- Эй, нет-нет, господин хороший! То плащик не ваш, ваш у левого плеча так замызгался, как будто корова хвостом махнула!
А горе-вор быстренько находит свой – не такой уж, кстати, и грязный – плащ и выскакивает на улицу, как ошпаренный, чтобы, как был уверен Явор, второй раз тут уже не появиться.
Прождав из вежливости полчаса, хозяин заговорил и с Явором: то ли увидел, что юному гостю не по себе и пришёл на помощь, то ли просто не терпелось похвастаться: разговор быстро свернул на тему вилок. Их у Германа водилось во множестве: с вензелями и павлиньими хвостами, с серебряной кедровой шишечкой на конце рукоятки, в виде меча в ножнах – подарок отставному десятнику – и в виде погремушки с кусочками кораллов внутри – любимому племянничку от сглаза…
- Есть и особые, с игривыми девицами, - подмигнул юноше хозяин гостиницы, - но их я подальше держу, бархатном футлярчике. Что только эти девицы не вытворяют! Дорого бы дал, чтоб взглянуть на их прежнего хозяина – тот ещё был повеса!
Явор слушал с неподдельным интересом: не то чтобы его увлекали сами вилки, хотя многие были на удивление изящны, а некоторые просто смешны, но сама мысль о том, что кто-то может вкладывать душу в столь бессмысленное дело и находить в этом удовольствие, его взволновала. Он даже спросил Германа, зачем тому взбрело в голову собирать эти вещички.
- Молодой ты ещё, - вздохнул хозяин и оттянул кожу на тыльной стороне ладони, жёлтую, как воск и, что уж вовсе было неожиданно при его бодром, подвижном лице, покрытую старческими веснушками, - вот станешь дряблым, как хвост морской черепахи, так тоже поймёшь! Это ж семейная гордость! Чьи-то дедушка с бабушкой на них копили по грошику и потом, может, заглядывали в буфет с большей нежностью, чем в люльку к собственному ребёнку! А теперь молодёжь пошла образованная, с причудами: войдут в моду двузубые семиградские вилки, а то и выточенные из железного дерева, так эти, старые, хорошо ещё если до старьёвщика доволокут.
Явор присмотрелся и увидел, что и впрямь, большую часть собрания составляли вилки, без затей, но так богато украшенные цветами и позолоченными рюшами, что почти не держались в руке. Нелепые, конечно, рядом с более изящными товарками. Но, должно быть, в маленькой домушке, в глазах бедняка они сияли... «Что греха таить, - подумал Явор, - у нас тоже таких никогда не было». И от всего сердца сказал Герману, что каждая вилочка в его закромах – бесподобна.
От вилок их отвлёк поднявшийся в углу шум: посетитель, плюясь непрожёванными кусками хлеба, потребовал, чтобы унесли «богомерзкую посудину» и замахнулся большим глиняным блюдом. Наверняка бы разбил, если б подавальщица не вцепилась в него не менее решительно с другой стороны. Жареный цыплёнок сполз на стол и лежал, воздев ножки-косточки к потолку и всем своим видом укоряя неблагодарного едока, пучок салата оказался на полу и выглядывал теперь из-за ножки стола хитрой лисьей мордой. Да уж, - Явор покачал головой, - до вечерней уборки его теперь навряд ли найдут. Наконец, служанка, изловчившись и уперев ногу в стул вредного посетителя, выдернула блюдо, и тот ушёл, прихватив цыплёнка и выкрикивая что-то о пособниках колдунов, которых глиняные черви заживо грызть будут.
- Пусть его, - пробурчал Герман, подняв вилку и рассматривая пламя светильника через частокол её зубцов, - я его пресную рожу как увидел, так деньги вперёд и потребовал.
- Это из-за керамических зверей, да? – ухватился за ниточку заинтересованный Явор. Он припоминал рассказы Лизы, - или он из тех народов, что вообще глиной не пользуются?
- Ты имеешь в виду южан? Пфф, они б никогда не позволили себе такое безобразное поведение! Нет, этот из тех, что в чёрный день святошами становятся: жили-жили абы как, а показалось, что конец близок – и вот они уже последнюю миску каши тащат мимо ртов голодных домочадцев. В храм жертвовать. Дескать, простите, Пряхи, проступки неразумному, крутись-завивайся ниточка…
Тут они увидели спускавшихся по лестнице девочек, румяных, со всклокоченными волосами и прямо-таки пламенеющими ушами. Вид у них был донельзя довольный – Явор только порадовался, что Лиза пропустила отвратительную сцену, - и голодный. Хозяин, налюбовавшись, отложил свои сокровища и отправился на кухню за обедом для молоденьких постоялиц. Напоследок повнимательней пригляделся к собеседнику.
- Гммм…а ты не Беаты ли старой сын? Да не робей, не робей! Хорошо, что отправился мир посмотреть! Пришла, видать, твоя пора.
Явор заметно занервничал, но вернувшись с двумя подносами, уставленными крошечными мисочками, - девицы попросили на пробу всего, что только ни найдётся на кухне, а нашлись и тушёные свиные щёчки, и квашеная редька, и варёный горох, и мелкие мидии, чьи чёрные раковины были похожи на приоткрытые клювики, и сырный суп, над которым витал густой сытный дух, и куриные шейки с чесноком, и бог весть что ещё, - Герман больше ни словом не обмолвился о его матери или странном происхождении. Только без умолку болтал о собственной жизни: он оказался земляком Явора, но покинул деревню аж лет тридцать назад, долговязым мальчишкой – спал и видел себя мореплавателем. Неудивительно, что Явор его не узнал! Да только приговор всех капитанов был одинаков: с такой впалой, как бочкой придавленной грудью он весло и сдвинуть не сможет, а что лицо жёлтое – это, видать, печёнка больная, и на корабельном пайке вообще протянет ноги. Возвращаться домой пристыженным не хотелось, и Герман остался на берегу: подбирать кости и разносить серебряные кувшины с вином в одном из весёлых домов Триены, где завсегдатаями были семиградцы, пережидавшие за развлечениями непогожие дни, порой сливавшиеся в недели. Триена причудливо сочетала вечно промозглую, сырую погоду и пышнейшие, ярчайшие празднества семнадцать раз в году – чаще, чем в любом городишке Королевства. Купеческая хватка уживалась с моряцким суеверием, невзрачные серые стены домов – с утопающими в изысканной роскоши покоями внутри. Герман провёл в Триене долгие непогожие годы, и они пролетели как один полный забот день. Стал из подавальщика посыльным, потом прислуживал могущественным гостям города, безмолвно выполняя их странные, прихотливые порой – но никогда преступные! – поручения. Собирал последние городские новости и слухи и охотно делился знаниями и толковым советом. Затем к нему стали обращаться купцы, желающие заключить хорошую сделку на островной товар. В конце концов, семиградцы так и стали друг другу советовать: есть проблемы в Триене – обращайтесь к желтолицему Герману, он всё уладит, и он стал кем-то вроде посла этого избалованного народа в собственном городе. Не клянчил, не выпрашивал подачки, всегда держался любезно, но с чувством собственного достоинства. Оказалось, семиградцы умеют оценить это, - именно таким, приподнявшимся над мирской суетой, должен был быть свободный человек у них на родине. Они быстро перестали видеть в Германе тупого невольника и щедро воздавали ему должное. Это принесло изрядно деньжат - но и потрепало не дай боже: бессонные ночи, головоломки чужих проблем, солёный и шершавый, как наждак, приморский ветер, на котором кожа ветшает, как старая тряпка. И совершенно никакой возможности завести друзей или невесту: в городе, где ты обязан знать слабости каждого и быть готов их использовать, к людям быстро перестаёшь испытывать нежность. Так что когда владелец весёлого дома умер и Герман получил свою долю наследства, он без сожаления покинул Триену и купил просторный, тёплый, деревянный дом в поселении, для которого и деревня-то – слишком громкое слово, чтобы сделать из него гостиницу и снова крутиться как белка в колесе. Это он умел!
- Спасибо всем тем капитанам, - несколько чересчур высокопарно заключил он, - отославшим меня назад к земляным червям. Обернулось-то всё как нельзя лучше! У тех из них, кто не закончил свои дни, объеденный рыбами, суставы от вечной сырости и пересоленной пищи так скрючило да перекосило, что на людей не похожи. А я вот он – здоров, и бодр, и в достатке. Да и новая кухарка мне то улиток приготовит, то телячьи язычки: смутил я, видать, её тёплое сердце. Так что как знать, может, ещё и свадебные трещотки доведётся услышать на своём веку. Вот и вы, молодые люди, тоже не спешите отчаиваться, коли что пойдёт не так. Всё к лучшему, всё к лучшему.
Анабель немного раздражал болтливый хозяин, но Лиза ловила каждое его слово, как голодный голубь – ошмётки булки. На неё как раз навалились мрачные мысли о том, куда и зачем они едут, да ещё осенило, что теперь она ответственна не только за храбрую всезнайку Анабель – разве можно за неё беспокоиться всерьёз? – но и за простодушного Явора, и она всеми силами гнала их прочь. Густые похлёбки и не менее густые, полные подробностей рассказы Германа помогали в этом прекрасно. Лиза даже обмолвилась, куда они держат путь, в надежде узнать от хозяина что-нибудь про Хунти, но тот только скривил узкий рот.
- Эти ребята друг за друга цепляются, как муравьи, и в городе у них всегда найдётся земляк, который пустит к себе, обогреет и накормит. Такого в гостиницу погонит не нужда, а только разве что крайняя скромность и нежелание навязываться. А уж в весёлый дом его вообще никакая сила не заманит. Хоть я слышал, как один молодой и ещё задиристый смуглый парнишка заявлял, дескать, дома на своих плясках они горячи и текучи, как свежезаваренный чай, на путешествия, наверное, распространяется какое-то религиозное предписание, каковых у них вообще полно. Я частенько попадал впросак из-за их странных обычаев! Но зато, - обнадёжил он, - в общем-то они не подлецы.
Трапеза прошла лениво и неспешно, и даже Анабель смягчилась, когда хозяин извлёк откуда-то из-под стойки набор «Путешествия Икела», семиградской настольной игры: вычурно расписанное поле, резные фишки, пару костей, пергаментные кружочки со вписанными в них заданиями и…маленькие песочные часы! Правила оказались простыми, и в отличие от скучных столичных игр, в тысячный раз повторяющих сражения седой древности, тут нужно было придумать собственную историю: в свой ход, согласно условиям, написанным на пергаменте. Лиза была большой любительницей чтения, но рассказчицей неважной, и пока она пыталась связать сюжеты каких-нибудь двух старых сказок, последняя песчинка соскальзывала вниз. Что до Явора, ему и пищи для воображения-то не хватало, но у Анабель Икел обворовывал самодвижущиеся дворцы, посещал пещеру людоедов и город ежей-магов, храм бога кружев и канатов и подводную пустыню, обрёл сестру, сварливую двоюродную тётушку и приёмного сына, состарился, а потом отхлебнул из источника с молодящей водой. Воистину, игрового поля не хватало для её ребячливого и непоследовательного, но буйного воображения. Сам Герман удивлённо крякал, наблюдая, как она обходит ту или другую закавыку, и качал головой – вот оно, дескать, столичное образование, расширяет кругозор!
- Повезло вам, ребята, что на интерес играете! Семиградцы порой оставляют противнику небольшое поместье, вставая из-за стола, - сказал он, но Лиза с Явором нахохотались до изнеможения, следя за уморительными приключениями подружкиного героя, так что были совсем не в обиде.
Явор на радостях даже расхрабрился было и сунул в рот ложку мёда, но с непривычки закашлялся, съел целый пузатый кувшин колотого льда и всё равно весь вечер жаловался, что то губы чешутся, то воздух кажется приторно сладким. За игрой и беседой обед незаметно перешёл в ужин, и Анабель получила-таки свой вечерний салат из остатков, а Лиза – пуховую кашу с кружкой молока, и, едва дождавшись, пока сядет солнце, они отправились отсыпаться: за эту ночь и за прошлую. Чувствуя себя благодетельницей, Анабель даже уступила невежде Явору мягчайшую перину, а сама устроилась на крепкой, но узковатой запасной койке, - пусть приобщается к прелестям человеческой жизни! Каково же было её разочарование, когда с утра она обнаружила его вытянувшимся на спине, в той же позе, с открытыми глазами, - терпеливо ожидающим, когда же начнётся удовольствие.
Наутро Герман накормил путешественников хлебом, мёдом и свежим сыром и с достоинством принял горсть поблескивающих монет за свои труды. Девочки сразу поняли, что он вчера имел в виду, и за что его ценили семиградцы: с достоинством, но и без нарочитой брезгливости, которой порою страдают те, кто считает себя слишком хорошим для этой жизни. Лиза вспомнила, что Карл всегда смущался и смешно топорщил усы, будто желая спрятаться за них, когда ему приходилось продавать свои поделки. А Анабель подумала про бабку, которая брала за свои услуги «сколько не жалко», порой тыквами или старым тряпьём, и про отца, который, наоборот, чуть не обнюхивал каждый грошик, когда дело касалось работы. Обе они не постеснялись выразить мнение, что со старым Германом приятно иметь дело! Ну а он сговорился для них с колбасных дел мастером, отправляющимся в Триену на повозке. Потом задумался о чём-то, потирая подбородок, переспросил, едут ли они и впрямь в земли Хунти, и с печальным видом скрылся в дверях. Отсутствовал он довольно долго, а вернувшись, протянул гостям три вилки, каких ещё не видел свет: из дешёвого олова, в какой-то серо-жёлтой патине, да ещё и с гнутыми зубцами. По виду они больше напоминали маленькие грабли для комнатных цветов, чем столовые приборы. Все сразу заулыбались, догадавшись, отчего Герман так долго возился: искал, какие похуже!
- Эти южане всё едят руками! Даже суп хлебом зачёрпывают и так едят! Так что вот, возьмите, не поддерживайте возмутительных заграничных обычаев, - подмигнул он. – Вы уж простите, что они страшные такие, я искал те, что никакой ценности для моего собрания не представляют. Попали мне, так сказать, в довесок.
Сердечно пожав им руки и хлопнув земляка Явора по твёрдому, как полированный дуб, плечу, - аж скривился от боли, - желтолицый Герман посадил их в повозку и долго махал вслед, от души, наверное, радуясь, что это им, а не ему придётся вскоре познакомиться с прихотями морской стихии. Анабель забралась вперёд, на козлы, чтобы по традиции развлекать колбасника болтовнёй ни о чём, а Лиза с Явором устроились сзади, свесив ноги в тёплые струи дорожной пыли и то и дело ойкая, когда повозка подпрыгивала на ухабе и подвешенные к крыше окорок или хорошо выдержанная колбаса давали им крепкий подзатыльник.
По мере того, как они подъезжали к Триене, деревья становились всё более низкими, кривыми и разлапистыми, и напоминали людей, идущих, заслонившись рукой, против ветра. Воздух был холодный, звонкий и бодрящий, и не было в нём ничего от той солнечной неги, которыми напоены окраины Кармина. Он тормошил, торопил, толкался под руку, как зловредный бесёнок. «Поспеши или погибнешь» - шептал он на ухо купцам, пока они беспокойно ворочались под кипой медвежьих шкур, и назавтра с утра они обнаруживали себя в корабельном трюме, за подсчётом тюков. «Звонче, звонче!» шептал он звонарям на иглах гильдейских колоколен, «Быстрей, быстрей!» - танцовщицам со свирепыми глазами и синей краской на кончиках пальцев, а иногда, в самые дурные ночи, когда дует ветер-пагуба, то и «Гаси огонь!» - смотрителю маяка.
Просто удивительно, думала Лиза, как могут разниться два города, расстояние между которыми – какие-то два с лишком дня пешего пути.
