Сын Ячменя попытался заговорить, но из пересохших губ вырвался только сип: так стонет засохшее дерево ветреными ночами. Вспомнив подсказки Лизы, Иол поспешно сунул ему в руки бурдюк с водой, и тот стал пить ровными, долгими глотками, не роняя ни капли. Человек, мучимый жаждой, фыркает и брызгается, дорвавшись до воды, - вспомнил Иол. Это голодный жуёт хлеб и подставляет ладонь лодочкой, чтобы не проронить ни крошки. Явор больше походил на голодного.
Иол клял себя за то, как всё вышло: бок о бок с этим загадочным существом он чувствовал себя неуютно. И надо же было ему оказаться рядом в час его пробуждения! Этот Явор хоть понимает, что перед ним друг, не накинется? Лиза обмолвилась, что до встречи с ними он долго жил отшельником - совершенная противоположность бурлящей от встреч, дискуссий, докладов и церемоний Высокой школы Абадру. Потом, в доме, где Иол получил две маленькие комнатки, напротив него жил бывший однокашник, а этажом ниже - чудаковатый старик, изучавший пиктограммы, и не проходило ни дня, когда они все втроём не собирались за пиалой миндального чая, чтобы посетовать на очередной камень преткновения или похвалиться, как сумели его обойти. Иол и представить себе не мог, что такое остаться в полном одиночестве на неделю, месяц, год. С кем же делиться своими мыслями? Остаются ли вообще мысли при такой жизни и что занимает тогда гулкую пустоту в сердце?..
И всё же он не хотел показаться грубым, и как только Явор с сожалением оторвался от опустевшего бурдюка, протянул ему руку:
- Иол.
- Явор, - молодой учёный сморщился в ожидании грубого рукопожатия, но прикосновение Сына Ячменя было удивительно чутким, а ладонь - прохладной и гладкой.
- Чем всё заново объяснять, лучше нам разбудить Лизу.
- Не надо. Пусть отдохнёт...
- Надо-надо. Она так обрадуется! У неё даже сны станут другие.
Явор подошёл к спящей девочке и вгляделся в её лицо: зрение вернулось ещё не полностью, но он не мог не заметить на нём печать тревоги. Лиза грустно всхлипывала во сне, и в тусклом свете костерка её рыжие веснушки казались винными мушками, роящимися над бутылкой. Сны ей и впрямь снились невесёлые.
- И то верно... Милая Лиза, опять за всех волнуется! - прошептал он с улыбкой и легонько провёл ладонью по её лбу, разглаживая складочку между бровями...
...О, боги! Очнулся! Лиза смывала с лица Явора разводы мази, шмыгая носом от радости, и старалась ни на мгновение не выпускать его из объятий. Её ладонь суетилась растерянным зверьком, пока не сплелась с его ладонью, а лоб то и дело утыкался юноше в плечо.
- И вот как узнать, что ты живой? - вздыхала она, - Я успокоилась немного, когда увидела, что роса исчезает на тебе быстрей, чем на горячей сковородке! Значит, она тебе ещё нужна, вода-то...
Иол посматривал на них украдкой и даже завидовал новому знакомцу: до чего же, должно быть, приятно, когда так о тебе заботятся! Ни единого слова укора, которыми так часто грешат испуганные близкие. Из-под лекарства проступала обожженная кожа, бугристая, тёмная и загрубевшая, как узелки на стволах старых деревьев. Но Лиза, кажется, и не замечала этого ожога, уродовавшего ясное лицо друга. Она промокнула последнее пятнышко и увела Явора к холодному озеру, и её рука всё так же перебирала его исхудавшие пальцы, словно без человеческого прикосновения он снова начнёт цепенеть. Что ж, конец их с Лизой одиночеству: новое утро они встретят втроём. От этого у Иола совсем пропало и зыбкое, волнительное предчувствие будущего, и желание петь и, закутавшись в два одеяла, он погрузился в крепкий сон.
Однако не сделало солнце ещё и полный оборот, а Иол был вынужден признать, что Сын Ячменя начинает ему нравиться. По крайней мере, это был прекрасный спутник в путешествии, немногословный и терпеливый. Бог, слепивший его, отвлёкся и забыл плеснуть в тесто горькую, как собачьи слёзы, каплю уныния: мальчишка с интересом разглядывал своё безобразное отражение, лез на колючие деревья в поисках засохших веток и с почти отталкивающей - ну хоть чуть бы поволновался! - умиротворённостью ухаживал за Анабель, чьё тело лоскутной куколкой обвисало в его руках.
Да к тому же Явор был неутомимым ходоком и исследователем, и вскоре костёр вырос вдвое и гулко заурчал, а в котелке забились о раскалённые стенки, лопаясь, пухлые болотные каштаны и мелкие чёрные дробинки - семена кувшинок. Самому ему не нужно было ни тепла, ни пищи, да и услужить он не старался - просто находил всё вокруг занятным.
- Я видел кувшинки: в самой глубине леса, куда без посоха не решился бы и шагу ступить, - не выдержал Иол, когда в животе уже расползалось тепло от сытного угощения, - Ты что же, совсем болот не боишься?
- Ну что ты, боюсь, и ещё как, - рассмеялся Сын Ячменя, - я не задохнусь, это правда, но и выбраться не смогу: за пару лет сгнию заживо. Не самая приятная смерть, да и скучная!
От смеха по его ожогу пробежали трещинки, и в их глубине замерцало что-то цвета слоновой кости. Новая кожа, - подумал Иол, - вот так вот запросто! Ни морщины, ни шрамика. Куда тебе, сын земли, понять страх смерти или увечья! Несмышлёныш!
И тут же чувства унесли его в прошлое, в светлую комнату, где он в этом году три месяца преподавал геометрию. Старый наставник уехал руководить большой стройкой, где без расчётов никуда, но и о детях нельзя забывать, так что к ним приставили Иола. Комнату ему, неопытному юнцу, выделили соответствующую - Иол называл её "гнездом". Скрипучая лестница вела на самый верх башни, где та становилась пугающе узкой: не было даже крохотного коридорчика, и его подопечные шумной гурьбой вываливались прямо в круглое "гнездо". Купол, похожий на перезревшую фигу, нависал над окнами класса, даря желанную тень. Но солнечные зайчики, рождавшиеся на рёбрах Телёнка, умудрялись заскакивать прямо на навощенный школьный пол и прыгать по книгам, по скамейкам, по любопытным носам его маленьких учеников: Иол вешал занавески, таскал из кладовки пропахшие полынью и пижмой ширмы, но так и не нашёл на них управу. Стук мелков о грифельные доски, неизменно громкий, в дни школьных испытаний становился прямо-таки оглушительным: закрываешь глаза, и кажется, что на Абадру обрушился невиданный град. А над столами плыл густой, сладкий запах манго: в пору урожая они стоили дешевле хлеба, и сумки мальчишек - да и самого горе-учителя - были доверху набиты гладкими, краснобокими плодами. И, конечно, лица самих учеников: то нарочито скучающие, то восхищённые изяществом решения задачи, а чаще всего - смешливые, проказливые. Такие живые. Иол закрывал глаза на их шалости: пусть перехватят глоток воздуха между церемониями и наставлениями. Но кое-чему, кажется, всё-таки сумел научить.
Явор напомнил Иолу его любимых учеников. Было среди них несколько переростков, ребят из глухих деревень, бог весть как добравшихся до Абадру, когда бабушкиных сказок стало недостаточно, чтобы объяснить мир. Диковатые, непоседливые, как головастики, с такими скудными знаниями, что впору за голову схватиться, - и всё же глаза их горели неподдельным огнём, и Иолу с ними было в сто крат интересней, чем с богатыми жреческими сынками, со скучающим видом рассматривающими свои ногти. Явор был похож на них - его увлекала жизнь, и он не боялся её познавать. Пусть на свой первобытный манер, и всё же... Всё же они подружатся.
Время проходило гораздо оживлённей теперь, когда их стало трое. Здешняя природа, казавшаяся скудной, давала им в меру всего, что необходимо: пищу, воду, мягкое ложе ночью и согревающий - да, Лиза готова была поклясться, что он тёплый! - ветер днём. Тучи толкались на небе, как наплодившиеся кролики, - а дождь всё не шёл и не шёл. Лизины волосы отяжелели от сырости и спустились мягкими локонами на плечи, а книги взбухли и распирали собственные обложки, но ни у кого из путешественников даже в горле не запершило, хотя спали они на голой земле. Болота будто задались целью поддерживать их существование - но Лиза была неблагодарным постояльцем. Места, казавшиеся зачарованными первой ночью, в свете прищурившихся звёзд, теперь утратили своё очарование, став источником постоянных забот.
Что бы ни затевало болото, развлекать гостей оно не собиралось, так что ребята придумывали, что могли. Наладили нехитрый походный быт и вместе полоскали рубахи, застиранные золой, - от холодной воды руки не то что покрывались мурашками, а "кожа к костям прилипала", как ворчала Лиза, растирая негнущиеся пальцы. Пекли из каштанов жёлтое, рассыпающееся на сковороде подобие лепёшек, хотя есть почти и не хотелось. На ночь жгли ароматные стебли аира, чтобы отпугнуть безвредных, но слишком уж назойливых мошек с пушистыми усиками. Однажды Явор принёс охапку травы вроде багульника, с цветами в белом ворсе тычинок, но Игг обклевала её до голых стебельков, а потом ночь напролёт вспыхивала, как подожжённое масло, заставив Лизу порядком помыкаться, а ребят - заходиться от смеха.
Иолу временами казалось, что он болтает больше своего попугая: Явора интересовало, над чем работал молодой учёный, а Лизу - как устроена Школа и как протекают дни её обитателей, и почти всё время он им что-нибудь объяснял.
- А женщины у вас там есть? - допытывалась дочь гончара.
- Где - там?
- В Школе. Ты никогда не упоминал ни одной.
- Ааа. Ну конечно, есть. Но учатся девочки с мальчиками раздельно, и живут тоже. С годами начинаешь считать это естественным порядком вещей. Так что я чаще вижу женское имя на обложке книги, чем живую женщину. Как ты могла заметить, вы меня немного смущаете, - Иол шутливо втянул голову в плечи.
- А отчего так?
- Традиция?.. Я слышал, как наставники обсуждают, что девочек и мальчиков следует учить по-разному. Не знаю, я преподавал всего ничего, но никаких особых трюков не использовал: люби свою науку, но не лги, что скучные вещи интересны. И помни, что перед тобой дети, которые многого не знают. Будь терпелив. Умей посмеяться... Доведись мне учить девчонку, я всё делал бы так же. О! - он встрепенулся, - Вот ты, тебе всё понятно, о чём я говорю?
- Конечно.
- А интересно?
- Ещё бы! - воскликнула Лиза, - Хотя надо признаться, для меня это такие диковины, что про них бы я прочла и самый сухой и нудный трактат.
- Ну вот, могла бы стать моей ученицей!
Лизе нравилась Иолова улыбка: мелкие белые зубы, как чищеные сосновые орешки, поблескивают на смуглом лице. Но она только покачала головой.
- Ты быстро б разочаровался, Иол. Наука для меня - пруд, откуда можно выудить забавные истории. Или вдохновляющие. Мне мало дела до самой воды. Вот мне интересно было, как устроены тритоны - и я в обнимку с Атласом ходила, но учить названия человечьих костей? Ууу, скука! Если тебе нужен кто-то, с кем не жалко знаниями делиться, это Анабель...
Она посмотрела на подругу и вздохнула: сейчас та мало походила на непоседливую, азартную и любознательную особу, которой она так восхищалась. Вот и молодого учёного было в этом никак не убедить. Маленькое обмякшее тельце - как будто его покинула вся воля до капельки. Анабель лежала, отвернувшись от них, и спала - или, как начала подозревать Лиза, притворялась, что спит.
Явор сразу догадался, что подруга не может простить себе поражение. Может быть, всё их путешествие стало для неё испытанием: они убегали от пиратов, потом - совершенно беспомощные - стояли в иссиня-чёрном кольце муравьиных жвал, от которых наверняка бы не отбились. Осквернённых духов леса тоже не могла отпугнуть ни ловкость, ни хватка. И даже теперь, когда дело дошло до настоящей драки, её умелое, отзывчивое, тренированное тело опять не помогло. Казалось, ничего на свете нельзя было решить грубой силой, железной волей и воинским умением, на которые она потратила столько времени. Анабель вышла из Кармина летящей походкой, с топориком, привычно оттягивавшим пояс, представляя себя - хоть ни за что бы не призналась! - юной воительницей, собравшейся в поход. Защитницей нежной подруги. Где теперь её надежды? И даже её топор? Застрял в плече полуживого чудовища и сгинул навсегда...
- Как ты это понял? - Лиза была озадачена и напугана объяснением Явора.
- Да по её лицу и понял, - Сын Ячменя развёл руками, - это так же очевидно, как то, что день сегодня пасмурный.
- Но я б никогда сюда не дошла без неё! Я не стану говорить за тебя, ты крепкий, но я-то домашний цыплёнок! Перепёлочка! Даже если б каким-то чудом выжила в той лодке, я б могла уже сто раз умереть от ядовитых ягод, дождя за шиворотом, камышовых кошек, которые по ночам урчат в темноте, на переправах через ущелья, где она всегда первая шла по мокрым брёвнам и протягивала верёвку. Пока тут искала то одну, то другую из наших вещей, поняла, что её сумка вдвое тяжелей моей - а она и словом не обмолвилась, тащила эту тяжесть. А кто говорил с торговцами, бродягами и погонщиками? Кто пёкся о каждой нашей монетке, как о последней? Ловил голубей, чтоб мы не стёрли зубы о сушёное мясо?... О небеса! Да я даже совсем не об этом: она моя опора, мне просто хорошо, когда она рядом.
- Я каждый раз ей говорю об этом, когда мне кажется, что она просыпается. Что она показала мне сотню уловок, научила различать сотню цветов и смеяться доброй сотне шуток, так что я сам себя не узнаю. Как будто она взяла моё сердце и прошлась по нему огромным молотком. Если бы она меня слышала!..
Лиза сжала его пальцы в своих белых ладошках.
- Я знаю, о чём ты говоришь. Анабель нужна нам больше, чем может себе представить. Я придумаю, как вернуть в неё её радость, даже если придётся впихивать её кулаками, как глиняный ком.
- Ну, малышка! Когда дело доходит до глины, я на тебя полагаюсь, - подмигнул Сын Ячменя.
Вечер был хорошим: от искренней беседы с плеч словно груз свалился, и теперь казалось, что всё наладится. Чтобы отблагодарить Иола за долгие рассказы, Лиза вспомнила несколько маминых рыбацких песен: раньше ей не хватало на них дыхания, но вот она с удивлением обнаружила, что долгие дни пешего пути укрепили и тело, и голос. Всё звучало как положено. Переливы были мягкими и серебристыми, как волосы русалок, вскрики - зловещими, как струйка воды, нашедшая в днище течь. Пришёптывания - скользкими и опасными, как нити невода. А всё вместе...всё вместе было пугающе чужеродным в этом краю, куда солёный запах моря долетел лишь раз - с дыханием белокожих разорителей. Девочка замолчала, вслушиваясь, словно пыталась поймать собственную допетую песню и понять, почему так. Но услышала только похвалу Иола.
- Ты могла бы сводить людей с дороги этими песнями! Они поворачивались бы и шли к океану, чтобы узнать на своей шкуре, громко ли кричат чайки и быстро ли настигает прилив. Что за голос!
Лиза смутилась, и её румяные щёки среди молочно-белых волос стали походить на розовую сердцевину пиона.
- Нет, что ты, это надо слушать на берегу, когда тебе на вышитые праздничные туфли море швыряет водоросли, а поодаль, может, даже раскинут шатёр. Что такое тёплая летняя ночь, когда можно заночевать под открытым небом, - это можно понять, только если по полгода дрожишь под одеялом. И звёздный ковёр над головой: наши звёзды совсем другие, мельче и боязливее: всё жмутся в кучки. Как будто боги отряхнули над небом пальцы, измазанные в свете...
Иол клял себя за то, как всё вышло: бок о бок с этим загадочным существом он чувствовал себя неуютно. И надо же было ему оказаться рядом в час его пробуждения! Этот Явор хоть понимает, что перед ним друг, не накинется? Лиза обмолвилась, что до встречи с ними он долго жил отшельником - совершенная противоположность бурлящей от встреч, дискуссий, докладов и церемоний Высокой школы Абадру. Потом, в доме, где Иол получил две маленькие комнатки, напротив него жил бывший однокашник, а этажом ниже - чудаковатый старик, изучавший пиктограммы, и не проходило ни дня, когда они все втроём не собирались за пиалой миндального чая, чтобы посетовать на очередной камень преткновения или похвалиться, как сумели его обойти. Иол и представить себе не мог, что такое остаться в полном одиночестве на неделю, месяц, год. С кем же делиться своими мыслями? Остаются ли вообще мысли при такой жизни и что занимает тогда гулкую пустоту в сердце?..
И всё же он не хотел показаться грубым, и как только Явор с сожалением оторвался от опустевшего бурдюка, протянул ему руку:
- Иол.
- Явор, - молодой учёный сморщился в ожидании грубого рукопожатия, но прикосновение Сына Ячменя было удивительно чутким, а ладонь - прохладной и гладкой.
- Чем всё заново объяснять, лучше нам разбудить Лизу.
- Не надо. Пусть отдохнёт...
- Надо-надо. Она так обрадуется! У неё даже сны станут другие.
Явор подошёл к спящей девочке и вгляделся в её лицо: зрение вернулось ещё не полностью, но он не мог не заметить на нём печать тревоги. Лиза грустно всхлипывала во сне, и в тусклом свете костерка её рыжие веснушки казались винными мушками, роящимися над бутылкой. Сны ей и впрямь снились невесёлые.
- И то верно... Милая Лиза, опять за всех волнуется! - прошептал он с улыбкой и легонько провёл ладонью по её лбу, разглаживая складочку между бровями...
...О, боги! Очнулся! Лиза смывала с лица Явора разводы мази, шмыгая носом от радости, и старалась ни на мгновение не выпускать его из объятий. Её ладонь суетилась растерянным зверьком, пока не сплелась с его ладонью, а лоб то и дело утыкался юноше в плечо.
- И вот как узнать, что ты живой? - вздыхала она, - Я успокоилась немного, когда увидела, что роса исчезает на тебе быстрей, чем на горячей сковородке! Значит, она тебе ещё нужна, вода-то...
Иол посматривал на них украдкой и даже завидовал новому знакомцу: до чего же, должно быть, приятно, когда так о тебе заботятся! Ни единого слова укора, которыми так часто грешат испуганные близкие. Из-под лекарства проступала обожженная кожа, бугристая, тёмная и загрубевшая, как узелки на стволах старых деревьев. Но Лиза, кажется, и не замечала этого ожога, уродовавшего ясное лицо друга. Она промокнула последнее пятнышко и увела Явора к холодному озеру, и её рука всё так же перебирала его исхудавшие пальцы, словно без человеческого прикосновения он снова начнёт цепенеть. Что ж, конец их с Лизой одиночеству: новое утро они встретят втроём. От этого у Иола совсем пропало и зыбкое, волнительное предчувствие будущего, и желание петь и, закутавшись в два одеяла, он погрузился в крепкий сон.
Однако не сделало солнце ещё и полный оборот, а Иол был вынужден признать, что Сын Ячменя начинает ему нравиться. По крайней мере, это был прекрасный спутник в путешествии, немногословный и терпеливый. Бог, слепивший его, отвлёкся и забыл плеснуть в тесто горькую, как собачьи слёзы, каплю уныния: мальчишка с интересом разглядывал своё безобразное отражение, лез на колючие деревья в поисках засохших веток и с почти отталкивающей - ну хоть чуть бы поволновался! - умиротворённостью ухаживал за Анабель, чьё тело лоскутной куколкой обвисало в его руках.
Да к тому же Явор был неутомимым ходоком и исследователем, и вскоре костёр вырос вдвое и гулко заурчал, а в котелке забились о раскалённые стенки, лопаясь, пухлые болотные каштаны и мелкие чёрные дробинки - семена кувшинок. Самому ему не нужно было ни тепла, ни пищи, да и услужить он не старался - просто находил всё вокруг занятным.
- Я видел кувшинки: в самой глубине леса, куда без посоха не решился бы и шагу ступить, - не выдержал Иол, когда в животе уже расползалось тепло от сытного угощения, - Ты что же, совсем болот не боишься?
- Ну что ты, боюсь, и ещё как, - рассмеялся Сын Ячменя, - я не задохнусь, это правда, но и выбраться не смогу: за пару лет сгнию заживо. Не самая приятная смерть, да и скучная!
От смеха по его ожогу пробежали трещинки, и в их глубине замерцало что-то цвета слоновой кости. Новая кожа, - подумал Иол, - вот так вот запросто! Ни морщины, ни шрамика. Куда тебе, сын земли, понять страх смерти или увечья! Несмышлёныш!
И тут же чувства унесли его в прошлое, в светлую комнату, где он в этом году три месяца преподавал геометрию. Старый наставник уехал руководить большой стройкой, где без расчётов никуда, но и о детях нельзя забывать, так что к ним приставили Иола. Комнату ему, неопытному юнцу, выделили соответствующую - Иол называл её "гнездом". Скрипучая лестница вела на самый верх башни, где та становилась пугающе узкой: не было даже крохотного коридорчика, и его подопечные шумной гурьбой вываливались прямо в круглое "гнездо". Купол, похожий на перезревшую фигу, нависал над окнами класса, даря желанную тень. Но солнечные зайчики, рождавшиеся на рёбрах Телёнка, умудрялись заскакивать прямо на навощенный школьный пол и прыгать по книгам, по скамейкам, по любопытным носам его маленьких учеников: Иол вешал занавески, таскал из кладовки пропахшие полынью и пижмой ширмы, но так и не нашёл на них управу. Стук мелков о грифельные доски, неизменно громкий, в дни школьных испытаний становился прямо-таки оглушительным: закрываешь глаза, и кажется, что на Абадру обрушился невиданный град. А над столами плыл густой, сладкий запах манго: в пору урожая они стоили дешевле хлеба, и сумки мальчишек - да и самого горе-учителя - были доверху набиты гладкими, краснобокими плодами. И, конечно, лица самих учеников: то нарочито скучающие, то восхищённые изяществом решения задачи, а чаще всего - смешливые, проказливые. Такие живые. Иол закрывал глаза на их шалости: пусть перехватят глоток воздуха между церемониями и наставлениями. Но кое-чему, кажется, всё-таки сумел научить.
Явор напомнил Иолу его любимых учеников. Было среди них несколько переростков, ребят из глухих деревень, бог весть как добравшихся до Абадру, когда бабушкиных сказок стало недостаточно, чтобы объяснить мир. Диковатые, непоседливые, как головастики, с такими скудными знаниями, что впору за голову схватиться, - и всё же глаза их горели неподдельным огнём, и Иолу с ними было в сто крат интересней, чем с богатыми жреческими сынками, со скучающим видом рассматривающими свои ногти. Явор был похож на них - его увлекала жизнь, и он не боялся её познавать. Пусть на свой первобытный манер, и всё же... Всё же они подружатся.
Время проходило гораздо оживлённей теперь, когда их стало трое. Здешняя природа, казавшаяся скудной, давала им в меру всего, что необходимо: пищу, воду, мягкое ложе ночью и согревающий - да, Лиза готова была поклясться, что он тёплый! - ветер днём. Тучи толкались на небе, как наплодившиеся кролики, - а дождь всё не шёл и не шёл. Лизины волосы отяжелели от сырости и спустились мягкими локонами на плечи, а книги взбухли и распирали собственные обложки, но ни у кого из путешественников даже в горле не запершило, хотя спали они на голой земле. Болота будто задались целью поддерживать их существование - но Лиза была неблагодарным постояльцем. Места, казавшиеся зачарованными первой ночью, в свете прищурившихся звёзд, теперь утратили своё очарование, став источником постоянных забот.
Что бы ни затевало болото, развлекать гостей оно не собиралось, так что ребята придумывали, что могли. Наладили нехитрый походный быт и вместе полоскали рубахи, застиранные золой, - от холодной воды руки не то что покрывались мурашками, а "кожа к костям прилипала", как ворчала Лиза, растирая негнущиеся пальцы. Пекли из каштанов жёлтое, рассыпающееся на сковороде подобие лепёшек, хотя есть почти и не хотелось. На ночь жгли ароматные стебли аира, чтобы отпугнуть безвредных, но слишком уж назойливых мошек с пушистыми усиками. Однажды Явор принёс охапку травы вроде багульника, с цветами в белом ворсе тычинок, но Игг обклевала её до голых стебельков, а потом ночь напролёт вспыхивала, как подожжённое масло, заставив Лизу порядком помыкаться, а ребят - заходиться от смеха.
Иолу временами казалось, что он болтает больше своего попугая: Явора интересовало, над чем работал молодой учёный, а Лизу - как устроена Школа и как протекают дни её обитателей, и почти всё время он им что-нибудь объяснял.
- А женщины у вас там есть? - допытывалась дочь гончара.
- Где - там?
- В Школе. Ты никогда не упоминал ни одной.
- Ааа. Ну конечно, есть. Но учатся девочки с мальчиками раздельно, и живут тоже. С годами начинаешь считать это естественным порядком вещей. Так что я чаще вижу женское имя на обложке книги, чем живую женщину. Как ты могла заметить, вы меня немного смущаете, - Иол шутливо втянул голову в плечи.
- А отчего так?
- Традиция?.. Я слышал, как наставники обсуждают, что девочек и мальчиков следует учить по-разному. Не знаю, я преподавал всего ничего, но никаких особых трюков не использовал: люби свою науку, но не лги, что скучные вещи интересны. И помни, что перед тобой дети, которые многого не знают. Будь терпелив. Умей посмеяться... Доведись мне учить девчонку, я всё делал бы так же. О! - он встрепенулся, - Вот ты, тебе всё понятно, о чём я говорю?
- Конечно.
- А интересно?
- Ещё бы! - воскликнула Лиза, - Хотя надо признаться, для меня это такие диковины, что про них бы я прочла и самый сухой и нудный трактат.
- Ну вот, могла бы стать моей ученицей!
Лизе нравилась Иолова улыбка: мелкие белые зубы, как чищеные сосновые орешки, поблескивают на смуглом лице. Но она только покачала головой.
- Ты быстро б разочаровался, Иол. Наука для меня - пруд, откуда можно выудить забавные истории. Или вдохновляющие. Мне мало дела до самой воды. Вот мне интересно было, как устроены тритоны - и я в обнимку с Атласом ходила, но учить названия человечьих костей? Ууу, скука! Если тебе нужен кто-то, с кем не жалко знаниями делиться, это Анабель...
Она посмотрела на подругу и вздохнула: сейчас та мало походила на непоседливую, азартную и любознательную особу, которой она так восхищалась. Вот и молодого учёного было в этом никак не убедить. Маленькое обмякшее тельце - как будто его покинула вся воля до капельки. Анабель лежала, отвернувшись от них, и спала - или, как начала подозревать Лиза, притворялась, что спит.
Явор сразу догадался, что подруга не может простить себе поражение. Может быть, всё их путешествие стало для неё испытанием: они убегали от пиратов, потом - совершенно беспомощные - стояли в иссиня-чёрном кольце муравьиных жвал, от которых наверняка бы не отбились. Осквернённых духов леса тоже не могла отпугнуть ни ловкость, ни хватка. И даже теперь, когда дело дошло до настоящей драки, её умелое, отзывчивое, тренированное тело опять не помогло. Казалось, ничего на свете нельзя было решить грубой силой, железной волей и воинским умением, на которые она потратила столько времени. Анабель вышла из Кармина летящей походкой, с топориком, привычно оттягивавшим пояс, представляя себя - хоть ни за что бы не призналась! - юной воительницей, собравшейся в поход. Защитницей нежной подруги. Где теперь её надежды? И даже её топор? Застрял в плече полуживого чудовища и сгинул навсегда...
- Как ты это понял? - Лиза была озадачена и напугана объяснением Явора.
- Да по её лицу и понял, - Сын Ячменя развёл руками, - это так же очевидно, как то, что день сегодня пасмурный.
- Но я б никогда сюда не дошла без неё! Я не стану говорить за тебя, ты крепкий, но я-то домашний цыплёнок! Перепёлочка! Даже если б каким-то чудом выжила в той лодке, я б могла уже сто раз умереть от ядовитых ягод, дождя за шиворотом, камышовых кошек, которые по ночам урчат в темноте, на переправах через ущелья, где она всегда первая шла по мокрым брёвнам и протягивала верёвку. Пока тут искала то одну, то другую из наших вещей, поняла, что её сумка вдвое тяжелей моей - а она и словом не обмолвилась, тащила эту тяжесть. А кто говорил с торговцами, бродягами и погонщиками? Кто пёкся о каждой нашей монетке, как о последней? Ловил голубей, чтоб мы не стёрли зубы о сушёное мясо?... О небеса! Да я даже совсем не об этом: она моя опора, мне просто хорошо, когда она рядом.
- Я каждый раз ей говорю об этом, когда мне кажется, что она просыпается. Что она показала мне сотню уловок, научила различать сотню цветов и смеяться доброй сотне шуток, так что я сам себя не узнаю. Как будто она взяла моё сердце и прошлась по нему огромным молотком. Если бы она меня слышала!..
Лиза сжала его пальцы в своих белых ладошках.
- Я знаю, о чём ты говоришь. Анабель нужна нам больше, чем может себе представить. Я придумаю, как вернуть в неё её радость, даже если придётся впихивать её кулаками, как глиняный ком.
- Ну, малышка! Когда дело доходит до глины, я на тебя полагаюсь, - подмигнул Сын Ячменя.
Вечер был хорошим: от искренней беседы с плеч словно груз свалился, и теперь казалось, что всё наладится. Чтобы отблагодарить Иола за долгие рассказы, Лиза вспомнила несколько маминых рыбацких песен: раньше ей не хватало на них дыхания, но вот она с удивлением обнаружила, что долгие дни пешего пути укрепили и тело, и голос. Всё звучало как положено. Переливы были мягкими и серебристыми, как волосы русалок, вскрики - зловещими, как струйка воды, нашедшая в днище течь. Пришёптывания - скользкими и опасными, как нити невода. А всё вместе...всё вместе было пугающе чужеродным в этом краю, куда солёный запах моря долетел лишь раз - с дыханием белокожих разорителей. Девочка замолчала, вслушиваясь, словно пыталась поймать собственную допетую песню и понять, почему так. Но услышала только похвалу Иола.
- Ты могла бы сводить людей с дороги этими песнями! Они поворачивались бы и шли к океану, чтобы узнать на своей шкуре, громко ли кричат чайки и быстро ли настигает прилив. Что за голос!
Лиза смутилась, и её румяные щёки среди молочно-белых волос стали походить на розовую сердцевину пиона.
- Нет, что ты, это надо слушать на берегу, когда тебе на вышитые праздничные туфли море швыряет водоросли, а поодаль, может, даже раскинут шатёр. Что такое тёплая летняя ночь, когда можно заночевать под открытым небом, - это можно понять, только если по полгода дрожишь под одеялом. И звёздный ковёр над головой: наши звёзды совсем другие, мельче и боязливее: всё жмутся в кучки. Как будто боги отряхнули над небом пальцы, измазанные в свете...
