Наконец, они двинулись: выступая по залу, вдруг раздавшемуся вширь, одним танцорам видимой прихотливо изгибавшейся тропой. Точь-в-точь как давешние муравьи, - подумал Явор. А больше он ни о чём не успел подумать. Танцевать было не слишком сложно: знай себе повторяй движения идущего впереди, выдыхай «Хха!» на каждом высоком прыжке так сильно, чтоб грудь к хребту прилипла, а на то, чтоб бояться, уже не останется времени.
Анабель жадно следила за другом: чуть резкий и угловатый, и, может, маловато чувственности в его движениях – кажется, здесь, в Яхонтовом царстве, ценят страсть, и вызов, и игру. Но он гнулся, и вился, и припадал к земле, и тянулся вверх, как молодая лоза, а то ещё замирал, ожидая следующего движения впереди идущего, сплетённый, как еловые корни в каменистой почве, с безмятежной улыбкой, а то ещё в каждой точке, в каждом движении сохранял равновесие так легко и прочно, что, казалось, сойдёт сейчас лавина – а он даже не покачнётся. Воздух стал густой, тяжёлый, ароматный, такой, что голова кружилась – ни малейшего сквознячка не просачивалось сквозь ставни, - свечи и лампы подмигивали от слаженного топота ног, кольца молочно-белого дыма поднимались к потолку, расползаясь на лоскуты, и выныривающие из-за них танцоры казались богами, сходящими на землю. О, Анабель, конечно, завидовала. Она завидовала танцорам, как завидовала ласке, резвящейся среди камней, и проворным паучкам, и рыбам, оставляющим лишь рябь на воде, потому что дни, когда она то и дело спотыкалась, падала, а вещи вываливались из рук, были так недавно, и ей всё ещё приходилось день ото дня быть строгим пастырем своему телу. И лёгкость, с которой Явор кружился и прыгал, была из тех, что ей не дано ощутить. Но всё равно – как это было красиво!
- Ах, змей! Пожалуй, я совершила выгодную сделку! За такое не жалко и музыкантов послушать… – прошептала она, склонившись к Лизе, но та, словно и не услышала. Дочь гончара вдыхала и выдыхала в так музыке, закусив губу, вздрагивая от ударов босых пяток о деревянный пол, и глаза её блестели. Как она сама хотела бы вскочить и завертеться волчком! Но обе подруги знали, что на это ей решимости не хватит.
Допела осипшая свирель, и танец кончился, оставив после себя гроздь раскатившихся ягод – смуглых танцоров, попадавших, где стояли, и ловящих ртом воздух. И бледного Явора, с рассеянной улыбкой замершего посреди зала. Зрители уставились на него, и Анабель видела, как они поёживались. Значит, по спине пробежал холодок: уж не лесного духа ли они приютили под крышей, надёжно запершись вместе с ним?.. Но тут Сын Ячменя повернулся к тётушке.
- Сделай милость, госпожа, налей кружку воды, и побольше! – и все облегчённо вздохнули! Человек, человек! И, ничуть не обиженные мастерством чужеземца, кинулись наперебой его поздравлять.
- Ну, не знаю, что ты ожидаешь от этих трюкачей, - бубнила Анабель, но слово своё держала: шла сквозь собравшуюся на крошечной площади толпу, юркая, как масляная капля. Здесь подлезет под локоть, там протиснется бочком, и тут же протащит за собой Лизу, а она уж – Явора. Только зеваки успевали удивлённо сморгнуть, увидев эту странную компанию: жёлтые глаза с прищуром, следом – разноцветные сандалии и белое облачко волос, и напоследок - застывшую, словно на дереве вырезанную, извиняющуюся ухмылку, как они уже исчезали из виду.
А что поделать, на каждый пятачок изумской площади, которую в другом городе назвали б в лучшем случае перекрёстком, имелась дюжина желающих, редкие счастливчики высовывались из соседних окон, а детишки, пища от восторга, перевешивались через бортики крыш и притворялись, что не слышат, как родители сетуют на потоптанные огороды. Девочек наверняка бы смяли да прижали к неошкуренным столбам помоста, если бы не Явор, шедший позади них: совершенно того не замечая, люди обходили его, как обходили бы каштан, вздумавший вдруг вырасти на площади. Анабель, умудрённая тренировками, знала, отчего это: глаза их видели светлокожего паренька, а тело – что-то твёрдое, вековечное, уходящее корнями в землю. Она сама чувствовала это каждым волоском, каждой складочкой кожи, стоило ей зажмуриться: так, бывало, она плясала на вырубке среди деревьев, и на каждое её движение они отзывались низким, сладким гудением сока в зелёных жилах.
Они ещё не добрались до первых рядов, запутавшись в густой бахроме роскошных праздничных накидок и бисерных сетках на волосах здешних красавиц, а нестройное бряцание настраиваемых инструментов прекратилось, и с помоста полилась нежная мелодия. Голос арфы крепчал, а потом вдруг замирал до еле слышного шёпота, как шорох моря, лижущего песок, и настойчиво просила о чём-то лютня, и смеялись в ответ бубенцы. Нет, это была не игривая музыка Хунти! Это…
- О Пряхи, как так! Это же одна из песенок моей мамы! – дёрнулась Лиза, узнав мелодию: только здесь, в руках умелых музыкантов, простая рыбацкая мелодия была глубже, гуще и слаще, тянулась, как сахарная нить, и была уже вовсе не такой простой. А может, и не рыбацкой: разве обязательно пропахнуть рыбой, чтобы выучиться долгому ожиданию да предсказанию переменчивой погоды? Разве не каждая жизнь такова: на самой кромке бездонного моря, и того и гляди ухнешь с головой?..
И тут она подняла глаза и увидела женщину, в чьих руках порхал, как птичка в силках, бубен. О, это и впрямь было как вбежать, разогнавшись, в ледяную воду: перехватило дыхание и даже зубы заломило, так прекрасна она была. Высокая – верно, на голову выше Явора, - и стройная, как веретено, от гордо задранного подбородка до острых носов бархатных туфелек, укрытая плащом смоляных волос. Лиза с трудом заставила себя перевести взгляд на длинное, мягкое платье цвета полуночи: стоило только отвлечься, стоило певице покачнуться или переступить с ноги на ногу, оно становилось бескрайним небом, становилось струящейся водой, становилось перьями в крыльях воронов, как будто в её силах было обернуться в ночь, как в широкий плащ. А в волосах её, словно подтверждая Лизину догадку, распускались ночные прелестницы, фиалки, все в холодных брызгах росы.
Зазвенела, захлёбываясь от восторга, лютня, женщина закружилась, воздев руки, и свет, отразившись от бубна, разбился на сотню крохотных сияющих осколков, заставивших зрителей ослепнуть. А потом она запела, и Лиза подумала: слава богам за эту назойливую, саднящую резь в глазах, потому что услышь она этот голос в благодушном настроении – сердце не выдержало бы такой красоты. Это был сочащийся мёд, это был ветер над благоуханными полями клевера, это был вечерний свет, обволакивающий резные шпили башен, это было жёлтое масло, тающее на горячей горбушке хлеба, в нём был и безмятежный покой, и бег без оглядки, он взмывал и падал, он шептал, заискивал, ласкал и приказывал.
Лиза даже не поняла, те ли были старые слова у песни или другие. Её мама, Груша, пела так, словно каждое слово исходило из её треснувшего сердца. Но этой женщине было безразлично, о чём петь: песня была лишь неприметной канвой для золотых нитей её голоса. Лиза шарила у себя внутри в поисках привычной тоски, нежности и надежды, которые рождались каждый раз, когда она была в настроении сесть и послушать маму, но какой там!.. Она чувствовала только восторг, от которого перехватывает дыхание: так смотришь на только что народившуюся луну и боишься поверить. Что за странная женщина и что за странное пение!..
Дочь горшечника не поняла, когда спало оцепенение: на второй песне, или пятой, или седьмой. Музыканты заиграли медленную, тягучую мелодию, арфист затянул знакомую с детства песнь о Лансе, приручившем Каменного Вепря, и высокая женщина скользнула в тень шатра. Оставшись без её чарующего пения, Лиза приходила в себя, будто медленно выныривала из воды. Потом повернулась к подруге поделиться восхищением – и кто бы мог подумать, что можно забыть о человеке, крепко сжимая его руку! – но тут слова застряли у неё в горле. Ох, она глядела на то же лицо: тонкий прямой нос, острые уголки губ, два чёрных росчерка – брови вразлёт, от которых Анабель порою казалась изумлённой и надменной одновременно.
- О, добрые девы… - простонала Лиза, вдруг поняв, с кем замысловатыми стежками свели их затейницы Пряхи, и на всякий случай отпустила руку подруги – наверняка захочет уйти.
- Ничего, - улыбнулась Анабель краешком губ, - вероятно, это был мой злой рок, раз уж он догнал меня и здесь.
- Пошли-ка в гостиницу! Нам ещё надо заштопать одежду и поломать голову над картой…
- Уйдём на половине представления? Неужто она так плохо поёт? – это была самая тёплая изо всех усмешек Анабель, и Лиза ответила, даже не задумываясь.
- Нет, она поёт, как горы растут из-под земли!
Тут и Явор заметил, что к чему, удивлённо протянул «вот как», веря и не веря своим глазам. Но всё же он склонялся к тому, чтобы поверить, потому что сквозь шум толпы и шорох одежды он слышал, как всё быстрее и быстрее стучит, запинаясь, сердце Анабель.
Анабель думала об этом сотню раз и всю сотню раз решала, что повернётся и уйдёт, но сегодня к ней пришла мысль, что она не такая уж трусиха. Она была солдатом, пусть недолго, моряком, пусть чуть не умерла, ведьмой, пусть бесталанной, и лесорубом – и построила дом! Она преодолевала силу заклятия, сражалась с огненной птицей и читала стихи самому Змею. Да пальцев рук не хватит, чтобы всё перечесть! И с чего бы ей теперь бояться женщины, сбежавшей из дому?.. А вместе со страхом ушло и что-то ещё, отчего Анабель напоминала себе выпотрошенный да так и брошенный нараспашку сундук. Как будто вынули что-то, поддерживавшее её изнутри, что-то, что казалось неотъемлемой частью её сущности. Ан нет, взяли и вынули…она почувствовала себя такой лёгкой и звонкой, что невольно опустила глаза, желая удостовериться, что ещё не стала полупрозрачной.
Что же это было - вынутое? Обида? Гнев? Ревность? Вдруг Анабель наткнулась на объяснение, тотчас занудевшее, как больной зуб. Простое, но такое стыдное, что она поникла от разочарования в себе. О, это была зависть! Пока свободные люди ходили по свету с дудой в кармане, выбирали место для ночлега наобум, смотрели, как меняют цвет деревья по осени, и пели хором, она была вынуждена просиживать часы на званых обедах за рыбным желе или, скорчившись под грудой одеял, затыкать уши, пытаясь спрятаться от проникавших в щели каменного дома сквозняков, мокрых и холодных, как змеиный язык, и отголосков сплетен, - в обоих случаях безуспешно. И мать, увидев манящий огонёк другой жизни, подобрала юбки и припустила за ним безо всяких сомнений. Неудивительно! Но почему этого же не перепало ей, Анабель? Чем она была хуже? Эти мысли прочными, просмоленными верёвками заплели девочке голову. Но теперь…теперь она была солдатом, моряком, ведьмой и лесорубом – и, чёрт возьми, она столько раз сама выбирала место для ночлега! Она стояла перед матерью с Игг, пылающим самородком, на плече, и ни чуточки не казалась себе обделённой. Предмета зависти больше не существовало, так что же она должна была чувствовать?
Обида никуда не делась – но обида легковесна и похожа на мятое тряпьё, ею не забьёшь, не заполнишь образовавшуюся пустоту. К тому же обида – это, вероятно, что-то вроде семейного порока у них в роду. Вайль был обижен на свою чудаковатую мамашу, но сильная и беспечная Алиса – та, к слову, никогда не поминала своих стариков, никак тоже сбежала от них однажды к своим зельям да заговорам, ведь кто прочит дочери ведьмину судьбу? – пришлась крепко по душе Анабель, так что и её собственная непутёвая мать, верно, не так уж плоха…Вот и Лиза смотрит на неё, глотая воздух ртом, как рыба! Что же делать-то?... Плевать обидчице в лицо ей уже совершенно не хотелось, но сказать ласковое слово тоже не повернётся язык. Ах, а ещё эти фиалки в её волосах, на которые Анабель засматривалась ещё крошкой: столько лет прошло, и не оббилась, не потускнела пурпурная эмаль…
После двух или трёх баллад передохнувшая певица вернулась на помост: её голос закапал тихонько, как водяные часы, чтобы понемногу набрать мощь прибоя. Лиза старалась не очаровываться в этот раз: всё-таки нехорошо она обошлась с Анабель! Если б только догадалась, что дочке будет так горько…Нет, безнадёжно. Лиза вздохнула. Это всё равно что Луна бы спустилась с небес и завела земного дитятю: что ж, разве можно было бы требовать, чтобы она осталась нянчиться с ним? И она позволила себе снова потеряться в волнах её медового голоса, в сиянии её глаз, бледно-голубых и холодных, как битое стекло, в изгибах белых, как молоко, запястий.
Весёлые песни сменялись грустными, рыбацкие – героическими, а прекрасная госпожа так ни разу и не дала понять, что заметила свою дочь. Только дарила скупые улыбки - да что там, лишь бутоны улыбок! - тем, кто, поддевая друг друга загорелыми локтями, подавался к сцене на каждой передышке, ждал, как рыбак ждёт серебристую спинку, промелькнувшую в глубине. Но когда всё закончилось, прозвенели монеты, щедрыми горстями посыпались на помост так, что у музыкантов захрустело под башмаками, и арфа, цеплявшаяся порванными струнами за кружевные манжеты хозяина, была упрятана в чехол, а вежливые изумцы, почувствовав, что их усталым гостям пора отдохнуть, разбрелись по домам, она спустилась к ним, свежая и хрупкая, как ночной цветок.
Лиза ждала было расспросов и других скучных, но обязательных слов, когда сталкиваешься с матерью нос к носу в том месте, где тебе быть не велено, но женщина-луна склонилась над дочкой, провела тонкими пальцами по кое-как обрезанным прядям и сказала:
- О, тебе очень идёт.
- А где же дудочник? – невпопад хрипло спросила Анабель.
- Да он женился в прошлом году на дочке картографа – как раз как мы вернулись из Старого Королевства. Богатое приданое в обмен на рассказы о всех тех местах, в которых мы побывали, я полагаю, - она рассмеялась так, что даже смахнула с ресниц слезинку, - ведь немногие отваживаются теперь отправиться туда. Что за свадьба была, гуляли три дня.
С помоста раздался одобрительный гул музыкантов. Лиза вспомнила, что, кажется, с дудочником-то она и сбежала, но теперь, похоже, нисколько не грустит от его измены. А вот Анабель посерела от стыда: рассталась с ним легко, как с надоевшей вещью. Точно, как с отцом.
- О, малышка! – Мать читала её мысли, - Он же был только поводом, хотя я очень ему благодарна.
- И отец был только поводом… - утвердительно продолжила Анабель.
- Слишком уж много нам, благородным барышням, дают читать любовных романов, - она снова рассмеялась, как будто попадали на пол стеклянные бусины, - я старалась, чтобы они тебе не попадали в руки!
- Если уж и правда хотела воспитать меня по-другому, что ж не взяла с собой?
- Хмм, - она склонила голову на бок с участливой и нежной улыбкой, но тонкий росчерк вскинутых бровей всё равно, таил какую-то насмешку, и тут Лиза поняла, отчего подруге так сложно любить свою мать, - так ты обижаешься. Не надо, малышка! Я могу сколько угодно петь о дорожной пыли теперь, когда поела с золотого блюда, но, поверь мне, бродяжка по рождению никогда ничего такого не споёт… А у моего ребёнка должен был быть выбор.
Анабель стояла, сжав губы,
