Кармин, как любимый младшенький ребёнок, уместился в уютной бухте, окружённый цветущими садами и лесом, в котором кабаны ещё чешут бока о вековые деревья. Триена же, словно выросшая из каменистого берега, с презрительной усмешкой смотрит прямо в лицо Китовому Пути – северному течению, столь мощному, что иные говорят, сам Змей изрыгает его из своей бездонной глотки. Китовый Путь приносит с собой тяжёлые, как коровье вымя, тучи, печальные, протяжные китовые песни, вспарывающие зыбкое спокойствие летних ночей, и злобную, костлявую и невкусную северную рыбу. Оттого, к тайной радости соперников-карминцев, рыбный промысел в Триене уже века два как зачах, зато здешние крепко сбитые, крутобокие и вместительные корабли, поймав течение, ходят на зависть быстро.
Повозка, покачиваясь, миновала городские ворота, и путешественники ступили на землю Триены. Вымощенная булыжниками мостовая великанской лестницей спускалась к берегу, и дома, громоздившиеся на уступах один над другим, казалось, с неутолимой жадностью следили за набегающими и отступающими гребешками волн. Плоские крыши походили на низко надвинутые шляпы, и тем ярче сверкали среди них бронзовые шпили гильдейских колоколен. Всюду висели парчовые флажки и флаги – воплощённое богатство и щедрость горожан, – но солёный морской ветер трепал их, заставляя выцветать и стариться прямо на глазах. По улицам и низким каменным заборчикам бродили сотни тощих белых кошек – столько кошек, сколько Лиза с Анабель не видели за всю жизнь.
- Герман говорил, здешние моряки считают их спутницами удачи и не прочь взять парочку на борт, - пояснил Явор.
- И, наверное, держат их впроголодь, чтоб крыс лучше ловили, - хмыкнула Анабель. Кошки покрупней, противно мявкая, волочили за собой обглоданные рыбьи скелеты, а мелкие следили за ними зелёными от зависти глазами. Под пушистыми лапками шуршала чешуя. Кое-где виднелись затоптанные кучки пыли – триенцы, может, и не заметили нашествия глиняных зверей, слишком уж быстро кошечки избавлялись от возможных соперников. В высоком бесцветном небе выписывали вензеля чайки. Игг боязливо огляделась, перепорхнула на плечо к Лизе и, курлыкая, потёрлась тёплой головкой о её щёку.
- Ах ты хитрюшка! Не бойся, в обиду не дам, – умилилась девочка, и все трое отправились вниз, к пристани, мимо храма Змею, огромные двери которого, обращённые к морю, круглый год распахнуты настежь, и ветер играет серебряными подвесками – такими холодными, что палец примерзает, если дотронешься.
Порт прямо-таки кишел тяжёлыми, дородными зерновозами и кораблями пошустрей, чьи полосатые паруса встрепётывались при малейшем порыве ветра. На причалах, гудящих, забитых ящиками, мешками и перевернувшимися тележками, бегали, размахивали руками и спотыкались о кошек десятки мореходов, перекупщиков, бедняков, желающих найти работу, грустных и длиннолицых, и просто городских зевак. Лиза с удивлением отметила, что добрая половина моряков никак не крепче Германа – может, в наше время ходить под парусом стало не в пример легче?.. Да и лица у них были больше не свирепые, а какие-то по-мартышечьи нахальные. Под ногами то и дело что-то скрипело, трещало или хлюпало, а триенская расточительность резала глаза. Прохожие то брезгливо выковыривали из подошв первосортные рисовые зёрна – за такие же им потом придётся здорово раскошелиться в лавке, - то морщили носы от разбившейся бутыли с выдержанным фруктовым уксусом. Анабель брезгливо пнула какие-то невесомые серые камушки, выпавшие из ящика, и сказала, что это амбра.
- Ты только подумай, это же китовая отрыжка, - она не могла скрыть свою брезгливость, - вот поэтому я никогда не пользовалась духами!
Лиза пожала плечами и заявила, что хотела бы этого не знать, а Явор просто спросил, что такое духи.
Найти кого-нибудь, охочего до попутчиков, в таком столпотворении казалось делом несложным. Но капитаны один за другим отвечали отказом, а моряки бросали все свои дела, чтобы проводить неудачливых просителей обидным гоготом или, того хуже, противными дразнилками, которые явно складывались в песню, хулящую карминцев на все лады: жители Триены считали соседей праздными, ленивыми обжорами, кутающими белое пузцо в три одеяла. Капитаны постарше – а чтобы дожить до седин, заправляя двумя дюжинами горячих молодцев, нужно иметь немного мудрости, - только угрюмо качали головами или неискусно врали, что держат путь куда-нибудь в ещё. А иные, с бегающими глазками, хоть и говорили, что рады гостям, но так противно и масляно улыбались, что даже недогадливый обычно Явор вспыхивал и оттаскивал спутниц подальше. Увы! Анабель с Лизой, оглядев друг друга, пришли к неутешительному выводу: даже в самых драных и мешковатых одеждах рядом с широкоплечим, пышущим силой Явором, чьё красивое белое лицо будто столяр вытёсывал, за мальчишек их мог принять только очень близорукий или очень доверчивый человек.
- Ну конечно, и кому нужно такое недоразумение на борту, как две девчонки-недоросли! Ну как их придётся поить на ночь молоком, петь колыбельные и подтыкать одеяльца, а на полпути они захотят обратно к маме? – сердилась Анабель.
- Если б мы только могли внятно объяснить, куда мы едем и зачем, - Лиза справедливости ради вступилась за капитанов, хотя была расстроена не меньше, - но врать, что мы ищем пропавшего дедушку или что нам приснилась карта сокровищ, мне совсем неохота.
- Можно ли добраться туда пешком? – спросил Явор, но его спутницы только покачали головами: тут можно только гадать, убьют тебя раньше лихорадка, выворачивающая кости в суставах, горные ущелья или чёрные зубы лесных духов. Иные, конечно, доходили, только волосы их были совершенно белыми, а разума оставалось с игольное ушко. Места там такие же дикие, как были во времена зверолюдов, и знать не знают, что надобно покоряться человеку.
Умаявшись, троица нашла крохотный тихий пятачок, огороженный проломившейся доской с одной стороны и нагромождением кисло пахнущих бочек – с другой. Они опустились на трухлявый настил, скинули сумки и молча уставились в воду, где среди пучков водорослей и разбитых бутылок боролись с прибоем крохотный сердитый крабик и голубой в крапинку слизняк, похожий на ленту для волос.
- Эй, это, никак, младшенькая из Коринов! – громко пробасил кто-то за Лизиной спиной.
Она обернулась и уткнулась носом чёрную полу кафтана. По бархату шла золотая и зелёная вязь, от которой рябило в глазах, и Лиза недоверчиво втянула носом воздух – ну точно, тот самый запах лежалой одежды, сухой мяты, лука и денежных мешочков.
- Мастер Гресс? – она подняла глаза и увидела, как утвердительно покачивается пышная каштановая борода, шмыгает здоровенный нос картошкой и нависает, чудом не сваливаясь, плоская рыжеватая шапочка, похожая на абрикосовый пирог с марципаном.
Ну и ну, подумала Лиза и встала, чтобы выразить почтение старейшине. Но, удивительно, стоило ей встретиться с его яркими, чёрными, глубоко сидящими глазами, всё забавное в его облике тут же исчезло, и девочка даже поняла, отчего он носит эту старомодную длиннополую одежду. Он будто бы вырастал из земли, чёрный, дородный, тяжёлый, и, переливаясь вышивкой и драгоценностями, казался сказочным подземным королём. Это могло казаться странноватым свойским, добродушным карминцам, но здесь, в городе, где берег день и ночь борется с наступающей волной, умеют ценить основательность.
- Ты что здесь делаешь, девочка, да ещё в таком неподобающем виде? Ты из приличной семьи всё-таки, а нацепила куцые штаны! Я едва не спутал тебя со здешними мальчишками-попрошайками!
Выслушивая Лизу, величественный купец косился на её спутников. Всё же он чувствовал себя ответственным за земляков, а Лиза, хоть и несколько утратила его доверие в свете появления глиняных чудищ, всё-таки была карминкой в шестом, если не седьмом поколении. Мать, конечно, нимфа, - но своя же, родная, из ближайшего леска. К тому же у него были свои причины уважать девочку.
Анабель он недолюбливал, но, с другой стороны, какой с неё может быть спрос при такой-то бабке?.. Ещё ничего, есть в девчонке деловая хватка: за какие-то два года дом отстроила просто за то, что лесорубам помогала, а какая с неё, подмастерья, помощь может быть? Прищурил было глаза на Явора, но, услышав, что парень осиротел и хочет посмотреть мир, утратил к нему всякий интерес: нет обязательств перед семьёй – волен, значит, вытворять всё что вздумается. Имея дело со старейшиной Грессом, было в некотором роде выгодно быть сиротой.
- Земли Хунти… - протянул он, пожевав губу. Лиза сказала ему, что едет спросить тамошних мудрецов о глиняных змеях – эдакая полуправда. В то, что чудаковатые южане могут знать больше, чем его сородичи, Гресс не верил. Он считал, что вдоволь насмотрелся на чужестранцев и теперь с полным правом может утверждать, что дома всё лучше. Но с другой стороны, почему бы детям не посмотреть мир? Пересидят под маминой юбкой – вырастут слабаками. Вот тот же Карл! Хороший человек, но характер – кисель-киселём. – Ладно, услуга за услугу! У последнего причала слева стоит «Пьяная Оса». Это моряки не местные, как вы наверняка по названию поняли, а из Тьетри. Сходите к ним, скажите, что от Гресса, они возьмут вас на борт. Только не вздумайте торговаться, платите, сколько скажут, - они люди порядочные, но гордые, и поездку на «Пьяной Осе» считают за большую честь.
- Спасибо, спасибо, Мастер Гресс! – Лиза облегчённо улыбнулась. Потом ещё раз обдумала, что услышала, и уже куда осторожней спросила, - А с нас что за услуга?
- А вы мне её уже оказали, - сказал он, наслаждаясь удивлением обеих девочек, - племянник мой недавно повадился из школы не с фонарём под глазом возвращаться, а с приятелями какими-то, они аж дотемна в саду в охотников играют. Нет, это не смешно! Вы меня поймёте, только когда у вас будут свои дети: какое же это облегчение! Я ведь ему своё дело собираюсь оставить, да только купца должны уважать, а мой мальчишка – что пугало! И вот приятели, бальзам на моё сердце. Спрашиваю его – говорит, всё новая книжка, уж такая красивая, что никто из ребят глаз отвести не мог! Я к Маркусу с благодарностями – так нет, тот меня дальше отсылает: «Старый я уже, чтоб понимать, что детям нравится. Это всё Лиза меня надоумила». И благодарить, дескать, тебя тоже. Ну, а старейшина Гресс уже тоже не в том возрасте, чтоб быть кому-то должным. Так что быстренько идите-ка на «Осу»!
Ребята низко и от всего сердца поклонились бородатому господину, а Анабель даже умудрилась схватить его за руку и потрясти – с видом, как боялась Лиза, недвусмысленно говорящим «А вы получше, чем я думала». Впрочем, и самой ей было в чём раскаиваться: зря они с Маркусом в библиотеке высмеивали жадность старейшины. Всё-таки волнуется он о мальчишке, заботится, пусть по-своему.
На «Осе» их приняли радушно и без лишних вопросов. Члены корабельной команды были большей частью смуглые, лёгкие и поджарые, какими вырастают дети, щедро напоенные тёплым воздухом, разбалованные короткими и бесснежными зимами и столько наворовавшие ягод в чужих садах, что сами стали похожи на спелую, янтарную абрикосовую мякоть. Да, Триена, родина белокожих великанов, была им явно приёмной матерью. Капитану девочки отрекомендовались как Антор и Лис, решив на всякий случай продолжить свою игру в переодевание, и тот только ухмыльнулся в колючую белую бородку и проводил «юношей» в каюту. Каюта была тесная, но чистенькая, с низенькой скамеечкой и двумя гамаками, но капитан Ильяш обещал принести третий. Ну а если господам нужен стол и стул, то это милости просим в гости, в его собственную капитанскую каютку, так как корабль маленький и весь набит битком. Под самым потолком в крохотное окошко-прорезь с трудом протискивался солнечный свет и тут же застревал в потоках пыли – хотя, казалось бы, откуда на корабле пыль? Ну а если стать на колени и приложить ухо к стене, можно было услышать бурление и рокот, как в морской ракушке – там, за какой-то парой досточек, резвилась зелёная бездна. Под скамеечкой девочки с облегчением заметили облупившийся, но в общем-то целый ночной горшок, детище какого-то захолустного умельца: на белом донце розовели небрежно нарисованные цветочки, а ручка, похожая на огромное ухо, чуть не перевешивала сам горшок. Зато для притворяющихся мальчишками подруг ещё одна проблема была решена.
Но чем дальше уплывали девочки, тем более нелепой казалась эта затея: среди моряков было две женщины, да и насчёт ленивого и прожорливого создания, являвшегося их коком, они уже почти не сомневались: нежное личико обрамляли жёсткие и чёрные, как крысиные усы, волосы, а щуплое тельце скрывалось в складках балахона. Капитану приходилось носить ключ от каморки, где лежала часть груза, прибывшего из Кармина: солёная и вяленая и рыба и – главный искус – раковые шейки с черемшой под толстым слоем желтого топлёного масла, на шее, подальше от этого остроносого существа. Анабель клялась, что если существует богиня голода, то вот точно такой должна быть её незаконнорожденная дочь, и называла её Малышка-Три-Щепочки. Но Явор к ней удивительно сильно привязался и очень обижался на смех Анабель.
Все трое спасались от скуки и острого чувства беспомощности, как могли, и Явор, когда ему строго-настрого запретили доставать глиняную свистульку на корабле – свист к несчастью! – выбрал рыбалку. Удивительно! Явор не мог объяснить это, но твёрдо знал: солёные волны для него ядовиты, и стоит ему выпасть за борт, и к берегу прибьёт уже просто кусок сухого плавника. И всё равно Сын Ячменя надевал длинные, до локтя, перчатки с проволочной оплёткой и обвислую панаму, и мир сужался до кусочка вяленого мяса, подпрыгивающего на крючке за поспешающим кораблём.
Чаще всего улов был неважным: порой та самая северная рыба, остервенело вцеплявшаяся зубами в леску и ерошащая костистые отростки позвонков. Отодрать такую от крючка и закинуть назад в море было делом непростым, и даже Явор частенько потом сидел, посасывая исколотые пальцы: яд на рыбьих колючках был слабенький, неопасный даже для обычного человека, но жёг немилосердно. Временами это была всякая морская мелочь, на суп из которой и воду-то было жалко тратить. Иногда крючок нехотя заглатывала огромная, переливающаяся алым рыбина, скользившая у самой поверхности. Увы, моряки окрестили её рыбой-падалью – красавица питалась дохлыми чайками, и вкус её мяса был отвратителен. Но когда из моря высовывалась синяя голова макрели или узкая морда змеерыла, жёлтая в коричневое пятнышко, для Малышки-Три-Щепочки, изнывающей от вяленой свинины и сморщившихся, как лицо старушки, яблок, он становился героем! Моряки кидали жребий, кому сегодня достанется нежное рыбье мясо, но над самым жирным кусочком склонялась, как запятая, конечно же она сама.
Что касается Лизы, первые дни она потратила на изучение судна и, главным образом, его груза. Сначала выяснилось, что пыль, густо висевшая в каюте, - мельчайшие шерстяные ворсинки, ведь в трюм были в спешке свалены сотни ковров и покрывал из северных земель. Ни с чем не спутаешь этот узор из лосиных рогов, который вышивают жительницы болотистого, бугристого, неприветливого края на самой границе со Старым Королевством.
Повозка, покачиваясь, миновала городские ворота, и путешественники ступили на землю Триены. Вымощенная булыжниками мостовая великанской лестницей спускалась к берегу, и дома, громоздившиеся на уступах один над другим, казалось, с неутолимой жадностью следили за набегающими и отступающими гребешками волн. Плоские крыши походили на низко надвинутые шляпы, и тем ярче сверкали среди них бронзовые шпили гильдейских колоколен. Всюду висели парчовые флажки и флаги – воплощённое богатство и щедрость горожан, – но солёный морской ветер трепал их, заставляя выцветать и стариться прямо на глазах. По улицам и низким каменным заборчикам бродили сотни тощих белых кошек – столько кошек, сколько Лиза с Анабель не видели за всю жизнь.
- Герман говорил, здешние моряки считают их спутницами удачи и не прочь взять парочку на борт, - пояснил Явор.
- И, наверное, держат их впроголодь, чтоб крыс лучше ловили, - хмыкнула Анабель. Кошки покрупней, противно мявкая, волочили за собой обглоданные рыбьи скелеты, а мелкие следили за ними зелёными от зависти глазами. Под пушистыми лапками шуршала чешуя. Кое-где виднелись затоптанные кучки пыли – триенцы, может, и не заметили нашествия глиняных зверей, слишком уж быстро кошечки избавлялись от возможных соперников. В высоком бесцветном небе выписывали вензеля чайки. Игг боязливо огляделась, перепорхнула на плечо к Лизе и, курлыкая, потёрлась тёплой головкой о её щёку.
- Ах ты хитрюшка! Не бойся, в обиду не дам, – умилилась девочка, и все трое отправились вниз, к пристани, мимо храма Змею, огромные двери которого, обращённые к морю, круглый год распахнуты настежь, и ветер играет серебряными подвесками – такими холодными, что палец примерзает, если дотронешься.
Порт прямо-таки кишел тяжёлыми, дородными зерновозами и кораблями пошустрей, чьи полосатые паруса встрепётывались при малейшем порыве ветра. На причалах, гудящих, забитых ящиками, мешками и перевернувшимися тележками, бегали, размахивали руками и спотыкались о кошек десятки мореходов, перекупщиков, бедняков, желающих найти работу, грустных и длиннолицых, и просто городских зевак. Лиза с удивлением отметила, что добрая половина моряков никак не крепче Германа – может, в наше время ходить под парусом стало не в пример легче?.. Да и лица у них были больше не свирепые, а какие-то по-мартышечьи нахальные. Под ногами то и дело что-то скрипело, трещало или хлюпало, а триенская расточительность резала глаза. Прохожие то брезгливо выковыривали из подошв первосортные рисовые зёрна – за такие же им потом придётся здорово раскошелиться в лавке, - то морщили носы от разбившейся бутыли с выдержанным фруктовым уксусом. Анабель брезгливо пнула какие-то невесомые серые камушки, выпавшие из ящика, и сказала, что это амбра.
- Ты только подумай, это же китовая отрыжка, - она не могла скрыть свою брезгливость, - вот поэтому я никогда не пользовалась духами!
Лиза пожала плечами и заявила, что хотела бы этого не знать, а Явор просто спросил, что такое духи.
Найти кого-нибудь, охочего до попутчиков, в таком столпотворении казалось делом несложным. Но капитаны один за другим отвечали отказом, а моряки бросали все свои дела, чтобы проводить неудачливых просителей обидным гоготом или, того хуже, противными дразнилками, которые явно складывались в песню, хулящую карминцев на все лады: жители Триены считали соседей праздными, ленивыми обжорами, кутающими белое пузцо в три одеяла. Капитаны постарше – а чтобы дожить до седин, заправляя двумя дюжинами горячих молодцев, нужно иметь немного мудрости, - только угрюмо качали головами или неискусно врали, что держат путь куда-нибудь в ещё. А иные, с бегающими глазками, хоть и говорили, что рады гостям, но так противно и масляно улыбались, что даже недогадливый обычно Явор вспыхивал и оттаскивал спутниц подальше. Увы! Анабель с Лизой, оглядев друг друга, пришли к неутешительному выводу: даже в самых драных и мешковатых одеждах рядом с широкоплечим, пышущим силой Явором, чьё красивое белое лицо будто столяр вытёсывал, за мальчишек их мог принять только очень близорукий или очень доверчивый человек.
- Ну конечно, и кому нужно такое недоразумение на борту, как две девчонки-недоросли! Ну как их придётся поить на ночь молоком, петь колыбельные и подтыкать одеяльца, а на полпути они захотят обратно к маме? – сердилась Анабель.
- Если б мы только могли внятно объяснить, куда мы едем и зачем, - Лиза справедливости ради вступилась за капитанов, хотя была расстроена не меньше, - но врать, что мы ищем пропавшего дедушку или что нам приснилась карта сокровищ, мне совсем неохота.
- Можно ли добраться туда пешком? – спросил Явор, но его спутницы только покачали головами: тут можно только гадать, убьют тебя раньше лихорадка, выворачивающая кости в суставах, горные ущелья или чёрные зубы лесных духов. Иные, конечно, доходили, только волосы их были совершенно белыми, а разума оставалось с игольное ушко. Места там такие же дикие, как были во времена зверолюдов, и знать не знают, что надобно покоряться человеку.
Умаявшись, троица нашла крохотный тихий пятачок, огороженный проломившейся доской с одной стороны и нагромождением кисло пахнущих бочек – с другой. Они опустились на трухлявый настил, скинули сумки и молча уставились в воду, где среди пучков водорослей и разбитых бутылок боролись с прибоем крохотный сердитый крабик и голубой в крапинку слизняк, похожий на ленту для волос.
- Эй, это, никак, младшенькая из Коринов! – громко пробасил кто-то за Лизиной спиной.
Она обернулась и уткнулась носом чёрную полу кафтана. По бархату шла золотая и зелёная вязь, от которой рябило в глазах, и Лиза недоверчиво втянула носом воздух – ну точно, тот самый запах лежалой одежды, сухой мяты, лука и денежных мешочков.
- Мастер Гресс? – она подняла глаза и увидела, как утвердительно покачивается пышная каштановая борода, шмыгает здоровенный нос картошкой и нависает, чудом не сваливаясь, плоская рыжеватая шапочка, похожая на абрикосовый пирог с марципаном.
Ну и ну, подумала Лиза и встала, чтобы выразить почтение старейшине. Но, удивительно, стоило ей встретиться с его яркими, чёрными, глубоко сидящими глазами, всё забавное в его облике тут же исчезло, и девочка даже поняла, отчего он носит эту старомодную длиннополую одежду. Он будто бы вырастал из земли, чёрный, дородный, тяжёлый, и, переливаясь вышивкой и драгоценностями, казался сказочным подземным королём. Это могло казаться странноватым свойским, добродушным карминцам, но здесь, в городе, где берег день и ночь борется с наступающей волной, умеют ценить основательность.
- Ты что здесь делаешь, девочка, да ещё в таком неподобающем виде? Ты из приличной семьи всё-таки, а нацепила куцые штаны! Я едва не спутал тебя со здешними мальчишками-попрошайками!
Выслушивая Лизу, величественный купец косился на её спутников. Всё же он чувствовал себя ответственным за земляков, а Лиза, хоть и несколько утратила его доверие в свете появления глиняных чудищ, всё-таки была карминкой в шестом, если не седьмом поколении. Мать, конечно, нимфа, - но своя же, родная, из ближайшего леска. К тому же у него были свои причины уважать девочку.
Анабель он недолюбливал, но, с другой стороны, какой с неё может быть спрос при такой-то бабке?.. Ещё ничего, есть в девчонке деловая хватка: за какие-то два года дом отстроила просто за то, что лесорубам помогала, а какая с неё, подмастерья, помощь может быть? Прищурил было глаза на Явора, но, услышав, что парень осиротел и хочет посмотреть мир, утратил к нему всякий интерес: нет обязательств перед семьёй – волен, значит, вытворять всё что вздумается. Имея дело со старейшиной Грессом, было в некотором роде выгодно быть сиротой.
- Земли Хунти… - протянул он, пожевав губу. Лиза сказала ему, что едет спросить тамошних мудрецов о глиняных змеях – эдакая полуправда. В то, что чудаковатые южане могут знать больше, чем его сородичи, Гресс не верил. Он считал, что вдоволь насмотрелся на чужестранцев и теперь с полным правом может утверждать, что дома всё лучше. Но с другой стороны, почему бы детям не посмотреть мир? Пересидят под маминой юбкой – вырастут слабаками. Вот тот же Карл! Хороший человек, но характер – кисель-киселём. – Ладно, услуга за услугу! У последнего причала слева стоит «Пьяная Оса». Это моряки не местные, как вы наверняка по названию поняли, а из Тьетри. Сходите к ним, скажите, что от Гресса, они возьмут вас на борт. Только не вздумайте торговаться, платите, сколько скажут, - они люди порядочные, но гордые, и поездку на «Пьяной Осе» считают за большую честь.
- Спасибо, спасибо, Мастер Гресс! – Лиза облегчённо улыбнулась. Потом ещё раз обдумала, что услышала, и уже куда осторожней спросила, - А с нас что за услуга?
- А вы мне её уже оказали, - сказал он, наслаждаясь удивлением обеих девочек, - племянник мой недавно повадился из школы не с фонарём под глазом возвращаться, а с приятелями какими-то, они аж дотемна в саду в охотников играют. Нет, это не смешно! Вы меня поймёте, только когда у вас будут свои дети: какое же это облегчение! Я ведь ему своё дело собираюсь оставить, да только купца должны уважать, а мой мальчишка – что пугало! И вот приятели, бальзам на моё сердце. Спрашиваю его – говорит, всё новая книжка, уж такая красивая, что никто из ребят глаз отвести не мог! Я к Маркусу с благодарностями – так нет, тот меня дальше отсылает: «Старый я уже, чтоб понимать, что детям нравится. Это всё Лиза меня надоумила». И благодарить, дескать, тебя тоже. Ну, а старейшина Гресс уже тоже не в том возрасте, чтоб быть кому-то должным. Так что быстренько идите-ка на «Осу»!
Ребята низко и от всего сердца поклонились бородатому господину, а Анабель даже умудрилась схватить его за руку и потрясти – с видом, как боялась Лиза, недвусмысленно говорящим «А вы получше, чем я думала». Впрочем, и самой ей было в чём раскаиваться: зря они с Маркусом в библиотеке высмеивали жадность старейшины. Всё-таки волнуется он о мальчишке, заботится, пусть по-своему.
На «Осе» их приняли радушно и без лишних вопросов. Члены корабельной команды были большей частью смуглые, лёгкие и поджарые, какими вырастают дети, щедро напоенные тёплым воздухом, разбалованные короткими и бесснежными зимами и столько наворовавшие ягод в чужих садах, что сами стали похожи на спелую, янтарную абрикосовую мякоть. Да, Триена, родина белокожих великанов, была им явно приёмной матерью. Капитану девочки отрекомендовались как Антор и Лис, решив на всякий случай продолжить свою игру в переодевание, и тот только ухмыльнулся в колючую белую бородку и проводил «юношей» в каюту. Каюта была тесная, но чистенькая, с низенькой скамеечкой и двумя гамаками, но капитан Ильяш обещал принести третий. Ну а если господам нужен стол и стул, то это милости просим в гости, в его собственную капитанскую каютку, так как корабль маленький и весь набит битком. Под самым потолком в крохотное окошко-прорезь с трудом протискивался солнечный свет и тут же застревал в потоках пыли – хотя, казалось бы, откуда на корабле пыль? Ну а если стать на колени и приложить ухо к стене, можно было услышать бурление и рокот, как в морской ракушке – там, за какой-то парой досточек, резвилась зелёная бездна. Под скамеечкой девочки с облегчением заметили облупившийся, но в общем-то целый ночной горшок, детище какого-то захолустного умельца: на белом донце розовели небрежно нарисованные цветочки, а ручка, похожая на огромное ухо, чуть не перевешивала сам горшок. Зато для притворяющихся мальчишками подруг ещё одна проблема была решена.
Но чем дальше уплывали девочки, тем более нелепой казалась эта затея: среди моряков было две женщины, да и насчёт ленивого и прожорливого создания, являвшегося их коком, они уже почти не сомневались: нежное личико обрамляли жёсткие и чёрные, как крысиные усы, волосы, а щуплое тельце скрывалось в складках балахона. Капитану приходилось носить ключ от каморки, где лежала часть груза, прибывшего из Кармина: солёная и вяленая и рыба и – главный искус – раковые шейки с черемшой под толстым слоем желтого топлёного масла, на шее, подальше от этого остроносого существа. Анабель клялась, что если существует богиня голода, то вот точно такой должна быть её незаконнорожденная дочь, и называла её Малышка-Три-Щепочки. Но Явор к ней удивительно сильно привязался и очень обижался на смех Анабель.
Все трое спасались от скуки и острого чувства беспомощности, как могли, и Явор, когда ему строго-настрого запретили доставать глиняную свистульку на корабле – свист к несчастью! – выбрал рыбалку. Удивительно! Явор не мог объяснить это, но твёрдо знал: солёные волны для него ядовиты, и стоит ему выпасть за борт, и к берегу прибьёт уже просто кусок сухого плавника. И всё равно Сын Ячменя надевал длинные, до локтя, перчатки с проволочной оплёткой и обвислую панаму, и мир сужался до кусочка вяленого мяса, подпрыгивающего на крючке за поспешающим кораблём.
Чаще всего улов был неважным: порой та самая северная рыба, остервенело вцеплявшаяся зубами в леску и ерошащая костистые отростки позвонков. Отодрать такую от крючка и закинуть назад в море было делом непростым, и даже Явор частенько потом сидел, посасывая исколотые пальцы: яд на рыбьих колючках был слабенький, неопасный даже для обычного человека, но жёг немилосердно. Временами это была всякая морская мелочь, на суп из которой и воду-то было жалко тратить. Иногда крючок нехотя заглатывала огромная, переливающаяся алым рыбина, скользившая у самой поверхности. Увы, моряки окрестили её рыбой-падалью – красавица питалась дохлыми чайками, и вкус её мяса был отвратителен. Но когда из моря высовывалась синяя голова макрели или узкая морда змеерыла, жёлтая в коричневое пятнышко, для Малышки-Три-Щепочки, изнывающей от вяленой свинины и сморщившихся, как лицо старушки, яблок, он становился героем! Моряки кидали жребий, кому сегодня достанется нежное рыбье мясо, но над самым жирным кусочком склонялась, как запятая, конечно же она сама.
Что касается Лизы, первые дни она потратила на изучение судна и, главным образом, его груза. Сначала выяснилось, что пыль, густо висевшая в каюте, - мельчайшие шерстяные ворсинки, ведь в трюм были в спешке свалены сотни ковров и покрывал из северных земель. Ни с чем не спутаешь этот узор из лосиных рогов, который вышивают жительницы болотистого, бугристого, неприветливого края на самой границе со Старым Королевством.
