки увязнув по запястье в мягких складках ткани. Стыдно! Стыдно было ввязаться во всё это, ставить под угрозу своё будущее на научном поприще, стыдно и наряжаться, как бездарный лицедей! Нет, он мечтал о приключении - но оно должно было проходить где-то вдалеке от его привычной жизни, ничем ей не угрожая. Не здесь...и всё же какая-то шальная, глубоко упрятанная его частичка плясала от радости, и может, это от неё, а не от грохота перепуганного сердца всё так ухало у него внутри?
Иол замедлил шаг и обернулся, заглянув в лицо Лизе: она, беленькая, светящаяся, как молодой месяц, улыбнулась. Задиристо ухмыльнулась Анабель, к которой с каждым шагом возвращался неунывающий нрав. Явор щёлкнул пальцами перед клювом попугая, поддразнивая кусачую птицу. Ну и ну! Забавная мысль пришла Иолу на ум. Про кого рассказывали шёпотом по ночам страшные истории в ученической спальне? Закусывали простыню, чтобы не вскрикнуть, когда кто-то из тех ребят, что подаровитей в колдовстве, пустит по стенам плясать безобразные тени? Про гончаров, колдунов да оживших мертвецов. И вот он шагает рядышком с чудовищами тех лет, бок о бок с гончаркой, с ведьминой дочкой и парнем, который сам выкопался из-под земли! Шагает и рад этому. Нет, что и говорить, он не мог отказать этим людям, и неведомая сила влекла его к ним, как пушинку - к янтарю.
Понемногу дорога пошла в гору: едва заметно, так что и Анабель шагала без труда, не прислушиваясь к саднящему боку. Но скоро высокие пучки трав, бесстыже яркие, как распушенный павлиний хвост, побледнели и измельчали, исчезли черные розетки лишайников, а в густой синеве нет-нет да стали проглядывать зелёные пятна. Мох под ногами сменился жёсткой, ползучей муравкой. Вот одно кудрявое деревце вытянулось у дороги, другое: мелкие белые цветы, нежные, как девичий смешок, качались среди жёстких листьев. Скоро до путников долетел аромат: сладкий и горький одновременно, будоражащий, кружащий голову, скребущийся в горле и приторным комом ухающий в живот.
- Померанцы? - выдохнула Лиза. Дурманящий аромат был хорош и в масляном креме, и в плоском, с хорошо пригнанной крышкой горшочке для притираний, которых Лиза изготовила немало. Так пахла жена булочника, затаившаяся в паутине чёрных шалей, ненадёжная и желанная, и одни Пряхи ведают, как попал к ней этот запах: два ли это лёгких мазка за ушами, или она пропиталась им, лакомясь сластями мужа? Тогда, в Кармине, аромат померанцевой воды казался ей тяжёлым - подумать только! Теперь, после череды пасмурных дней, он казался игривым и полным жизни. Само небо, похоже, светлело тем больше, чем гуще росли вдоль дороги крепкие деревца.
- Ты права, - Иол истолковал её удивление на манер учёного, - в здешних краях померанцам делать нечего, они растут много южнее. Разве что наши дотошные ботаники соорудят наконец стеклянный дом для редких растений - предложения уже высказывались. Но эти - немного ненастоящие, как и белые воины. Зачарованные. Вот, смотри, они цветут, но урожай мы никогда не соберём.
- Это тоже тайна? - спохватилась Анабель. И у неё от цветочного аромата сердце затрепыхалось птицей и показалось, что от жизни есть чего ждать, но признаваться в этом неуверенном чувстве было ещё рано, - Просвети нас, о чём говорить можно, о чём не стоит.
- Красота здешних окраин традиционно рассматривается как свидетельство высочайшего мастерства наших волшебников, - произнёс Иол как по учебнику, - так что можешь просто выразить восхищение: этого достаточно для обычных гостей города и уж тем более похвально для дикарки!
- Так уж и дикарки! - поджала губы девочка. - Готова спорить, у меня найдётся, что им рассказать.
- Прости, но вы не похожи на послов просвещённого государства. То есть мы, - поправился он, - оборванцы с причудами, как есть!
- Ну надо же, что этот город о себе возомнил! - начала было насмехаться Анабель. Уж чем он её-то удивит, уроженку процветающей столицы?..
Но тут друзья миновали последних стражей болота - кряжистые, дуплистые деревья, изо всех сил впивающиеся в просохшую почву, остались позади, и за округлыми шапками померанцев они увидели Абадру.
Или не Абадру - разве, по правде сказать, можно было считать это городом? Это было видение, возникшее в густом жарком воздухе: перекрестье белых сабель в сияющем ореоле. Рёбра прославленного Телёнка, живое и вечное напоминание о благосклонности богов. Восторг и торжество - так встречают воины своего победоносного полководца вскинутыми клинками. От этого вида перехватывало дыхание.
- Так вот что... - выдохнула Анабель, справившись с собой. Её не удивило бы ни одно творение рук человеческих - башни, храмы, дворцы. Стоило человеку впервые свалить ветки в подобие шалаша - и он уже предвосхитил все сияющие своды, галереи и шпили. Воздать должное мастеру - да, но удивляться?.. Но это свидетельство нездешних сил, от которых распирало мир, ибо он был им тесен, - оно было странной причудой, единственной в своём роде, - как чужеземный цветок, выброшенный на берег волной. Вот он расцвёл, а как увянет - больше никогда не увидеть тебе прихотливой его красоты.
Молочно-белые, как облитые глазурью, рёбра впивались в воздух. Уже много позже, приблизившись, путники различили крохотные домушки и башенки, облепившие их, - и поняли, что это и есть величественные чертоги из дерев в три обхвата, а лёгкие сахарные облачка между ними, кажущиеся обманом зрения, залетевшей в глаз пушинкой, - знаменитые белые купола Абадру. Солнце стояло над ними во всей своей славе: высокое и слепящее. Почти повсюду в землях Хунти дороги были укрыты лиственным пологом и походили больше на ходы, прорытые гигантским червем в теле Великого леса, - к радости путников, желавших тени и прохлады. Но владыки Абадру позаботились о том, чтоб ничто не скрывало вида на город. Воздух прогрелся так, что Анабель захотелось даже согнать огненную Игг с плеча.
Понемногу завиднелись крыши зданий поменьше - коричневые с жёлтым, похожие на лопнувшие каштаны, а затем и лёгкая шелуха простых домов.
- Это просто немилосердно, - Анабель вытерла пот со лба. Жара выматывала, бок начинал не на шутку болеть, и она с благодарностью взглянула на Явора, который без лишних слов подхватил её под руку. Этот паренёк знает, как помочь, не унизив! Но об Абадру она больше не сказала ни единого дурного слова.
- Теперь я могу понять, почему ты шёл болотами, когда я встретила тебя! - повернулась к Иолу Лиза.
- Маленькая хитрость старожилов! Кое-кто, располагающий магией - или просторным паланкином! - может, конечно, позволить себе проехаться по солнцепёку...
- Мы могли бы и вернуться с тобой тайной тропкой.
- Ну, меня б за это по голове не погладили: вздумал водить незнакомцев через секретную калитку! Так что если вы ещё хотите, чтоб я помог вам в меру своих скромных сил и связей, придётся погреться.
Вот деревья расступились, и зелёная дорога вильнула в последний раз и уткнулась в деревянный настил, а над неторопливо перетекающими друг в друга низкими ступенями изгибались огромною дугою рога Телёнка. Анабель робко прикоснулась к одному из них. Сизая с прозеленью поверхность была такой гладкой, что отталкивала пальцы: всё равно что пытаться поймать стеклянный голыш в банке с маслом. Высоко над головами путников рога становились бледно-жёлтыми, как липовый цвет, а сами острые кончики - так высоко, что при взгляде на них кружилась запрокинутая голова, и Лиза опустилась на тёплые доски, пытаясь объять их взглядом, - были полупрозрачными, красно-рыжими, как нагретый янтарь. О, скорей бы увидеть, как они поймают в ловушку закатные лучи и будут забавляться с ними ночь напролёт, медленно темнея и остывая, будто два огромных перемигивающихся маяка!
Настил всё поднимался, карабкаясь вверх по гигантскому черепу, и если б путники решились свесить голову за край, то, может, заглянули бы прямо в чёрные провалы глазниц, наполовину ушедших в землю: Иол рассказал, там живут летучие лисицы с любопытными мордашками и золотистым мехом, питающиеся нектаром померанцевых цветов, - единственные звери крупнее ладони, умудрившиеся ужиться в этом странном магическом саду. Но друзья только жались к Иолу, робкие, присмиревшие. Единственные прохожие на исполинской дороге, они казались себе крошечными соринками, нечаянно занесёнными сюда ветром. Тёмные, широкие доски самую малость поскрипывали под подошвами, словно делали одолжение. В небе парила заблудившаяся птица, однообразным криком, как чёрной ниткой, простёгивающая знойный полдень.
- Грустновато отчего-то стало. Может, нелегко смотреть на кости, даже волшебные? - Лиза тронула Иола за руку. Он заметил, как потускнели её глаза И поймал себя на том, что ему не всё равно: не должен его любимый город обидеть такую смелую и милую девчушку!
- Ну, ты же понимаешь, когда проходит караван, всё иначе: люди обмениваются впечатлениями, спешат напоследок задать проводнику вопросы о лавках и гостиницах, а если едет несколько купцов, то и начинают прямо на месте торговаться друг с другом. Родители сморкаются в платочек, готовясь сдать своих кровинок в Школу, а те урывают последние часы свободы. Да ещё непременно трясётся в телеге какой-нибудь музыкант: а как удержаться от соблазна, если с них плату берут не деньгами, а песнями - старинными непременно, возвышенными, дабы синие топи не осквернили куплеты про молодых банщиц или потешки про пирог, в который запекли несдержанные обещания! А вот мастерство не проверяют, и иной раз хоть плачь: накрутил какой-нибудь парнишка струны на старый ковшик, чтобы и в Абадру съездить, и кошелёк не облегчить, и стенает, как печальный шакал...
Лиза с облегчением рассмеялась: представила всю эту шумную, пёструю, озабоченную своими делами ораву, погромыхивающие телеги, мулов, которые упираются, отказываясь сходить с твёрдой земли на помост, певца, кусающего губы над расстроенной лютней, и цепкие тиски благоговения сразу отпустили. Вслед за ней хохотнул Явор, потом Иолов попугай, - верно, какие-то смутные воспоминания разбудил в нём скрип досок под ногами хозяина, - вторя всеобщему оживлению, закричал "Корми крабов под причалом!", а Анабель простодушно спросила:
- А что за обещания запекают в пирог? - заставив Иола покраснеть и невнятно пробормотать, что расскажет позже.
Она кивнула было, потом переменилась в лице и глянула на Иола сурово, с подозрением.
- Разве мы не прямой дорогой сюда шли? Я с такими вещами не шучу, чувство направления у меня - что надо. Завяжи глаза и раскрути - и я всё равно смогу север показать. А это что?.. - она обвела рукой окрестности.
Лиза с Явором огляделись. К настилу со всех сторон подступали зелёные буруны леса, изменчивые, колышущиеся, винно-синие вдали и светлые, с белопенными цветами - прямо у их ног. Ни дать ни взять, прогретая солнышком вода на мелководье, сквозь которую подмигивает песок. Неудивительно, что Иолова птица вспомнила про причал - этот говорун мудрее, чем кажется!
А потом они поняли, о чём говорила Анабель: зелёную гладь листвы широкой дугой вспарывала полоса, теряясь за белыми очертаниями города, мягко опоясывая его и возвращаясь...возвращаясь к первой ступени настила. Она была похожа на спираль ракушки, на след корабля, угодившего в водоворот - и, без сомнения, это была дорога, по которой они пришли, дорога без единого поворота! Путешественники обернулись к Иолу, требуя пояснений. Тот пожал плечами, как будто сердясь, что они всё ещё способны удивляться.
- Тоже заколдованная. Я этого не одобряю, - буркнул он, - но так спокойней.
- Не одобряешь, но в то же время рад? Как такое может быть? - съехидничала ведьмина внучка, надеясь подловить юношу.
- Да очень просто! Мои старые туфли и сшиты не ахти, и дешёвая кожа вся истёрлась на носках. Но они стоят у меня в уголке шкафа, и я очень тому рад, потому что пригодятся они мне уже сегодня, - Иол показал на свою обувь, которая подумывала о каше, - В мире много напастей: например, то, что пригнало вас сюда от самого Кармина. Моя - наша - наука всем хороша, но мы не изобретаем новые способы или орудия убийства. Так что колдуны - наши единственные защитники, и пусть уж лучше они умеют завязывать дорогу хоть змеиным узлом.
- Справедливо, - кивнула Анабель, - но всё же. На самом деле эта дорога прямая или изогнутая?
- Всё зависит от того, где находишься ты, - юноша улыбнулся ей ласково, как несмышлёнышу, - разве твоя бабушка не объясняла тебе?
- Моя бабушка, городская ведьма, занималась приземлёнными вещами, и у неё всё было просто! - Анабель развела руками. - Нельзя же, скажем, быть беременной и не беременной одновременно! В зависимости от того, где находишься! Подумать только...
В этих вопросах Иол мало что понимал и вынужден был согласиться.
Перед входом в город не было ни ворот, ни обелисков, какие путники часто видели в здешних землях: серый, словно пеплом припорошенный, базальт венчает символ бога - закрученная влево раковина, треснувший от спелости стручок шоколадного дерева или три продетых друг сквозь друга кольца - каждое вроде бы само по себе, а поди разними. Ничего. Зато там, где последняя тиковая доска опустилась на твёрдую землю, стояли два стражника, высоких и тонких. В своих ржаво-красных одеждах они походили на драгоценные тычинки крокуса, покачивающиеся на ветру. С головы на плечи спускались тяжёлые капюшоны, а лица были скрыты непроницаемыми масками, бугристыми, как скорлупки грецкого ореха, так что Лиза даже не смогла бы сказать, мужчины это были или женщины. Стражники не шелохнулись, не произнесли ни слова, но пройдя мимо них, чужеземцы почувствовали, будто плечи их сжали мягкие, но тяжёлые пальцы: "Радуйся, незнакомец, но помни, что с тебя тут не спустят глаз!" Иол же скривился, ступая на землю своего города: что бы ни нашептали ему люди в балахонах, слова эти были кислыми, как неспелая айва.
