Но проходили дни, а лучше не становилось. День за днём с рук Карла сходила въевшаяся глина, он недоверчиво косился на посветлевшие, будто перелинявшие ящерицы, ладони, и пользовался ими с осторожностью, как одолженными взаймы. Часами просиживал на крыльце, вглядываясь в заброшенный соседский сад: ветви гнулись под желтобокими яблочками, ждали, когда хозяин придёт освободить их от тяжкой ноши. Но никто не приходил, кроме запасливых барсуков да волков, исступлённо катающихся по паданцам, отбивая звериный дух перед охотой, и каждую осень дом Коринов накрывало сладкое удушье от перебродивших яблок. Карл казался себе таким же старым и ненужным, как сгорбленные деревья, а изголодавшиеся по делу пальцы теребили хлебный мякиш, вылепляя из бледного комочка то чашку размером с напёрсток, то неопасных теперь голубок.
Коринам, может, не так страшно было потерять гончарный круг, как доверие карминцев. Глиняных тварей не убавлялось, и, отчего у горожан и вовсе опускались руки, они совершенно не боялись смерти, а может, и рады были вернуться в землю, из которой были вырваны злым мастерством. Пролей вражескую кровь – и ярость потеснится, давая дорогу жалости, но разрушение этих бесстрастных созданий не приносило никакого облегчения, заставляя горожан искать, на ком бы сорвать злость. Старушки шептали заговоры Лизе в спину, стоило ей выскользнуть из дому и тихими задворками отправиться в библиотеку. Ребятня приносила мёртвых галок на порог, и она, встававшая раньше всех, втихую ширила и ширила маленькое птичье кладбище за сараем, а на курятник стала вешать на ночь ржавый амбарный замок. А однажды поутру семья гончара проснулась и увидела, что весь забор увешан старыми крынками да горшками: бывшие покупатели молчаливо отрекались от мастера и его изделий. Груша ехидно заметила, что Кармин не зря славится рачительными хозяйками: каждая выбрала горшочек поистасканней, с щербатинами и сколами, иные, поседевшие от золы, небось ещё Карлов отец сделал. А в тех, что поновей, и сейчас каша томится! Лиза, стыдясь своей себялюбивой радости, заметила, что её чудных и разукрашенных горшков не принёс никто. Но всем троим было не по себе. Только Груша ободряюще сказала:
- Ну, закончится эта неразбериха, - ни одного не отдам! Высажу в них цветы у калитки, и пусть каждый, кто мимо пройдёт, сокрушается о своей глупости!
Анабель вообще с удивлением заметила, что Груша будто обрела второе дыхание с приходом несчастий. Карл с Лизой, медлительные и притихшие, были похожи на путешественников, замерзающих в метель, но нимфа суетилась за троих, и её пение было слышно то на огороде в палящий полдень, то над кадкой с полощущимся в ледяной воде бельём, то под крышей, где она, стоя на цыпочках на рассохшемся подоконнике, подкармливала ласточкиных детей мушками, попавшимися в ловушку со сладкой водой. И после дня трудов и забот она становилась ещё румяней, глаза её лучились, а густые, выгоревшие до медовой рыжины на солнце волосы удерживала не всякая лента.
Однажды, попрощавшись с Лизой и собираясь уже домой, она заглянула на кухню и так и спросила:
- Ах, госпожа Корин, отчего вы так расцвели за последние дни? – и сама удивилась своей наглости.
Но жена гончара отнюдь не разозлилась, только засмеялась, и смех её был похож на шелест ветра в пионах.
- Нехорошо, конечно, веселиться, когда на семью свалились такие заботы! Но я жила с Карлом двадцать с лишним лет, как на летнем облачке, не знала ни беды, ни усталости, - и смотрела, как волчонок, в лес. А теперь впервые чувствую себя нужной, и что б ты думала? Тоску по тем, старым, зелёным тенистым кущам как рукой сняло. Чувствую себя снова молоденькой невестой, впервые вошедшей в дом, но теперь уже не такой глупой, конечно!
Анабель покивала, думая, потянется ли к отцу и его отсыревшему каменному дому, если вдруг их застигнет беда и нужна будет помощь.
- А за Лизу не волнуйся, милая! Сама знаешь, время пройдёт, и старые тревоги покажутся дурным наваждением. А пока подсуну ей вот это: она открыла маленький ларчик с полотенцами и вытащила со дна серую книгу. Анабель разобрала вязь названия – «Серебряная луна и царь муравьёв». Чего только не найдёшь на развале, хоть торговка и взяла с меня вдвое против обычного, как со злодейки и вредительницы! Зато Лиза хочет не хочет, а всё позабудет, кроме благовонных южных земель и злых духов застоялой воды. Прятала ко Дню Урожая, ну да сейчас нужней.
- Сказки…народов Хунти? – наморщив лоб, попыталась угадать Анабель.
- Они самые. Читала? - Груша спрятала книгу, тут же вытащила из ларца кружевную салфетку – и как только ей всё так ловко удавалось? - ссыпала на неё замысловатое печево с противня и завязала концы пышным узлом, - вот, возьми, угости бабушку. Ах, и пойдём, я покажу тебе, как пышно цветут в этом году фонарики.
- Увы, нет, про Хунти я читала лишь землеописания и прочие труды бородатых умников, - Анабель скорчила рожицу, вспомнив учебники столь скучные, что на них даже мухи не хотели садиться, - Лизе повезёт куда как больше! А за печенье вам поклон.
Девочка подхватила салфетку, и они отправились к буйному зелёному сердцу огорода.
Лизе снилось, что она – корабль, севший на отмель. Морской бегун, вмиг ставший отяжелевшим и грузным, кренился и трещал. Борта оплели обманчиво нежные, полупрозрачные нити водорослей, на деле державшие не хуже канатов. Булыжники скреблись в днище, огромные кувшины с драгоценным грузом пшеничных зёрен начала заливать вода. Скоро не будет ни корабля, ни кувшинов, и только любопытные мальчишки, плещущиеся у берега, будут выуживать черепки из мелкого песка и спрашивать друг друга: «Что это? Из чего оно сделано?» Наконец корабль поддался, охнул и начал заваливаться набок.
Лиза проснулась и попыталась унять головокружение. Дышать было тяжело, будто к горлу раз за разом подкатывала та самая волна. Она забормотала о пшенице, потом вспомнила кто она и что случилось с её глиняными кувшинами, и поняла, что к чему. Пока она спала, грелка скатилась на пол, из-под сбившейся пробки по капле сочилась вода. Назойливое, грубое, будто хотело взять своё после ночной грозы и холода, солнце успело заглянуть в окно и слепило глаза, заставляя багряные разводы плясать под закрытыми веками. Настоящее крушение, что ни говори! Еще и что-то твёрдое противно тыкалось в правый бок. С величайшим отвращением, не поднимая головы, девочка пошарила рукой и наткнулась на…книгу?
Сонливость как рукой сняло. Лиза взвесила книгу на руке – тяжёлая! – провела пальцем по гладкому обрезу. Придирчиво осмотрела: обтянутая серой тканью обложка была слегка потёрта, но серебристые буквы названия сияли так, как будто краска только высохла. Карминской бы библиотеке секрет такой краски: там от прикосновения к изукрашенным обложкам на пальцах оставалась сияющая пыль, и при самом бережном обращении через несколько лет название можно было разобрать только на ощупь, по вдавленным контурам букв. Стало быть, заморская книга-то?.. Прежде чем прочесть название, Лиза с удовольствием пролистала страницы: рыхлая, мягкая бумага, не иначе как рисовая. Прикасаться к такой – одно удовольствие.
С перелистнутых страниц дохнуло морской прохладой: на юге пользовались чернилами гигантских каракатиц. Ныряльщики опускались ночью в мерцающее море и ловили их голыми руками: втрое дороже губок и впятеро – перламутра, эти чернила не тускнели, даже когда бумага под ними рассыпалась в труху. За всё приходилось платить, и писец, ошибившись, не мог по-быстрому слизнуть свои каракули, как делали нерадивые школяры здесь, на севере, где в чернильницах булькала матовая и сероватая разведённая сажа. Едкая жидкость только въелась бы намертво уродливым разводом и в бумагу, и в язык. Но здесь на белых страницах Лиза не заметила ни одной помарки – труд опытного мастера. И откуда Груша взяла такую драгоценность?..
Поддавшись соблазну, одним глазком она заглянула на первую страницу. «В далёкие времена, когда море было сладким, олени – доверчивыми, а первые люди на земле пекли яблочный хлеб, бледная Луна появлялась на небе каждый день, и была она так близко, что забравшиеся на дерево ниим обезьянки гладили её шершавые щёки…».
- Нет, - со смесью радости и досады подумала Лиза, - такая книга не для душного знойного утра, когда болит голова и пересохло горло.
С величайшей бережностью дочь гончара закрыла её и погладила переплёт. Да, она не будет спешить. Лиза уже знала, как прочтёт эти сказки - книга ляжет на подоконник библиотеки от угла до угла, будто старинное здание и строили по этой мерке!
Глава 4. Истории с дальнего берега
Неделю провела Лиза в библиотеке, в компании мастера Маркуса и серой книги. Читала понемногу, пока мастер сплетал извилистые линии в рисунки: под журчание чужеземных названий красными чернилами писанные журавли с жаром вцеплялись клювами друг другу в длинные шеи, махайрод припадал на лапы, крадучись, а солнце становилось девушкой, заснувшей как-то раз в гудящем от жара сердце костра. Кончалась виньетка, и Лиза с шутливым вздохом откладывала книгу и, покачиваясь на стуле, бралась переписывать тётушке Маркуса старинные рецепты красоты. Ох, не завидовала она старой деве, которой придётся варить ворон в меду и умащать кожу толчёным стеклом и тёртыми луковицами ландышей, да ещё и растрачивать впустую перед зеркалом превосходнейшие козье молоко и гусиный жир – тогда как самое место им на кухне! Писец ворчал, но по другому поводу.
- Не доведешь ты меня, Лизонька, до добра своими сказками - больно уж они чарующие, кисть так и пляшет. Ну и нагоняй получу я от старейшины Гресса! Переписывал ему давеча «Вереницу королей от наших дней до золотой древности». Солидный труд, не стыдно будто бы случайно положить на виду у делового гостя, да с драгоценной резной закладочкой из моржового клыка между страниц. Но рисунки-то вполовину не такие живые, как здесь, вышли. А это что? Нелепая высокопарная книжонка о хороших манерах – вздумал образовывать племянника, живущего при нём из милости. На всём звонкую монетку сберёг: и обложка-то у неё из кожи дохлой коровы, и бумага заскорузлая, как из чумных лохмотьев варили. А виньетки будут самые красивые во всём Кармине! Ох, задохнётся он от ярости – что я, меньше нищего мальчишки его уважаю? А я может и уважаю, но как себе на горло-то наступишь…
Маркус качал головой, теребил коротенькую бородку и округлял глаза. Но Лизе всё равно казалось, что разрисовывать мальчику его будущее сокровище, которое он ещё замусолит до тёмных пятен, перечитывая при свете заправленной плохоньким, чадящим маслом лампы, ему гораздо приятней, чем богатый фолиант, который хозяин никогда и в руки не возьмёт – ну разве что пыль стереть. Скучные наставления о том, что нельзя вытирать руки о скатерть, улиток едят шилом и щипчиками, а на всякую прогулку за крыльцо требуется испросить отцовского благословения? Ну и пусть, зато в джунглях бисерных строчек будут гулять большеглазые косули и нырять рыбки-псоглавки, водить хоровод крылатые старушки и преследовать зверя-обманку охотник в лилейном венке.
И когда Маркус вновь откладывал перо, вытирал ладони о застиранный до светлых проплешин – зато не жалко! – чёрный балахон и брался за кисть, Лиза открывала книгу сказок, и в лицо им выдыхал горячий ветер земель Хунти, где не бывает ни утра, ни вечера, так быстро взбегает по небу солнце.
…В далёкие времена, когда море было сладким, олени – доверчивыми, а первые люди на земле пекли яблочный хлеб, бледная Луна появлялась на небе каждый день, и была она так близко, так низко, что забравшиеся на дерево ниим обезьянки гладили её шершавые щёки. Люди и толсторогие буйволы, пещерные псы и даже меднокрылые птицы ятору, которые теперь повывелись, все они нежились в лучах молодого солнца. Но мелкие твари, букашки и ползучие гады, всякая слабая живность, которую боги впопыхах создали из трухи и палых листьев, осмеливались выползать из своих тесных норок лишь в мерцающем свете Луны – так силён и яростен был жар дневного светила. Бессильные создания любили небесную покровительницу и всякий раз славили её с приходом сумерек. Когда буйволы ложились отдыхать, подогнув под себя ноги, пещерные псы тявкали и вздрагивали во сне, птицы укрывали птенцов крыльями, звенящими, как храмовые пластины, а люди собирались у костра с корзинкой орехов и первыми на свете шутками, цикады выбирались из трещин в коре и заводили свою нежную скорбную песню. Ночные мотыльки тянули к небу длинные хоботки, мокрицы вылезали на камни, подобные жемчужным каплям росы, жуки щекотали бутоны магнолии, чтоб колдовской сладкий запах взметнулся до небес, и даже крошечные головастики, снующие в воде, застоявшейся в лепестках орхидеи, исполняли диковинный, полный почтения танец. Но всё же им казалось, что хвала их мала и ничтожна перед белым лицом Луны.
И тогда они поползли, полетели к ночной хозяйке – спросить, что ей надобно.
- Мне голодно здесь, в вышине, и лицо моё совсем поблекло, - стыдливо сказала Луна.
И Королева пчёл созвала своих трудолюбивых сестриц из расщелин отвесных скал, утопающих в туманах, созвала своих гневливых дочерей, заводящих боевую песню в кронах акаций. Нежная ночь давала им укрытие и сон, прохладу их бескрылым детям, а Луна указывала путь домой – ну как не любить её? Со всех концов вечного леса принесли пчёлы текучий заревой мёд и накормили луну, принесли благоухающий белый воск и умастили её лоб и щёки. С тех пор наша госпожа Луна рдяна и золотиста, как павлинье око, а свечение её нежно и приветливо, и самая боязливая девушка выходит в него из-за надёжных стен дома, чтобы встретить любимого.
Но ночные зверьки и всякие мелкие твари всё ещё желали послужить госпоже Луне, и после долгих уговоров она промолвила:
- Мне холодно здесь, в вышине, нет мне ни шатра, ни постели, брожу я по небу, не смыкая глаз.
И Королева пауков созвала своих остроглазых подручных, одинаково искусных в ударах кинжалом и плетении кружев. Неверный, мерцающий свет ночи заманивал в их сети ослабевших мотыльков и крошечных алых пташек, и безмолвные их пиршества бесконечной чередой проходили под Луной – как им было её не любить? Они сплели тридцать тысяч невесомых нитей в покрывало, лёгкое и мягкое, как смерть в паучьих объятиях, и укрыли Луну. С тех пор светлая наша госпожа то накроется им, то скинет с плеч, а иной раз, утомившись, идёт почивать, и в такую ночь вытянешь руку – и не увидишь её. Это ночь всеобщего отдохновения: и самый лютый злодей не выйдет в такую тьму творить дурное, и даже храмовую стражу распускают до рассвета. А люди, глядя на сон и пробуждение госпожи, стали вести счёт дням и годам, и так возвысились мудрые среди нас.
И тогда к Луне, что была уже румяна и свежа, подлетел Король муравьёв и вопросил, есть ли что-нибудь ещё, чего она могла бы пожелать.
- Тяжело мне ходить так низко над землёю! Вершины гор искололи мне ноги, тучи умастили ледяными каплями, и даже проказливые обезьяны щекочут мне щёки, забравшись на дерево ниим! Ах, если б могла я отправиться на дороги, которыми ходит брат мой Солнце, и ещё дальше!
Все усатые зверушки, и слепые безымянные червячки, и даже самая робкая мошка подумали,
