Лиза упала, попыталась отползти, цепляясь за пучки зелёных стеблей. Лучше погрузиться в трясину, - пронеслось у неё в голове, - чем достаться этим тварям. Но главарь разбойников настиг её в два широких шага, наклонился и пригвоздил её к влажной земле, уперев колено в живот.
Изо рта у гончаровой дочки с глухим сипом вырвался воздух, и она почувствовала, что кровь из его раны капает ей на грудь, расплываясь по рубашке тёплыми пятнами. Перед глазами покачивался торчащий в плече топор. Лиза содрогнулась от омерзения, но отвести взгляда от противника всё равно не могла. Глядя на спокойное лицо, она почувствовала, как у неё самой весь лоб покрыт капельками испарины, а подбородок дрожит, будто она силится разрыдаться, да не может. "Ну хоть под конец возьми себя в руки!" - разозлилась она. Но тут чужак сгрёб её кудряшки в кулак и склонился к ней близко-близко, так, что она почувствовала, как соприкоснулись их щёки: её, горящая, и его, холодная, невесть почему пахнущая морем. Лиза обмерла. И услышала, как разбойник глубоко вдохнул, втянул воздух, будто хотел распробовать его как следует. Её запах! Неужто он обнюхивает её?
Ещё несколько вдохов, и он, удовлетворённый, поднялся и прокричал что-то на неведомом ей резком, птичьем языке. Потом, даже не взглянув на неё, отвернулся, и пять теней растворились во мраке леса так же неслышно, как и появились.
Она перевела дыхание. Разве он не вернётся, не захочет отомстить за изрубленное тело и покалеченных товарищей?.. Но прислушалась - ничего, только лес распрямлялся, отряхивался, баюкал свои раны. Девочка хотела было вознести хвалу богам, но слова застряли в горле, настолько домашние, светлые её покровители казались неуместными и беспомощными в этот час. Лиза выбралась на дорогу, рухнула на колени между бездыханных товарищей и наконец заплакала, и в этих слезах мешались облегчение и стыд.
Привела её в чувство Игг, спорхнувшая с ветки и тяжело упавшая на плечо. Огнептица потёрлась маленькой тёплой головкой о Лизину шею, но девочка почувствовала в этом жесте не жалость, а ободрение. Спохватилась: не всё ещё потеряно! Кинулась к Анабель, вложила пальцы в безвольную ладонь: очень тихо, глубоко-глубоко внутри, но всё же трепетала жилка! Живая! Лиза вгляделась в посеревшее, запрокинутое лицо: ожидала увидеть гримасу страдания, но нет - только рот приоткрыт, как будто спит и удивляется нелепому сну. И всё же какое-то внутреннее, настойчивое чувство подсказывало, что следует спешить: как могла осторожно, шажок за шажком, Лиза оттащила подругу с дороги. Девичье тельце, ставшее в одночасье невесомым, легко скользило по траве.
Выбрав сухое местечко, Лиза перевернула подругу на здоровый бок и подсунула котомку под голову, пытаясь устроить поудобней. Вздохнула - вот таким тёплым комочком Анабель обвивалась вокруг жаровни у себя на чердаке в ненастные ночи, и с утра можно было охрипнуть, пока добудишься. Больше оттягивать было нельзя: придётся взглянуть на рану. Девочка растёрла пальцами виски, пытаясь унять тревогу, сжала губ и стала поднимать уже присыхающую от крови рубашку Анабель. Наконец, в неясном буроватом свете Лиза увидела рану. И облегчённо выдохнула. Отвратительные рваные края - как разломы в земле после долгой засухи, неуместные, страшные. Склизкие комки свернувшейся крови, острый, удушливый запах железа, от которого начинало сосать под ложечкой и отнимались ладони. Но всё же - не то, чего она так боялась, не то, из-за чего она до крови прокусила губу, отдирая рубашку! Она слыхала от старых солдат о том, как из глубоких ран вываливались сизые петли кишок, а человек, еще живой, хватал их руками и, восклицая "Какие горячие!", пытался вправить обратно. С этим ничего не поделать, если нет хорошего врачевателя или колдуна поблизости, - верная и мучительная смерть. Но Анабель повезло: зазубренное острие копья пропахало бок сильно, но неглубоко, и неровные края приоткрывали только красную плоть, которую понемногу начинала затягивать корка.
Лиза постаралась положить подругу так, чтобы края раны прижались друг к другу, и кое-как оттереть кровь. Порылась в сумке: нашлась только почти опустевшая склянка с настойкой оленьей травы, которую тащили ещё из Изума. Одна Владычица Перекрёстков ведает, что это за трава, но помогала не хуже привычного зверобоя, и они легкомысленно тратили её на мелкие ссадины, расковырянные занозы и сбитые мозоли - и вот осталось всего ничего! Как можно было быть такими бестолковыми!
- Знала бы где падать - соломки подстелила бы, - тут же одёрнула себя Лиза. Слова горечью осели во рту: знали бы - дождались каравана, и чествовали бы проводника, будь он даже распоследний мужлан! Но что теперь вздыхать. Она вытряхнула последние капли на тряпицу и примотала её покрепче к ране. Потом укрыла подругу своей курточкой, побоявшись, что от потери крови начнётся озноб. - Вот всё, что я могу сделать для тебя, милая.
Нехотя она покинула Анабель - стоило позаботиться и о Яворе. Тащить его было не в пример тяжелей, и Лиза делала это маленькими резкими толчками, и чтобы было не так страшно в тёмном лесу, наедине с молчащим, оцепеневшим человеком-деревом, разговаривала: то ли с ним, то ли с самой собой.
- Прости уж, что за тебя принялась за второго. Но я вообще представить не могу, как тебе помочь. Что он сделал с тобой? Какой яд тебя берёт, дружище? Ничего, сейчас доползём до Анабель. С ней всё будет хорошо, удар пришёлся мимо живота...много крови вылилось, скажешь? Ну ничего, она сильная, она может спать в снегу, питаться одним мёдом и хлебом, прыгать в реку с обрыва вниз головой, и всё равно ей хоть бы что...Правда же, Явор?
Она положила его рядом с подругой и попыталась отнять от лица закоченевшие руки. У висков, на щеках и до самых бровей всё было белым-бело от каких-то разводов. Лиза осторожно потрогала - твёрдая, шершавая корка. Верно, и есть тот яд... Но что-то эти разводы ей напоминали. Она осторожно облизнула пальцы - солоно! Вкусно. Лиза всегда любила соль: крупинки лакомства на блестящем, покатом бочке калача, белый иней на вяленой колбаске...но для Явора это простое лакомство и было ядом. Лиза собрала воду из всех трёх бурдючков, но получилось до обидного мало. Размочила и содрала кое-как корку: кожа под ней была багровой и морщинистой, как у страдающего бессонницей старика. И страшно было подумать, что там, за плотно зажмуренными веками, - сможет ли он увидеть её, очнувшись?.. Надо было найти здесь где-то хоть ручеёк, хоть горстку сухого мха и хвороста, вскипятить воду, дотянуть до утра - авось, проедет караван, и их спасут. Наверняка сказочные мудрецы из Абадру могли бы залечить её друзей лёгким движением пальцев - но оставить их здесь одних и пойти за подмогой было выше её сил.
Захватив бурдюки и маленький походный котелок, Лиза скользнула за деревья, в гущу волшебного леса. Только ветки сомкнулись за её спиной, прелесть этого места захватила её, закрутила, вытряхнула страх, усталость, отчаяние из сердца. С первого взгляда лес был диким, старым, обвитым и задушенным зелёными ожерельями лиан, забитым до бесчувственности упавшими деревьями, там и тут тянущими к небу щупальца-корни. Но Лиза чувствовала и неуловимую упорядоченность, как в лабиринте из детской книги, который кажется головоломным, а надо всего лишь поворачивать направо на всякой развилке. Каждое бревно, каждая кочка, лишайник, змейками взбирающийся по стволам, какие Лиза могла различить в тусклом свете Игг, были здесь на своём месте. Ветви плотно сплетались над головой, воздуху, застрявшему под ними, оставалось так мало места, что он походил на смятый и оплавленный комок синего стекла, и в его прохладной толще слабо мерцали огни светлячков.
Ещё красивей было поодаль, где их белые росчерки двоились в нескончаемом танце, то согласно стремясь куда-то, то прерывая полёт, чтобы приблизиться друг к другу и вновь оттолкнуться.
- Да это же отражение! - догадалась Лиза, - отражение на воде! Такое спокойное...
Она стала осторожно пробираться в ту сторону. Вода сразу забралась в сандалии, жадно зачмокала между пальцев ног, но земля по-прежнему держала крепко, и дочь гончара больше не волновалась: ветви сплетались в нежное макраме, а запах стоял сырой и сладковатый, как из печи, в которой папа, вернувшись с речной прогулки, пёк корни рогоза. Пустив зыбь по воде, снялась с места и улетела, шурша перьями, длинноногая цапля, издалека подал голос козодой.
Лиза подошла и склонилась над маленьким озерцом: из черноты проступило заострившееся личико, а потом померкло, заслонённое огненным шаром - отражением любопытной Игг. На свет сплылись бестолковые прозрачные рыбки - девочка могла сосчитать белые дуги их косточек, - и мельтешили, мешали, пока Лиза наполняла бурдюки. Вода была чистой и холодной: не иначе, где-то глубоко внизу бил ключ.
Девочка отряхивала потяжелевшую ношу от капель воды, когда услышала шорох. Сначала отпрянула - вдруг люди с копьями возвращаются? - вжалась в морщинистый ствол дерева, почувствовав, как намокает и прилипает к спине одежда. Но шорох повторился - неуклюжий, нетерпеливый, - и любопытство пересилило. Какой-то зверёк трепыхался в яме между корней, то ли запутавшись, то ли попавшись в ловушку: Лиза слышала, как он скребёт омертвевшие коряги, пытаясь избавиться от пут. Она наклонилась поближе - и вмиг отшатнулась: среди измочаленной травы сидела не желтоносая мышка и не птенец, а нечто, напоминающее мокрицу в локоть длиной, только с тяжёлыми, как орудие кузнеца, зазубренными клешнями. Девочка запоздало поняла, что едва сберегла свою любопытную голову, - одна из клешней взвилась вверх и сухо щёлкнула, отгоняя незваную гостью, и диковинное создание продолжило крутиться, словно пыталось догнать свой скребущий по коре хвост. Бронированное тело было присыпано землёй, как молотым перцем, а маленькие глаза, похожие на переспелые вишни, мерцали от гнева, но никакие усилия, казалось, не облегчали его мучений. К тому же что-то с этой тварью было не так: она как будто пузырилась, и каждый раз, когда огромная мокрица бросалась на корень, с брюха её сыпались мелкие полупрозрачные осколки. Линяет! - осенило Лизу, и тут же она поняла, где видела это существо прежде: в глубоком медном тазу в шатре Осанны томился его двоюродный братец. Ракоскорпион! Тот был покрупнее, но ошибки не было: широкий, неповоротливый, с зелёной спиной и палево-серым подбрюшьем, крохотные глазки на самом лбу - как две капли смолы, едва различишь.
Как же повезло наткнуться на него! Ведь Осанна держала это чудище за целебный панцирь. Говорила - стягивает любые раны, язвы, ожоги. Да только в лекарствах Лиза совсем не знала толка: это Анабель по наказу бабушки превращала травы в целебную пыль, ворсистую мякоть шиповника - в укрепляющий чай, а горчичный бисер - в припарки. И хоть бы раз Лизе заглянуть в под руку подруге! Но сожалеть было поздно, а попытаться всё же стоило. Она осторожно протянула руку, пытаясь стянуть с ракоскорпиона старую кожу, но тот совсем не был благодарен за помощь. Серая клешня опять клацнула в воздухе, и зверь попятился, пряча уязвимое тело в поредевших клоках болотной травы.
- Только не убегай! - взмолилась Лиза, отползая, - Делай всё, как тебе надо. Я подожду.
Она оставила котелок между кочек, откинулась, прислонившись к поваленному дереву, и стала ждать, вглядываясь в темноту, где странное существо переживало новое рождение - который уже раз в своей жизни.
Найти сухие ветки было тоже непросто, но Игг помогла развести огонь, и вода начала побулькивать понемногу. Лиза смотрела на горстку шелухи, которую подобрала, когда ракоскорпион уполз. Зелёные с розовым отливом скорлупки были гораздо тоньше, чем казались, и походили на осколки цветных бокалов, на турмалиновую крошку, а вовсе не на грозную броню. Теперь измельчить бы их как-нибудь...Лиза вспомнила огромную гранитную ступку Осанны - в такой, верно, можно было бы выкупать младенца, не то что снадобье истолочь. Но у нее не было ни ступки, ни пестика... Даже топор - и тот увяз в плече белолицего воина и пропал. Ну что же...Лиза запихнула щепоть шелухи в рот и принялась тщательно пережёвывать.
Она готовилась стойко преодолеть отвращение, но вкус оказался не таким уж противным. Он напомнил ей о мелких пресноводных креветках, которых в самую жару разводилось на пятачке, где речушка впадала в море, видимо-невидимо: можно было тазом ловить. Их зажаривали в масле до хруста - чудесное летнее лакомство. Конечно, ракоскорпиона никто не приправлял ни маслом, ни солью, усмехнулась Лиза, просто сладковатый вкус, чуть отдающий илом. Зато почти не исколола язык. Пережевав кусочки панциря, она выплюнула их в котелок, залила водой и стала ждать, пока побуреет и сварится снадобье.
Едва оно остыло, девочка густо намазала рану Анабель и лицо Явора - кто знает, вдруг и Сыну Ячменя поможет? Жутковато было прикасаться к настрадавшейся коже - покрасневшей, набухшей, полопавшейся, обнажившей переплетения сосудов. Лиза чувствовала, как каждый раз, когда она дотрагивалась до друзей подушечками пальцев, каждое её движение приносило им ещё больше боли. Но что было делать? Она зачерпывала тёмное месиво из котелка, пока не поймала отражения звёзд в донце. Села поодаль и стала грызть сухари, пытаясь перебить рыбный вкус во рту, да так и задремала. Иногда она вздрагивала, просыпаясь, и из последних сил приоткрывала глаза, и тогда ей чудилась тяжёлая звериная морда, склонившаяся над Анабель, - в полумраке золотились шерстинки на ушах и блестел влажный коричневый нос. А может, это ей только снилось.
Под утро Лизе всё чудилось, что Анабель заговаривает с ней, но каждый раз это оказывался то сон, то её собственное сонное, беспокойное бормотание. Поэтому она ничуть не удивилась, когда сырую рассветную тишину прорезал резкий, простуженный мужской голос, - тоже, наверное, привиделось. Но он звучал всё громче и настойчивей, и девочка стряхнула последние остатки дрёмы и прислушалась. Каково же было её удивление, когда голос показался ей знакомым!
- Проклятые невольники! Найду - шкурру сдерру! - повторял он так и эдак нараспев, причитая про потраченные золотые, штормы, порты.
Лиза огляделась. Ну конечно, вот и он: мелькает в ветвях, как разноцветный шарф, выпорхнувший из рук цыганки, зелёный, красный, лазурный! Непоседливая птица торговца предсказаниями, болтун и сквернослов. А вот и худенькая фигура его хозяина мелькает между деревьями: и с чего бы это ему идти налегке, только сияющий свежеошкуренный посох в руке да полупустая котомка?.. Но как же ей повезло! Она устремилась к давнему знакомцу, сияя от радости:
- Дядюшка Харракут!.. - и смущённо умолкла.
Потому что перед ней стоял не улыбчивый приятель, сморщенный, как шиповник зимой, старичок, а стройный, смуглый юноша в белых одеждах. Он посмотрел на неё строго, потому что так, кажется, и полагается жрецам и мудрецам в белом, но в глазах его так и прыгал шаловливый огонёк.
- Вы знаете моего отца? Но как...то есть... - тут попугай в очередной раз выругал прожорливых невольников, и юноша рассмеялся, - Ах, я понимаю! Его как услышишь, так ни с кем не спутаешь.
- Меня зовут Лиза, мы встречались с господином Хороккутом и вашей матушкой у меня на родине, в Кармине.
Изо рта у гончаровой дочки с глухим сипом вырвался воздух, и она почувствовала, что кровь из его раны капает ей на грудь, расплываясь по рубашке тёплыми пятнами. Перед глазами покачивался торчащий в плече топор. Лиза содрогнулась от омерзения, но отвести взгляда от противника всё равно не могла. Глядя на спокойное лицо, она почувствовала, как у неё самой весь лоб покрыт капельками испарины, а подбородок дрожит, будто она силится разрыдаться, да не может. "Ну хоть под конец возьми себя в руки!" - разозлилась она. Но тут чужак сгрёб её кудряшки в кулак и склонился к ней близко-близко, так, что она почувствовала, как соприкоснулись их щёки: её, горящая, и его, холодная, невесть почему пахнущая морем. Лиза обмерла. И услышала, как разбойник глубоко вдохнул, втянул воздух, будто хотел распробовать его как следует. Её запах! Неужто он обнюхивает её?
Ещё несколько вдохов, и он, удовлетворённый, поднялся и прокричал что-то на неведомом ей резком, птичьем языке. Потом, даже не взглянув на неё, отвернулся, и пять теней растворились во мраке леса так же неслышно, как и появились.
Она перевела дыхание. Разве он не вернётся, не захочет отомстить за изрубленное тело и покалеченных товарищей?.. Но прислушалась - ничего, только лес распрямлялся, отряхивался, баюкал свои раны. Девочка хотела было вознести хвалу богам, но слова застряли в горле, настолько домашние, светлые её покровители казались неуместными и беспомощными в этот час. Лиза выбралась на дорогу, рухнула на колени между бездыханных товарищей и наконец заплакала, и в этих слезах мешались облегчение и стыд.
Привела её в чувство Игг, спорхнувшая с ветки и тяжело упавшая на плечо. Огнептица потёрлась маленькой тёплой головкой о Лизину шею, но девочка почувствовала в этом жесте не жалость, а ободрение. Спохватилась: не всё ещё потеряно! Кинулась к Анабель, вложила пальцы в безвольную ладонь: очень тихо, глубоко-глубоко внутри, но всё же трепетала жилка! Живая! Лиза вгляделась в посеревшее, запрокинутое лицо: ожидала увидеть гримасу страдания, но нет - только рот приоткрыт, как будто спит и удивляется нелепому сну. И всё же какое-то внутреннее, настойчивое чувство подсказывало, что следует спешить: как могла осторожно, шажок за шажком, Лиза оттащила подругу с дороги. Девичье тельце, ставшее в одночасье невесомым, легко скользило по траве.
Выбрав сухое местечко, Лиза перевернула подругу на здоровый бок и подсунула котомку под голову, пытаясь устроить поудобней. Вздохнула - вот таким тёплым комочком Анабель обвивалась вокруг жаровни у себя на чердаке в ненастные ночи, и с утра можно было охрипнуть, пока добудишься. Больше оттягивать было нельзя: придётся взглянуть на рану. Девочка растёрла пальцами виски, пытаясь унять тревогу, сжала губ и стала поднимать уже присыхающую от крови рубашку Анабель. Наконец, в неясном буроватом свете Лиза увидела рану. И облегчённо выдохнула. Отвратительные рваные края - как разломы в земле после долгой засухи, неуместные, страшные. Склизкие комки свернувшейся крови, острый, удушливый запах железа, от которого начинало сосать под ложечкой и отнимались ладони. Но всё же - не то, чего она так боялась, не то, из-за чего она до крови прокусила губу, отдирая рубашку! Она слыхала от старых солдат о том, как из глубоких ран вываливались сизые петли кишок, а человек, еще живой, хватал их руками и, восклицая "Какие горячие!", пытался вправить обратно. С этим ничего не поделать, если нет хорошего врачевателя или колдуна поблизости, - верная и мучительная смерть. Но Анабель повезло: зазубренное острие копья пропахало бок сильно, но неглубоко, и неровные края приоткрывали только красную плоть, которую понемногу начинала затягивать корка.
Лиза постаралась положить подругу так, чтобы края раны прижались друг к другу, и кое-как оттереть кровь. Порылась в сумке: нашлась только почти опустевшая склянка с настойкой оленьей травы, которую тащили ещё из Изума. Одна Владычица Перекрёстков ведает, что это за трава, но помогала не хуже привычного зверобоя, и они легкомысленно тратили её на мелкие ссадины, расковырянные занозы и сбитые мозоли - и вот осталось всего ничего! Как можно было быть такими бестолковыми!
- Знала бы где падать - соломки подстелила бы, - тут же одёрнула себя Лиза. Слова горечью осели во рту: знали бы - дождались каравана, и чествовали бы проводника, будь он даже распоследний мужлан! Но что теперь вздыхать. Она вытряхнула последние капли на тряпицу и примотала её покрепче к ране. Потом укрыла подругу своей курточкой, побоявшись, что от потери крови начнётся озноб. - Вот всё, что я могу сделать для тебя, милая.
Нехотя она покинула Анабель - стоило позаботиться и о Яворе. Тащить его было не в пример тяжелей, и Лиза делала это маленькими резкими толчками, и чтобы было не так страшно в тёмном лесу, наедине с молчащим, оцепеневшим человеком-деревом, разговаривала: то ли с ним, то ли с самой собой.
- Прости уж, что за тебя принялась за второго. Но я вообще представить не могу, как тебе помочь. Что он сделал с тобой? Какой яд тебя берёт, дружище? Ничего, сейчас доползём до Анабель. С ней всё будет хорошо, удар пришёлся мимо живота...много крови вылилось, скажешь? Ну ничего, она сильная, она может спать в снегу, питаться одним мёдом и хлебом, прыгать в реку с обрыва вниз головой, и всё равно ей хоть бы что...Правда же, Явор?
Она положила его рядом с подругой и попыталась отнять от лица закоченевшие руки. У висков, на щеках и до самых бровей всё было белым-бело от каких-то разводов. Лиза осторожно потрогала - твёрдая, шершавая корка. Верно, и есть тот яд... Но что-то эти разводы ей напоминали. Она осторожно облизнула пальцы - солоно! Вкусно. Лиза всегда любила соль: крупинки лакомства на блестящем, покатом бочке калача, белый иней на вяленой колбаске...но для Явора это простое лакомство и было ядом. Лиза собрала воду из всех трёх бурдючков, но получилось до обидного мало. Размочила и содрала кое-как корку: кожа под ней была багровой и морщинистой, как у страдающего бессонницей старика. И страшно было подумать, что там, за плотно зажмуренными веками, - сможет ли он увидеть её, очнувшись?.. Надо было найти здесь где-то хоть ручеёк, хоть горстку сухого мха и хвороста, вскипятить воду, дотянуть до утра - авось, проедет караван, и их спасут. Наверняка сказочные мудрецы из Абадру могли бы залечить её друзей лёгким движением пальцев - но оставить их здесь одних и пойти за подмогой было выше её сил.
Захватив бурдюки и маленький походный котелок, Лиза скользнула за деревья, в гущу волшебного леса. Только ветки сомкнулись за её спиной, прелесть этого места захватила её, закрутила, вытряхнула страх, усталость, отчаяние из сердца. С первого взгляда лес был диким, старым, обвитым и задушенным зелёными ожерельями лиан, забитым до бесчувственности упавшими деревьями, там и тут тянущими к небу щупальца-корни. Но Лиза чувствовала и неуловимую упорядоченность, как в лабиринте из детской книги, который кажется головоломным, а надо всего лишь поворачивать направо на всякой развилке. Каждое бревно, каждая кочка, лишайник, змейками взбирающийся по стволам, какие Лиза могла различить в тусклом свете Игг, были здесь на своём месте. Ветви плотно сплетались над головой, воздуху, застрявшему под ними, оставалось так мало места, что он походил на смятый и оплавленный комок синего стекла, и в его прохладной толще слабо мерцали огни светлячков.
Ещё красивей было поодаль, где их белые росчерки двоились в нескончаемом танце, то согласно стремясь куда-то, то прерывая полёт, чтобы приблизиться друг к другу и вновь оттолкнуться.
- Да это же отражение! - догадалась Лиза, - отражение на воде! Такое спокойное...
Она стала осторожно пробираться в ту сторону. Вода сразу забралась в сандалии, жадно зачмокала между пальцев ног, но земля по-прежнему держала крепко, и дочь гончара больше не волновалась: ветви сплетались в нежное макраме, а запах стоял сырой и сладковатый, как из печи, в которой папа, вернувшись с речной прогулки, пёк корни рогоза. Пустив зыбь по воде, снялась с места и улетела, шурша перьями, длинноногая цапля, издалека подал голос козодой.
Лиза подошла и склонилась над маленьким озерцом: из черноты проступило заострившееся личико, а потом померкло, заслонённое огненным шаром - отражением любопытной Игг. На свет сплылись бестолковые прозрачные рыбки - девочка могла сосчитать белые дуги их косточек, - и мельтешили, мешали, пока Лиза наполняла бурдюки. Вода была чистой и холодной: не иначе, где-то глубоко внизу бил ключ.
Девочка отряхивала потяжелевшую ношу от капель воды, когда услышала шорох. Сначала отпрянула - вдруг люди с копьями возвращаются? - вжалась в морщинистый ствол дерева, почувствовав, как намокает и прилипает к спине одежда. Но шорох повторился - неуклюжий, нетерпеливый, - и любопытство пересилило. Какой-то зверёк трепыхался в яме между корней, то ли запутавшись, то ли попавшись в ловушку: Лиза слышала, как он скребёт омертвевшие коряги, пытаясь избавиться от пут. Она наклонилась поближе - и вмиг отшатнулась: среди измочаленной травы сидела не желтоносая мышка и не птенец, а нечто, напоминающее мокрицу в локоть длиной, только с тяжёлыми, как орудие кузнеца, зазубренными клешнями. Девочка запоздало поняла, что едва сберегла свою любопытную голову, - одна из клешней взвилась вверх и сухо щёлкнула, отгоняя незваную гостью, и диковинное создание продолжило крутиться, словно пыталось догнать свой скребущий по коре хвост. Бронированное тело было присыпано землёй, как молотым перцем, а маленькие глаза, похожие на переспелые вишни, мерцали от гнева, но никакие усилия, казалось, не облегчали его мучений. К тому же что-то с этой тварью было не так: она как будто пузырилась, и каждый раз, когда огромная мокрица бросалась на корень, с брюха её сыпались мелкие полупрозрачные осколки. Линяет! - осенило Лизу, и тут же она поняла, где видела это существо прежде: в глубоком медном тазу в шатре Осанны томился его двоюродный братец. Ракоскорпион! Тот был покрупнее, но ошибки не было: широкий, неповоротливый, с зелёной спиной и палево-серым подбрюшьем, крохотные глазки на самом лбу - как две капли смолы, едва различишь.
Как же повезло наткнуться на него! Ведь Осанна держала это чудище за целебный панцирь. Говорила - стягивает любые раны, язвы, ожоги. Да только в лекарствах Лиза совсем не знала толка: это Анабель по наказу бабушки превращала травы в целебную пыль, ворсистую мякоть шиповника - в укрепляющий чай, а горчичный бисер - в припарки. И хоть бы раз Лизе заглянуть в под руку подруге! Но сожалеть было поздно, а попытаться всё же стоило. Она осторожно протянула руку, пытаясь стянуть с ракоскорпиона старую кожу, но тот совсем не был благодарен за помощь. Серая клешня опять клацнула в воздухе, и зверь попятился, пряча уязвимое тело в поредевших клоках болотной травы.
- Только не убегай! - взмолилась Лиза, отползая, - Делай всё, как тебе надо. Я подожду.
Она оставила котелок между кочек, откинулась, прислонившись к поваленному дереву, и стала ждать, вглядываясь в темноту, где странное существо переживало новое рождение - который уже раз в своей жизни.
Найти сухие ветки было тоже непросто, но Игг помогла развести огонь, и вода начала побулькивать понемногу. Лиза смотрела на горстку шелухи, которую подобрала, когда ракоскорпион уполз. Зелёные с розовым отливом скорлупки были гораздо тоньше, чем казались, и походили на осколки цветных бокалов, на турмалиновую крошку, а вовсе не на грозную броню. Теперь измельчить бы их как-нибудь...Лиза вспомнила огромную гранитную ступку Осанны - в такой, верно, можно было бы выкупать младенца, не то что снадобье истолочь. Но у нее не было ни ступки, ни пестика... Даже топор - и тот увяз в плече белолицего воина и пропал. Ну что же...Лиза запихнула щепоть шелухи в рот и принялась тщательно пережёвывать.
Она готовилась стойко преодолеть отвращение, но вкус оказался не таким уж противным. Он напомнил ей о мелких пресноводных креветках, которых в самую жару разводилось на пятачке, где речушка впадала в море, видимо-невидимо: можно было тазом ловить. Их зажаривали в масле до хруста - чудесное летнее лакомство. Конечно, ракоскорпиона никто не приправлял ни маслом, ни солью, усмехнулась Лиза, просто сладковатый вкус, чуть отдающий илом. Зато почти не исколола язык. Пережевав кусочки панциря, она выплюнула их в котелок, залила водой и стала ждать, пока побуреет и сварится снадобье.
Едва оно остыло, девочка густо намазала рану Анабель и лицо Явора - кто знает, вдруг и Сыну Ячменя поможет? Жутковато было прикасаться к настрадавшейся коже - покрасневшей, набухшей, полопавшейся, обнажившей переплетения сосудов. Лиза чувствовала, как каждый раз, когда она дотрагивалась до друзей подушечками пальцев, каждое её движение приносило им ещё больше боли. Но что было делать? Она зачерпывала тёмное месиво из котелка, пока не поймала отражения звёзд в донце. Села поодаль и стала грызть сухари, пытаясь перебить рыбный вкус во рту, да так и задремала. Иногда она вздрагивала, просыпаясь, и из последних сил приоткрывала глаза, и тогда ей чудилась тяжёлая звериная морда, склонившаяся над Анабель, - в полумраке золотились шерстинки на ушах и блестел влажный коричневый нос. А может, это ей только снилось.
Под утро Лизе всё чудилось, что Анабель заговаривает с ней, но каждый раз это оказывался то сон, то её собственное сонное, беспокойное бормотание. Поэтому она ничуть не удивилась, когда сырую рассветную тишину прорезал резкий, простуженный мужской голос, - тоже, наверное, привиделось. Но он звучал всё громче и настойчивей, и девочка стряхнула последние остатки дрёмы и прислушалась. Каково же было её удивление, когда голос показался ей знакомым!
- Проклятые невольники! Найду - шкурру сдерру! - повторял он так и эдак нараспев, причитая про потраченные золотые, штормы, порты.
Лиза огляделась. Ну конечно, вот и он: мелькает в ветвях, как разноцветный шарф, выпорхнувший из рук цыганки, зелёный, красный, лазурный! Непоседливая птица торговца предсказаниями, болтун и сквернослов. А вот и худенькая фигура его хозяина мелькает между деревьями: и с чего бы это ему идти налегке, только сияющий свежеошкуренный посох в руке да полупустая котомка?.. Но как же ей повезло! Она устремилась к давнему знакомцу, сияя от радости:
- Дядюшка Харракут!.. - и смущённо умолкла.
Потому что перед ней стоял не улыбчивый приятель, сморщенный, как шиповник зимой, старичок, а стройный, смуглый юноша в белых одеждах. Он посмотрел на неё строго, потому что так, кажется, и полагается жрецам и мудрецам в белом, но в глазах его так и прыгал шаловливый огонёк.
- Вы знаете моего отца? Но как...то есть... - тут попугай в очередной раз выругал прожорливых невольников, и юноша рассмеялся, - Ах, я понимаю! Его как услышишь, так ни с кем не спутаешь.
- Меня зовут Лиза, мы встречались с господином Хороккутом и вашей матушкой у меня на родине, в Кармине.
