Лиза завистливо вздохнула: засевают рис, и это осенью-то! Два урожая в год! Она невольно вспомнила маму, песни которой становились такими заунывными зимой, - как бы ей это понравилось!
Пока самые нерасторопные только распахивали вязкую, жирную грязь, другие уже втыкали в неё зелёные стрелки молодых побегов – по одному, голыми руками, пятясь после каждого, будто кланяясь. Оранжевые платья женщин, яркие, как нутро треснувшей от спелости дыни, и до того нарядные, что Лиза сразу поняла – так здесь славят Ячменного Человека, - были подоткнуты, волосы собраны в два тяжёлых пучка за ушами. Ну а мужчины были в ослепительно белом, и когда они, высоко задирая ноги, выбирались передохнуть на дамбу, сквозь грязь на щиколотках и запястьях блестело самое настоящее бледное, холодное, как улыбка пирата, жёлтое золото.
Как ни странно, на путников никто толком не обратил внимания – люди оборачивались, словно чтобы убедиться, что их помощь не требуется, и возвращались к своим делам. Может статься, солнце так усердно сушило, дубило и чернило их, что жители Хунти уже принимают их за своих?.. Нет, Лиза посмотрела на белого, как лыко, Явора и покачала головой. Легче поверить в поразительную тактичность южных жителей – она слышала, как одни отзывались о ней с восторгом, другие, дельцы и посредники, вроде Германа, - с пренебрежением: мол, замкнутые слишком, каши с такими не сваришь. Но им, незваным чужеземцам, она явно была на руку.
Шаловливая дорога петляла, крутилась, двоилась, огибая старые деревья, но легко и бережно, как простенькая бойкая мелодия, несла и несла путников вперёд, пока не вынесла к речной долине. Ребята остановились ненадолго перевести дух: такое славное было ощущение открытого пространства, чистого неба вокруг, и долина была – точь-в-точь синий шлейф королевы гоблинов, подхваченный сотнями зелёных рук.
Вся узкая полоса плодородной земли – редкое для Хунти богатство и благословение – была залита водой и перехвачена там и сям тонкими поясками невысоких дамб. Полоща в тёплой воде отвислое брюхо, синие буйволы широко раздували ноздри, отмахивались хвостами от прыгучих птичек и загорелых мальчишек, вертящихся вокруг плугов. Лиза завистливо вздохнула: засевают рис, и это осенью-то! Два урожая в год! Она невольно вспомнила маму, песни которой становились такими заунывными зимой, - как бы ей это понравилось!
Пока самые нерасторопные только распахивали вязкую, жирную грязь, другие уже втыкали в неё зелёные стрелки молодых побегов – по одному, голыми руками, пятясь после каждого, будто кланяясь. Оранжевые платья женщин, яркие, как нутро треснувшей от спелости дыни, и до того нарядные, что Лиза сразу поняла – так здесь славят Ячменного Человека, - были подоткнуты, волосы собраны в два тяжёлых пучка за ушами. Ну а мужчины были в ослепительно белом, и когда они, высоко задирая ноги, выбирались передохнуть на дамбу, сквозь грязь на щиколотках и запястьях блестело самое настоящее бледное, холодное, как улыбка пирата, жёлтое золото.
Как ни странно, на путников никто толком не обратил внимания – люди оборачивались, словно чтобы убедиться, что их помощь не требуется, и возвращались к своим делам. Может статься, солнце так усердно сушило, дубило и чернило их, что жители Хунти уже принимают их за своих?.. Нет, Лиза посмотрела на белого, как лыко, Явора и покачала головой. Легче поверить в поразительную тактичность южных жителей – она слышала, как одни отзывались о ней с восторгом, другие, дельцы и посредники, вроде Германа, - с пренебрежением: мол, замкнутые слишком, каши с такими не сваришь. Но им, незваным чужеземцам, она явно была на руку.
К счастью, когда они прошагали уже изрядно и начали неуверенно прикидывать, где же они всё-таки оказались, нашлась и любопытная душа, окликнувшая их. Это был смуглый дедуля с густой шапкой волос и морщинами такими глубокими, что они походили на трещины в стенах старых храмов, куда молящиеся засовывают записочки. Впрочем, выходило, что он был не так уж стар, потому что всё время шутливо жаловался на своих молодых сыновей:
- Только было обрадовался: какие помощнички подросли, косая сажень в плечах! А у них, подросших, одно на уме: весь тростник на реке повыдирали, на свирели извели. За девицами бродят, наигрывают да бровями эдак поводят – без смеху не взглянешь! А ты, значит, старый Ашдам, теперь обедай в одиночестве. Может, разделите трапезу со мною, путники?
В его ладно сшитом кожаном мешочке оказались толстые, ноздреватые, прямо-таки истекающие маслом лепёшки. Запах незнакомых специй щекотал нос, но так или иначе, а они были гораздо вкусней жилистых ящериц, и Лиза с Анабель вознесли старому крестьянину горячую и искреннюю хвалу. Что же до Явора, он удовлетворился речной водой, признав её тонкий, жасминовый рисовый привкус и, сам того не зная, польстил Ашдаму: ведь многочисленные реки земель Хунти – предмет гордости и вечных препирательств с соседями.
- Вы представьте, они осмеливаются хвалиться торфяным духом своей речонки! – так отозвался он о тех, то жил к югу. - А я говорю, похвалитесь ещё тощими коровами и кислым виноградом!
А когда Лиза, сдерживая смех, спросила, как обстоят дела у соседей с севера, дедок только рукой махнул.
- Ту воду, доча, даже рыбы пить отказываются!
Они поболтали о том, о сём, причём старый Ашдам, на вид простоватый и, казалось, разбирающийся только в ослах, волах и земледельческих приметах, так искусно вёл беседу, что ни разу ни словечком не обмолвился о том, откуда собеседники его родом, куда держат путь и каковы их цели. А когда те рассказали о поспешном бегстве с корабля, только сочувственно поцыкал зубом и завернул многострадальным путешественникам остаток лепёшек в провощенную бумагу.
Вдоволь напившись и свесив ноги с дамбы, Явор поигрывал железным шариком, в котором что-то мелко шуршало – с таким звуком лопается на языке, пощипывая, вода из горных ключей. Ашдам потянулся к шарику, и в глазах его заиграло удивление:
- Экую вы штуковину нашли! Почистить песочком – и будет как новая, можно к делу приспосабливать!
- К делу? Так значит, вы знаете, что это? – теперь настал черёд Явора удивляться.
- А как же не знать! Глядите, внутри – гранатовые зёрнышки!
Друзья засомневались было – куда в такую кроху гранатовых зёрен напихаешь! Да и не звенели б они так. Но Ашдам неуловимым движением сжал, повернул, встряхнул, - и шарик распался. Теперь лежал на его ладони двумя скорлупками-половинками, одна из которых была полна мелких тёмно-бордовых камушков. Анабель вспомнила, что такие здесь и называют подземным гранатом, и кивнула, признавая правоту старика.
- С таким у нас в старину на лесных духов охотились. Привяжешь погремушку эту к стреле, - он сковырнул слой ржавчины и показал на две маленькие дырочки – как раз продеть нитку, - и если стрелу глубоко засадишь, то дело сделано, - для духа этот звон что соль для слизняка. Только люди-то сейчас пугливые пошли, они и утку подбить боятся, не то что духа. Я теперь погремушку гранатовую в лесу под корягой чаще вижу, чем в чьём-нибудь колчане.
- Тогда, может, - набралась смелости Лиза, - вы и про это знаете?
Она протянула красивый орешек, полученный от муравьёв.
- И где ты его взяла, девонька! Как же не знать! Ты, случаем, не дочка кузнеца?
- Нет, - ответила Лиза, внутренне холодея. Земли Хунти – совсем не то место, где ей хотелось бы рассказывать о любимом отце-гончаре.
- Тогда тебе придётся повозиться, потому что, как говорится, расколоть такие могут только молот с наковальней! Мы называли такие орехи киндаль, и на что уж они гладкие, и белые, и сладкие, и жирные по сравнению с обычными. Но они уж и в дедово время были редки, а сейчас юнцы и слова-то такого не знают. Еле-еле встретишь чахлое деревце, и то не плодоносит. А когда-то, говорят, целые ореховые рощи здесь были, пока всё не заплела проклятая горькая дыня!
Лиза оглядела зелёную стену леса и теперь только рассмотрела кругом резные листья-лапы, по-хозяйски обхватившие стволы деревьев. С таким сладострастием грабитель прижимает к себе помятую в пылу драки добычу, а выжившие из ума нимфы заболотившихся лесов – забредших к ним детей. Но какие же они были красивые! Ажурные, тяжёлые, густо-зелёные, они казались прихотливой резьбой по воску, молчаливой песней мастера-свечника! Кое-где в просветах висели, оттягивая ветви, вызревали пупырчатые, как жабья кожа, плоды. Гончарка переглянулась с товарищами: сомнений не оставалось, вот куда занесла их судьба, в сказочный и печальный Изум!
Пожелав Ашдаму обильного урожая и поблагодарив за угощение и науку, путешественники двинулись дальше. Анабель жевала мягкие кисловатые лепёшки, пока не перепачкала руки по локоть в золотистом топлёном масле, а потом отмывалась, воровато озираясь, в чьём-то ухоженном рисовом поле – но, к чести её надо сказать, не примяла и травинки. Явор свистел особым тоненьким свистом, где-то на границе между тем, что ещё ловит человеческое ухо, и тем, что уже не слышит, и навстречу ему выбегали и останавливались, поводя носом, водяные крысы и мелкие рыжие белки с полосатыми спинками. Но дочь гончара шла, погрузившись в свои мысли и подбрасывая в ладони нагревшийся на солнце орешек. Что бы это значило? Что хочет от них книга? Стоит ли положиться на плотные рисовые странички, на чернильную вязь, чтобы они довели её до самого Глиняного Господина, или это просто совпадение?..
Изум оказался похож на огромную тенистую беседку: дома жались друг к другу боками, прихотливо извиваясь в зависимости от того, как соседу вздумалось надстраивать этажи. Бог весть что было тому причиной: может, здешние жители боялись потеряться в дынных джунглях, но если кому-то требовался дом пошире, он не перебирался на новое место, а достраивал причудливые балкончики и лишние комнатки на подпорках. А то ещё, дабы сберечь место внутри, вместо лестницы вбивал в наружную стену колышки, и все от мала до велика сновали по ним с завидной ловкостью.
Иные дома были крыты одной крышей или опоясывал их общий настил из разномастных жёрдочек. Кое-где через улицу были перекинуты верёвки, по которым скользили туда-сюда то ведёрки молока, плещущие жирными белыми каплями прямо на дорогу, то аппетитно пахнущие свёртки. Бывали и менее приятные посылки: какой-то мужчина прокричал «Берегись!» и по небу пролетело лукошко, из которого выпал толстый розовый червяк: то ли соседи собирались на рыбалку, то ли подкармливали жавшихся к дверям жилистых, длинноногих кур. Над домом, на котором были намалёваны катушка с иголкой, верёвки собирались в настоящую паучью сеть, и, как попавшиеся бабочки, бились на ветру свёртки ярких тканей: портной не сидел без дела. Стоило родителям отвернуться, хозяйские дети посылали друг другу записочки, а когда отворачивались и дети, коты спешили на тайные свидания, балансируя на растрепавшейся пеньке. Что за блаженный город!.. Впрочем, однажды Анабель приметила торчащий между двумя домами деревянный щит – дескать, глаза б мои тебя не видели, соседушка! – и у неё отлегло от сердца. Всё-таки жители Хунти – просто люди, а она уж было начала сомневаться!
Пёстрая детвора, как огромный клубок, сплетённый из обрезков разноцветных ниток, подкатилась к путникам и увлекла за собой по лабиринту улиц и крошечных площадей, на которых едва ли разошлись бы две повозки. Пара дюжин маленьких рук похлопала над кудрявыми головками, пытаясь поймать вспыхивавшую на солнце, как золотая монетка, Игг, а потом пара дюжин косолапящих ножек унеслась за угол навстречу новым приключениям. Что до путешественников, они так и остались стоять перед резной дверью гостиницы.
Гостиница, маленькая, доверху набитая подушками и покрывалами, была больше похожа не на постоялый двор со строгими, но ясными правилами, а на дом болтливой, чуть неряшливой и неизменно необъятной троюродной тётушки. У Лизы таких не было. Они имелись у Анабель, только в их причёски были воткнуты крашеные перья, а от их смеха в застеклённых буфетах дребезжал дорогой фарфор. Они были даже у Явора: хоть тётушки и не слишком одобряли детей, берущихся неизвестно откуда, всё же их можно было трепать по волосам и обсуждать на вечерних посиделках. Но у Лизиных тётушек была золотисто-зелёная, как оливковое масло, кожа и голос, похожий на бульканье пузырьков в закипающем чайнике, поэтому всё ей здесь было в новинку: и подушки, набитые так туго, что на них попытаешься посидеть – да и скатишься, и навсегда оставшийся в покрывалах запах капустных пирогов, так же крепко вплетшийся в ткань, как и идущая по низу бисерная вышивка, и стук бамбуковых занавесок, скрывающих вход на кухню, и нелепое чучело крокодильчика с бисерными глазками на стене. И сама хозяйка с чёрными, как дёготь, и послушными, как мёртвые змеи, волосами, пухлыми пальчиками и огромной связкой ключей на поясе.
Постояльцы, слишком усталые, чтобы запоминать её пересыпанное раскатистым рычанием и медовым, певучим оканьем имя, так и назвали её тётушкой, на что она ничуть не обиделась, углядев золотую «щучку». Чего-чего, а удобства гостинице хватало: у входа в пол была вделана огромная чаша синеватого камня для омовения ног, настоящее благословение для пропылённых путников, а уж Явор стоял в прохладной воде, пока хозяйка не поторопила, и после выглядел счастливым, как сытый кот. И лестница наверх была самая настоящая, внутри дома и даже с перилами, хоть и такая узенькая, что дородной госпоже пришлось идти бочком. К облегчению Лизы, женщина не стала задавать вопросов, хоть глаза её так и горели, осматривая не по-здешнему худеньких, бледных и бедно одетых молодых людей: подумать только, ходить в сером на людях! Траур у них, что ли! Но стоило им закрыть за собой дверь и отдышаться, опустившись на крутобокие подушки, за окном проплыла, поскрипывая, плетёная корзина, на дне которой лежало впопыхах нацарапанное письмо. В полумраке окна напротив друзья разглядели столь же пухленькую госпожу с решительным личиком, нетерпеливо вытянувшую шею, силясь прочитать записку, пока она ещё в пути. Ветер трепал её полосатый платок, завязанный надо лбом рожками кверху.
- На крыше тыква растёт, - вдруг прервал смешки девочек Явор. Все уставились на крышу дома и впрямь увидели тугую рыжую щёку тыквы, уже перевалившуюся через бортик. Скоро зоркая Анабель разглядела в зыбком зелёном мареве, окутывающем город, совсем не похожие на горькую дыню резные огуречные листья, бойкие морковные хвостики, даже длинный земляничный ус, смело выброшенный в бездну улицы, - и всё это на крышах домов! Придерживая друг друга за пояса, они задрали головы и увидели, как над ними, свисая с крыши гостиницы, пружинят на тонких стебельках упругие, налившиеся солнцем стручки гороха.
- Огороды на крыше? – удивилась Лиза, - вот ленивые изумцы! Кажется, всё что угодно сделают, лишь бы на улицу лишний раз не ступить: вот и верёвки эти тоже…
- Ленивые, - согласилась Анабель, - или у них есть причины для такой осторожности.
Северяне окинули улицы свежим взглядом. Среди изумских домов выделялись редкие каменные сооружения: почти дворцы с их широкими лестницами и базальтовыми колоннами в толщину запястья, они походили на нахальных попутчиков, занявших в повозке лучшее место и тут же безмятежно заснувших, раскидав по сиденью свои сумки, шляпы да книги корешком кверху.
Пока самые нерасторопные только распахивали вязкую, жирную грязь, другие уже втыкали в неё зелёные стрелки молодых побегов – по одному, голыми руками, пятясь после каждого, будто кланяясь. Оранжевые платья женщин, яркие, как нутро треснувшей от спелости дыни, и до того нарядные, что Лиза сразу поняла – так здесь славят Ячменного Человека, - были подоткнуты, волосы собраны в два тяжёлых пучка за ушами. Ну а мужчины были в ослепительно белом, и когда они, высоко задирая ноги, выбирались передохнуть на дамбу, сквозь грязь на щиколотках и запястьях блестело самое настоящее бледное, холодное, как улыбка пирата, жёлтое золото.
Как ни странно, на путников никто толком не обратил внимания – люди оборачивались, словно чтобы убедиться, что их помощь не требуется, и возвращались к своим делам. Может статься, солнце так усердно сушило, дубило и чернило их, что жители Хунти уже принимают их за своих?.. Нет, Лиза посмотрела на белого, как лыко, Явора и покачала головой. Легче поверить в поразительную тактичность южных жителей – она слышала, как одни отзывались о ней с восторгом, другие, дельцы и посредники, вроде Германа, - с пренебрежением: мол, замкнутые слишком, каши с такими не сваришь. Но им, незваным чужеземцам, она явно была на руку.
Глава 10. Неслучайные встречи
Шаловливая дорога петляла, крутилась, двоилась, огибая старые деревья, но легко и бережно, как простенькая бойкая мелодия, несла и несла путников вперёд, пока не вынесла к речной долине. Ребята остановились ненадолго перевести дух: такое славное было ощущение открытого пространства, чистого неба вокруг, и долина была – точь-в-точь синий шлейф королевы гоблинов, подхваченный сотнями зелёных рук.
Вся узкая полоса плодородной земли – редкое для Хунти богатство и благословение – была залита водой и перехвачена там и сям тонкими поясками невысоких дамб. Полоща в тёплой воде отвислое брюхо, синие буйволы широко раздували ноздри, отмахивались хвостами от прыгучих птичек и загорелых мальчишек, вертящихся вокруг плугов. Лиза завистливо вздохнула: засевают рис, и это осенью-то! Два урожая в год! Она невольно вспомнила маму, песни которой становились такими заунывными зимой, - как бы ей это понравилось!
Пока самые нерасторопные только распахивали вязкую, жирную грязь, другие уже втыкали в неё зелёные стрелки молодых побегов – по одному, голыми руками, пятясь после каждого, будто кланяясь. Оранжевые платья женщин, яркие, как нутро треснувшей от спелости дыни, и до того нарядные, что Лиза сразу поняла – так здесь славят Ячменного Человека, - были подоткнуты, волосы собраны в два тяжёлых пучка за ушами. Ну а мужчины были в ослепительно белом, и когда они, высоко задирая ноги, выбирались передохнуть на дамбу, сквозь грязь на щиколотках и запястьях блестело самое настоящее бледное, холодное, как улыбка пирата, жёлтое золото.
Как ни странно, на путников никто толком не обратил внимания – люди оборачивались, словно чтобы убедиться, что их помощь не требуется, и возвращались к своим делам. Может статься, солнце так усердно сушило, дубило и чернило их, что жители Хунти уже принимают их за своих?.. Нет, Лиза посмотрела на белого, как лыко, Явора и покачала головой. Легче поверить в поразительную тактичность южных жителей – она слышала, как одни отзывались о ней с восторгом, другие, дельцы и посредники, вроде Германа, - с пренебрежением: мол, замкнутые слишком, каши с такими не сваришь. Но им, незваным чужеземцам, она явно была на руку.
К счастью, когда они прошагали уже изрядно и начали неуверенно прикидывать, где же они всё-таки оказались, нашлась и любопытная душа, окликнувшая их. Это был смуглый дедуля с густой шапкой волос и морщинами такими глубокими, что они походили на трещины в стенах старых храмов, куда молящиеся засовывают записочки. Впрочем, выходило, что он был не так уж стар, потому что всё время шутливо жаловался на своих молодых сыновей:
- Только было обрадовался: какие помощнички подросли, косая сажень в плечах! А у них, подросших, одно на уме: весь тростник на реке повыдирали, на свирели извели. За девицами бродят, наигрывают да бровями эдак поводят – без смеху не взглянешь! А ты, значит, старый Ашдам, теперь обедай в одиночестве. Может, разделите трапезу со мною, путники?
В его ладно сшитом кожаном мешочке оказались толстые, ноздреватые, прямо-таки истекающие маслом лепёшки. Запах незнакомых специй щекотал нос, но так или иначе, а они были гораздо вкусней жилистых ящериц, и Лиза с Анабель вознесли старому крестьянину горячую и искреннюю хвалу. Что же до Явора, он удовлетворился речной водой, признав её тонкий, жасминовый рисовый привкус и, сам того не зная, польстил Ашдаму: ведь многочисленные реки земель Хунти – предмет гордости и вечных препирательств с соседями.
- Вы представьте, они осмеливаются хвалиться торфяным духом своей речонки! – так отозвался он о тех, то жил к югу. - А я говорю, похвалитесь ещё тощими коровами и кислым виноградом!
А когда Лиза, сдерживая смех, спросила, как обстоят дела у соседей с севера, дедок только рукой махнул.
- Ту воду, доча, даже рыбы пить отказываются!
Они поболтали о том, о сём, причём старый Ашдам, на вид простоватый и, казалось, разбирающийся только в ослах, волах и земледельческих приметах, так искусно вёл беседу, что ни разу ни словечком не обмолвился о том, откуда собеседники его родом, куда держат путь и каковы их цели. А когда те рассказали о поспешном бегстве с корабля, только сочувственно поцыкал зубом и завернул многострадальным путешественникам остаток лепёшек в провощенную бумагу.
Вдоволь напившись и свесив ноги с дамбы, Явор поигрывал железным шариком, в котором что-то мелко шуршало – с таким звуком лопается на языке, пощипывая, вода из горных ключей. Ашдам потянулся к шарику, и в глазах его заиграло удивление:
- Экую вы штуковину нашли! Почистить песочком – и будет как новая, можно к делу приспосабливать!
- К делу? Так значит, вы знаете, что это? – теперь настал черёд Явора удивляться.
- А как же не знать! Глядите, внутри – гранатовые зёрнышки!
Друзья засомневались было – куда в такую кроху гранатовых зёрен напихаешь! Да и не звенели б они так. Но Ашдам неуловимым движением сжал, повернул, встряхнул, - и шарик распался. Теперь лежал на его ладони двумя скорлупками-половинками, одна из которых была полна мелких тёмно-бордовых камушков. Анабель вспомнила, что такие здесь и называют подземным гранатом, и кивнула, признавая правоту старика.
- С таким у нас в старину на лесных духов охотились. Привяжешь погремушку эту к стреле, - он сковырнул слой ржавчины и показал на две маленькие дырочки – как раз продеть нитку, - и если стрелу глубоко засадишь, то дело сделано, - для духа этот звон что соль для слизняка. Только люди-то сейчас пугливые пошли, они и утку подбить боятся, не то что духа. Я теперь погремушку гранатовую в лесу под корягой чаще вижу, чем в чьём-нибудь колчане.
- Тогда, может, - набралась смелости Лиза, - вы и про это знаете?
Она протянула красивый орешек, полученный от муравьёв.
- И где ты его взяла, девонька! Как же не знать! Ты, случаем, не дочка кузнеца?
- Нет, - ответила Лиза, внутренне холодея. Земли Хунти – совсем не то место, где ей хотелось бы рассказывать о любимом отце-гончаре.
- Тогда тебе придётся повозиться, потому что, как говорится, расколоть такие могут только молот с наковальней! Мы называли такие орехи киндаль, и на что уж они гладкие, и белые, и сладкие, и жирные по сравнению с обычными. Но они уж и в дедово время были редки, а сейчас юнцы и слова-то такого не знают. Еле-еле встретишь чахлое деревце, и то не плодоносит. А когда-то, говорят, целые ореховые рощи здесь были, пока всё не заплела проклятая горькая дыня!
Лиза оглядела зелёную стену леса и теперь только рассмотрела кругом резные листья-лапы, по-хозяйски обхватившие стволы деревьев. С таким сладострастием грабитель прижимает к себе помятую в пылу драки добычу, а выжившие из ума нимфы заболотившихся лесов – забредших к ним детей. Но какие же они были красивые! Ажурные, тяжёлые, густо-зелёные, они казались прихотливой резьбой по воску, молчаливой песней мастера-свечника! Кое-где в просветах висели, оттягивая ветви, вызревали пупырчатые, как жабья кожа, плоды. Гончарка переглянулась с товарищами: сомнений не оставалось, вот куда занесла их судьба, в сказочный и печальный Изум!
Пожелав Ашдаму обильного урожая и поблагодарив за угощение и науку, путешественники двинулись дальше. Анабель жевала мягкие кисловатые лепёшки, пока не перепачкала руки по локоть в золотистом топлёном масле, а потом отмывалась, воровато озираясь, в чьём-то ухоженном рисовом поле – но, к чести её надо сказать, не примяла и травинки. Явор свистел особым тоненьким свистом, где-то на границе между тем, что ещё ловит человеческое ухо, и тем, что уже не слышит, и навстречу ему выбегали и останавливались, поводя носом, водяные крысы и мелкие рыжие белки с полосатыми спинками. Но дочь гончара шла, погрузившись в свои мысли и подбрасывая в ладони нагревшийся на солнце орешек. Что бы это значило? Что хочет от них книга? Стоит ли положиться на плотные рисовые странички, на чернильную вязь, чтобы они довели её до самого Глиняного Господина, или это просто совпадение?..
Изум оказался похож на огромную тенистую беседку: дома жались друг к другу боками, прихотливо извиваясь в зависимости от того, как соседу вздумалось надстраивать этажи. Бог весть что было тому причиной: может, здешние жители боялись потеряться в дынных джунглях, но если кому-то требовался дом пошире, он не перебирался на новое место, а достраивал причудливые балкончики и лишние комнатки на подпорках. А то ещё, дабы сберечь место внутри, вместо лестницы вбивал в наружную стену колышки, и все от мала до велика сновали по ним с завидной ловкостью.
Иные дома были крыты одной крышей или опоясывал их общий настил из разномастных жёрдочек. Кое-где через улицу были перекинуты верёвки, по которым скользили туда-сюда то ведёрки молока, плещущие жирными белыми каплями прямо на дорогу, то аппетитно пахнущие свёртки. Бывали и менее приятные посылки: какой-то мужчина прокричал «Берегись!» и по небу пролетело лукошко, из которого выпал толстый розовый червяк: то ли соседи собирались на рыбалку, то ли подкармливали жавшихся к дверям жилистых, длинноногих кур. Над домом, на котором были намалёваны катушка с иголкой, верёвки собирались в настоящую паучью сеть, и, как попавшиеся бабочки, бились на ветру свёртки ярких тканей: портной не сидел без дела. Стоило родителям отвернуться, хозяйские дети посылали друг другу записочки, а когда отворачивались и дети, коты спешили на тайные свидания, балансируя на растрепавшейся пеньке. Что за блаженный город!.. Впрочем, однажды Анабель приметила торчащий между двумя домами деревянный щит – дескать, глаза б мои тебя не видели, соседушка! – и у неё отлегло от сердца. Всё-таки жители Хунти – просто люди, а она уж было начала сомневаться!
Пёстрая детвора, как огромный клубок, сплетённый из обрезков разноцветных ниток, подкатилась к путникам и увлекла за собой по лабиринту улиц и крошечных площадей, на которых едва ли разошлись бы две повозки. Пара дюжин маленьких рук похлопала над кудрявыми головками, пытаясь поймать вспыхивавшую на солнце, как золотая монетка, Игг, а потом пара дюжин косолапящих ножек унеслась за угол навстречу новым приключениям. Что до путешественников, они так и остались стоять перед резной дверью гостиницы.
Гостиница, маленькая, доверху набитая подушками и покрывалами, была больше похожа не на постоялый двор со строгими, но ясными правилами, а на дом болтливой, чуть неряшливой и неизменно необъятной троюродной тётушки. У Лизы таких не было. Они имелись у Анабель, только в их причёски были воткнуты крашеные перья, а от их смеха в застеклённых буфетах дребезжал дорогой фарфор. Они были даже у Явора: хоть тётушки и не слишком одобряли детей, берущихся неизвестно откуда, всё же их можно было трепать по волосам и обсуждать на вечерних посиделках. Но у Лизиных тётушек была золотисто-зелёная, как оливковое масло, кожа и голос, похожий на бульканье пузырьков в закипающем чайнике, поэтому всё ей здесь было в новинку: и подушки, набитые так туго, что на них попытаешься посидеть – да и скатишься, и навсегда оставшийся в покрывалах запах капустных пирогов, так же крепко вплетшийся в ткань, как и идущая по низу бисерная вышивка, и стук бамбуковых занавесок, скрывающих вход на кухню, и нелепое чучело крокодильчика с бисерными глазками на стене. И сама хозяйка с чёрными, как дёготь, и послушными, как мёртвые змеи, волосами, пухлыми пальчиками и огромной связкой ключей на поясе.
Постояльцы, слишком усталые, чтобы запоминать её пересыпанное раскатистым рычанием и медовым, певучим оканьем имя, так и назвали её тётушкой, на что она ничуть не обиделась, углядев золотую «щучку». Чего-чего, а удобства гостинице хватало: у входа в пол была вделана огромная чаша синеватого камня для омовения ног, настоящее благословение для пропылённых путников, а уж Явор стоял в прохладной воде, пока хозяйка не поторопила, и после выглядел счастливым, как сытый кот. И лестница наверх была самая настоящая, внутри дома и даже с перилами, хоть и такая узенькая, что дородной госпоже пришлось идти бочком. К облегчению Лизы, женщина не стала задавать вопросов, хоть глаза её так и горели, осматривая не по-здешнему худеньких, бледных и бедно одетых молодых людей: подумать только, ходить в сером на людях! Траур у них, что ли! Но стоило им закрыть за собой дверь и отдышаться, опустившись на крутобокие подушки, за окном проплыла, поскрипывая, плетёная корзина, на дне которой лежало впопыхах нацарапанное письмо. В полумраке окна напротив друзья разглядели столь же пухленькую госпожу с решительным личиком, нетерпеливо вытянувшую шею, силясь прочитать записку, пока она ещё в пути. Ветер трепал её полосатый платок, завязанный надо лбом рожками кверху.
- На крыше тыква растёт, - вдруг прервал смешки девочек Явор. Все уставились на крышу дома и впрямь увидели тугую рыжую щёку тыквы, уже перевалившуюся через бортик. Скоро зоркая Анабель разглядела в зыбком зелёном мареве, окутывающем город, совсем не похожие на горькую дыню резные огуречные листья, бойкие морковные хвостики, даже длинный земляничный ус, смело выброшенный в бездну улицы, - и всё это на крышах домов! Придерживая друг друга за пояса, они задрали головы и увидели, как над ними, свисая с крыши гостиницы, пружинят на тонких стебельках упругие, налившиеся солнцем стручки гороха.
- Огороды на крыше? – удивилась Лиза, - вот ленивые изумцы! Кажется, всё что угодно сделают, лишь бы на улицу лишний раз не ступить: вот и верёвки эти тоже…
- Ленивые, - согласилась Анабель, - или у них есть причины для такой осторожности.
Северяне окинули улицы свежим взглядом. Среди изумских домов выделялись редкие каменные сооружения: почти дворцы с их широкими лестницами и базальтовыми колоннами в толщину запястья, они походили на нахальных попутчиков, занявших в повозке лучшее место и тут же безмятежно заснувших, раскидав по сиденью свои сумки, шляпы да книги корешком кверху.
