Сын Ячменя долго смотрел на свистульку, словно не решаясь взять, потом посадил конька в кармашек под сердцем, учтиво склонил голову и вышел прочь.
- Даже не поблагодарил, - огорчённо вздохнула Лиза, забираясь под тяжёлое, влажноватое одеяло и сворачиваясь калачиком.
- Не волнуйся, конечно, ему понравилось! Понравилось больше, чем он сам от себя ожидал, вот и сбежал. Ты как чуешь, кому какая вещь в руки ляжет.
И впрямь, скоро они услышали голос потревоженной совы, а после пересмешником заухала, зажурчала, застонала свистулька. Где-то на опушке осторожно, очень осторожно волшебный юноша нащупывал звуки, как камни на переправе через горную речку. Под потолком слабо мерцала Игг, уцепившаяся за печную задвижку. Наступал конец долгого дня.
Лиза проснулась от сырого ветерка, пробравшегося сквозь неплотно закрытую дверь и теперь холодившего ей виски и щекотавшего уши. Она не сразу поняла, где находится, и попробовала было потянуться, но кусачее одеяло быстро согнало с неё последнюю сладкую дрёму, а стылая простыня заставила съёжиться.
- Холодная, как мёртвая змея! – с досадой пробормотала она, обхватив руками колени.
- А. Ну, полагаю, ночью шёл дождь, а крышу тут который год не перекрывали. Так что привет-привет! – Анабель сидела у окна и зашивала чулок, пытаясь поймать хоть немного утреннего света, - Я проснулась оттого, что Игг шипит, как сунутая в воду головёшка, и пытается подкопаться мне под бок. А тебе вообще хоть бы что!
Она подёргала нитку, проверяя узелок на прочность, перекусила её и только тогда подняла глаза на подругу. И тут же прыснула от смеха.
- Чего? – обиделась Лиза.
- Ты волосы свои видела? – Анабель аж всхлипнула от удовольствия. Нечасто ей выпадал случай подтрунить над подругой, - Нет, конечно, как бы ты могла…Хаха! Уфф, прости!
Лиза ощупала голову. Удивительная, всепроникающая здешняя сырость добилась того, над чем Груша безуспешно работала долгие годы: пушистые волосы опали, как трёхдневный яичный мусс в кладовке жадной старушки, и между безвольно свисающих прядей Лиза без труда нащупала торчащие уши. Это оказалось последней каплей. Она вскочила и, вся дрожа, начала растирать голову шерстяным шарфом. Помогало слабо.
- Чтоб ты не сердилась дважды, хочу сказать, что из еды я нашла здесь только червивую редьку. Даже мыши, похоже, разочаровались и покинули этот нехлебосольный дом.
Лиза, всё ещё орудуя шарфом в надежде вернуть кудряшки, склонилась рассмотреть сморщенные, зеленоватые, насквозь червивые корнеплоды и звонко чихнула. Да так, что редьки поспешили, натыкаясь друг на друга, скатиться со стола в разные стороны.
- Да что ж это за место такое, - она в изнеможении опустилась на лавку, зарылась лицом в шарф и заныла, - теперь я ещё и простыла. Я даже ещё не доехала до порта, а уже питаюсь водой и галетами, как проигравшийся моряк. Во рту пусто и уныло, как в заброшенном амбаре, а великолепные вчерашние грибы, должно быть, уже и слизням на корм не годятся. И выгляжу я, ко всему прочему, как мокрая ондатра…
- Забавная же ты, когда не с той ноги встала! – Анабель выслушала эту тираду, не моргнув и глазом. Пожив со старой ведьмой, она перестала бояться таких мелочей, как никчёмный завтрак или сочащаяся крыша: при желании она могла б исправить и то, и другое своими руками, и само осознание этого уже успокаивало её, даже если она и не собиралась браться за дело. - Вчера ты была так очарована нашим волшебным хозяином! Вспомни-ка то благодушное настроение, может, и полегчает?
- Кстати, а где он? Наш хозяин…
- Так и не вернулся. А вот вопли терзаемой свистульки я слышала ещё долго. Странно, я думала, такому ребёнку природы, как он, должно быть присуще чувство музыки. Как певчим птицам – согласись, они никогда не дают маху! Или вот ветер, свистящий зимой в оконных рамах, разве он может плохо свистеть? Но этот мальчишка справляется ничуть не лучше, чем голопузые столичные озорники, которые считают, что морковка растёт на деревьях!
Невозмутимость Анабель, то, как она привычным жестом откидывала руку, пускаясь в рассуждения, её спокойная, пересыпанная шуточками болтовня – как будто они всё ещё сидели на крылечке родного дома, грызли яблоки вместе с горькими мелкими семечками и поражались, что эти самые семечки на вкус как море – всё это действовало успокаивающе. Лиза посадила Игг на плечо и почесала ей встопорщенный пух на груди, отчего та стала почти горячей на ощупь. От рубашки немедленно взвился густой парок.
- Вот кто лучшая на свете спутница, - проворковала Лиза, запихивая кусочек галеты в лениво приоткрытый жёлтенький клювик, - вот от кого всегда есть прок!
Они уже собрались, а Анабель даже позаботилась о паучке, приворожив его бабкиным напевом, таким древним и простеньким, что получался даже у совершенно бесталанных, и вынеся за дверь, в гущу цветов, где суетились мушки-журчалки, кузнечики размером не больше ногтя мизинца и клопы-святоши, когда в дом ворвался хозяин. Ведома ли Сыну Ячменя усталость? Девочкам показалось, что паренёк запыхался. Но зато он широко улыбался и вместо приветствия схватил Лизину за руку и прижал её к сердцу – если, конечно, детям травы положено иметь сердце, - так что она мгновенно передумала сердиться на него за протёкшую крышу. Не говоря ни слова, он побежал в какой-то тёмный закуток и стал там шумно рыться. Оттуда послышался треск, звон и приглушённый голос юноши:
- Решено, отправляюсь с вами!
Снова он появился уже с видавшей виды сумкой, в которую сгрёб деревянных идолов с алтаря, жилетку и старое полотенце. Не успели подруги и глазом моргнуть, а он уже затянул обтрёпанные завязки и, вытолкав девочек за дверь, совал ключ в проржавевший и не желавший поддаваться замок.
- Мммм…. – протянула Лиза, - даже не знаю, можешь ли ты уходить с нами вот так просто.
- Почему нет? Вы же ушли, а у вас было кого оставлять дома.
- У нас были причины, - строго сказала Анабель
- Я не всё понял из вашего рассказа, но, кажется, причин-то и не было? Вы просто не могли усидеть сложа руки, когда творится непонятно что. А что до меня, ты не скажешь, что это просто глупость взбрела в голову: я видел ваши лица, твоё и особенно Лизино, когда вы вошли в мой дом. Тогда я снисходительно посмеялся было: как же много всего нужно людям и как они страдают без этого! Но потом я послушал вас и показался себе нищим без этих желаний.
- Но стоит ли так спешить?
- Я просто хочу пойти с вами. Вы такие славные! – это звучало мило и честно, как говорят только дети, и девочки почувствовали, что их сердца готовы растаять. – Вы знаете о мире столько всего: что можно и нельзя лепить из глины, какие рыбы водятся в реках, которые вы в глаза не видали, и о крепостях, которые были построены и разрушены ещё до того, как родились наши прабабки, и почему у святых из Биона синяя кожа. Да я столько всего, как за вчерашний вечер, за всю жизнь не слышал! Но своими глазами видели вы почти так же мало, как я, - значит, в дороге мы сможем всем восхищаться вместе!
Анабель стояла, собираясь с мыслями, пока не увидела, что юноша предлагает Лизе поменяться сумками – дескать, её тяжелее, - и она с удовольствием принимает предложение.
- Ну что ж, - сказала она примирительно, - не могу придумать ни одной достойной отговорки не брать тебя с собой. Ты крепко понравился Лизе. Да и мне, положа руку на сердце, тоже. Обе мы знаем, что хорошая дружба начинается со случайности. И уж точно пора вытащить тебя из дому: дом – он, знаешь, для того, чтоб в нём люди жили, а не пауков разводить. Но всё же нет у тебя кое-чего, без чего в путешествии никак не обойтись.
- Это чего же? – встревожился Сын Ячменя.
- Имени.
- Имени?..
- Тебе понадобился битый час, чтоб объяснить нам, кто ты такой. Но думаешь, это будет интересно подвыпившим гулякам, торговке пирожками, погонщику ослов? И каждому будешь рассказывать душещипательную историю? Я не смеюсь над тобой, но подумай сам…
Юноша приуныл и, закусив губу, уставился на пыль под ногами, - видно, старался припомнить, не называли ли его как-нибудь когда-нибудь. Может, соседские ребятишки дразнили? Нет, побаивались…
- Даже у коров бывают имена! Откуда-то они же их берут?..
- О, мы могли б придумать тебе имя, - нашлась Лиза, - ты можешь считать это просто прозвищем, в конце концов, мы не имеем права…
- Точно! – перебила Анабель, - Кажется, было слово, которое очень бы тебе подошло. Вечером оно то и дело приходило мне на ум. Может, Яспер?.. Нет. Ивар, Ингвар… О! Явор! Звонко звучит, разносится аж до самого леса! Согласен, если мы будем звать тебя так?
Он попробовал произнести имя так и эдак, очень осторожно, и казался похожим на малыша, которому впервые дали сливочной тянучки: вроде вкусно и сладко, но почему так липнет к зубам?.. Потом он медленно кивнул.
- Отлично, тогда вперёд, Явор!
Хлопнув его пол плечу, Анабель развернулась на носках и пошла вперёд. Немного оторвавшись от попутчиков и их насмешек, она раскинула руки, как будто балансировала на узеньком заборчике. Ей показалось, только что она более или менее сравнялась с Лизой: та делала совершенные, завораживающие, наполовину живые – и зачастую совершенно бесполезные поделки. А практичный ум Анабель мог подсказать ей, какой длины срезать прутья для метлы или как поставить заплату, чтоб никто не заметил, - но никогда ничего более возвышенного, чем ракушечные браслеты. Но только что она в некотором роде создала человека! Ведь мгновение назад не было на свете никакого Явора, а теперь есть, вот он, на пол-локтя выше неё, с родинкой над правой скулой и ресницами цвета высохшего мха, плетётся за ней и перекатывает свежее имя во рту. Что может быть более прекрасным – и, положа руку на сердце, бесполезным? Не то чтобы Анабель была тщеславной или завистливой, но…
- Но это же, кажется, клён с белой корой, нет? Нормально носить имя дерева? – вопрос вернул Анабель из мира сладких раздумий.
- Лизину маму зовут Груша, и ничего!
- Ну, это потому что она в некотором роде и есть груша… - протянула Лиза.
- А я?
- А ты в некотором роде бледный и долговязый! – фыркнула Анабель.
Явор рассмеялся. А дочке гончара оставалось только идти размышлять о том, как быстро он сумел превратиться из загадочного погребённого полубога в любопытного смешливого мальчишку, да гадать, перекинется ли он когда-нибудь обратно. Отчего-то она ждала этого, пусть и не без тревоги.
Глава 7. На юг!
По пути завернули на маленькое деревенское кладбище на отшибе: положить матери Явора на могилку букет. Паренёк собирал по дороге цветы от рыжих до алых, не боялся срывать за соседскими заборами – на каждый сорванный ещё два вырастут, - не гнушался первых опавших листьев и веток с поспевающим мелким, как дробина, шиповником, лишь бы поярче: не охапка цветов, а пламенеющий шар. От него, сказал Явор, должно становиться теплей, и подруги согласились.
Могилка оказалась таким низеньким, ушедшим в землю холмиком, что Лиза с Анабель невольно переглянулись – это ж сколько на самом деле лет их новому спутнику? И побоялись спрашивать. Просто стояли и смотрели, как цветы огненной россыпью падают в жёсткую траву, как в старый невод: пусть там прорехи и тут, но попробуй-ка утащи их, жадный ветер!
В пути Явора удивляло почти что всё: голоса птиц, лица путников, лужи в колеях, полные отрастивших уже лапки головастиков. Анабель сдержанно заметила, что его мать, наверное, была весьма неразговорчивой женщиной, а про себя вспомнила часы, проведённые в отцовской библиотеке: сухой, как прошлогоднее полено, Вайль тем не менее никогда не отмахивался от вопросов дочурки о счетоводстве или торговых путях. Слыша каждый новый Яворов вопрос, Анабель ощущала что-то вроде прилива благодарности.
Лиза, наоборот, чувствовала себя как рыба в воде. Кажется, в её сердце было слишком много заботы, а вокруг – слишком мало беспомощных существ, чтобы излить её. Ей нравилось опекать своих курочек, нравилось опекать Анабель, когда она только приехала в Кармин и всё казалось ей чужим и непонятным. Теперь она с радостью сдувала белые шапки одуванчиков на пару с этим странным пареньком, пахнущим опилками, рассказывала ему про большие каменные храмы и про золочёный переплёт их многоцветных окон, и уговаривала попробовать кусочек луковой галеты, пока у неё не заболело горло.
Подруги собирались дойти до Триены к вечеру, но Лиза уговорила ведьмину внучку остановиться на полпути и провести вечерок в гостинице. Позади была холодная, неспокойная ночь, впереди – путешествие по морю, тоже в одни Пряхи ведают каких условиях. Лиза, начитавшись морских романов, тайком воображала, что придётся сидеть в полузатопленном трюме, подпершись мешком померанцев с одного боку и бочонком солонины с другого, так что немного домашнего уюта напоследок им бы не повредило.
- Каша с добрым куском масла сверху! – изрядно оголодавшие девочки пытались перещеголять друг друга, предвкушая все яства и удобства, которые их ждут.
- Салат из остатков, который хозяйка непременно накрошит под вечер! Стоит гнутый грошик, а каких только видов мяса там не найдёшь! – не отставала Анабель.
И, конечно, обе – не без некоторого ехидства – мечтали познакомить Явора с роскошью тёплого и хорошо обустроенного жилища.
Пока служка бегал наверх с вёдрами кипящей воды – чуть с ног не сбился, шутка ли наполнить две здоровенные бадьи: две продрогшие постоялицы заявили, что есть не желают, пока не прогреют свои косточки, а уж платить – так это только после сытного обеда! - Явор сидел у стойки, озираясь с осторожным любопытством. Перед ним стояла толстопузая кружка с розоватой на просвет родниковой водой – чтобы отвязаться от назойливой подавальщицы, парень заплатил за неё, как за кружку пива, но так и не притронулся. Никогда ещё не бывал он в таком шумном и тесном месте. Нет, кое-что он, конечно, повидал на своём веку: были и праздники, когда молодёжь, ошалевшая от долгой зимы, проведённой взаперти, крутилась в диком танце, подставив лицо солнцу. Были торжественные службы в часовенке, где жрец пел так низко, густо и сладко, что у Явора ныло в груди, пока Пряхи не накинули на старика пурпурный – за верную службу – плащ, и на его место не заступила суровая безголосая бабища. Но здесь одновременно творилось столько всего, что юноша просто терялся: впервые он осознал, что слух его тонок, как у ласки. Звенели монетки, скрипели стулья, шаркали ботинки, дробно стучали кости, заплутав между кружек и подсвечников. Кто-то смеялся, кто-то хрустел, запустив в рот пригоршню сушёных яблок. Молоденькая девушка у стены посапывала, причмокивая во сне, – видимо, не хотела тратиться на номер. А в комнате над его головой, явственно слышал Явор, кто-то воспевал Госпожу Миндальных Лепестков – то ли незнакомой богине молился, то ли просто сочинял сонет. Люди приходили и уходили, вешали плащи на крючки в виде языкастых собачьих морд, - или пытались, отправляясь восвояси, якобы ненарочно прихватить плащик получше. Хозяин, долговязый желтокожий мужчина с лицом, похожим на скорлупу грецкого ореха, всё, однако же, замечал, хотя казалось, что он целиком поглощен протиранием вилок. Бывалые посетители покатывались от смеха, наблюдая, как он поднимает глаза от ветхого полотенца, близоруко щурится и с самым невинным видом заявляет проходимцу:
