Анабель протянула к змейке руку, и её маленькая, плоская голова дёрнулась, зубы клацнули у самых пальцев. Из щербатой пасти вылетели клубы сухой пыли. Анабель зажмурилась изо всех сил, потом снова посмотрела на ветроворота. За время тренировок она отвыкла верить глазам, а теперь верить и вовсе не хотелось. Грязно-бурое тело – словно плоть от плоти его родных неприветливых пустошей… Плоть земли... Глина! Да это глиняная поделка! Неужто Лиза снова взялась за своё?..
К Лизе так и не вернулся покой, утраченный в то позапрошлое лето. Она не нарушила слова, данного на берегу старицы, но эта утраченная возможность глодала её изнутри. Она будто пробовала подступиться к ней то так, то эдак: эти её кувшины о четырёх ногах, эти чаши в завитушках – ни дать ни взять кудрявое глиняное руно, и вазы двойной петлёй, которые в полумраке мастерской можно было принять за переплетённые тела двух бьющихся на мели рыб… Всё, что оказывалось на её гончарном круге, когда он останавливался, было немного безумным и очень печальным, как голос заблудившегося. Она
всё чаще проходила мимо двери мастерской, и охряной цвет потихоньку сходил с неё, а веснушки выцветали. Порой она, склонившаяся над чашкой остывшего мятного чая, казалась полупрозрачной. Анабель втайне надеялась на приезд Осанны, на её веселящие фрукты и утешающие медовые снадобья, но вот уже второй год атласных палаток народа Хунти не видели на Карминской ярмарке. Анабель иногда казалось, что гончаровой дочке легче было бы потерять одну из своих красивых точёных рук, чем отвернуться от поманившей магии. Горе выплачешь – да и забудешь, а тут как забыть – в доме, где всё от подсвечника до лохани для купания сделано из местной рыжей глины?..
Анабель покачала головой. Этот зверь был явно стар, на последнем своём глиняном издыхании: его крылья обсыпались, зубы были сточены, и на крыше под извивающимся телом уже шуршал песок. И девочка готова была поклясться, что он был стар уже тогда, когда в семье Коринов только появилась белокурая малышка. Но кто тогда?.. Где живёт – или жил – этот бесчестный гончар?.. В полной растерянности она оставила чудище и спустилась по лесенке, рассудив, что бабка должна разуметь больше в таких щекотливых вопросах.
Алиса стояла посреди грядок и мерно взмахивала тяпкой – зрелище редкое, ведь обычно в ведьмовском огороде всё само боролось за свою незавидную жизнь, но приятное. И то ли от неожиданности, то ли от страха у Анабель зашевелились волосы на голове, когда она подошла ближе и увидела, что бабка вовсе не выкапывает зловредный корень лопуха, а разрубает на комья извивающееся тело крылатого змея.
- Ещё один, а ты даже не удивлена! Они тут всё заполонили, что ли?.. – с отчаянием простонала девочка.
- Такой печальный голосок! О, хоть ты и бесполезна у котла, а чутьё у тебя всё же моё, колдовское, - с удовлетворением отметила Алиса, закончив своё грязное дело и отерев пот со лба дерюжным передником. – Знаешь, когда беда приходит.
Слова застряли у девочки в горле. Утешила так утешила! И что б она могла иметь в виду?..
И тут Анабель поняла. Она охнула и выбежала на дорогу, едва не сбив калитку со скрипучих петель. Так и есть: у дома Коринов толпились и гомонили люди, и, судя по встревоженным, суровым или затравленным взглядам, пришли они не потому, что недосчитались горшочков для запекания. Уж если она могла заподозрить Лизу в оживлении глины, любой, кто столкнулся с колдовским зверьём, мог бы сделать это! Подбежав ближе, Анабель услышала знакомый короткий, отрывистый смешок.
- Просыпаюсь от того, что на лицо песочек сыпется. Свешивается, гадючина, с балки! Ничего, из дома я её в совочке вынес. Если кто забыл своё место – напоминать надо кулаками, и я не только про змеюк, ххе-хе!
- Ганс! – вздрогнула она, - как ты можешь! Мы с тобой воз хлеба вместе съели, я тебя порядочным человеком считала! Я думала, ты, ты…
- Что я? – буркнул лесоруб, отводя глаза. Он явно был не рад встрече с напарницей, и кривую улыбку с лица как стёрли. - Ничего плохого не делаю…В отличие от тех, кто проклятых змеюк вылепил.
- Вот-вот, - подхватила толстуха со скрещенными на груди руками, - а ты не суетись, малая. Мы за гончаром-то присмотрим. Ему самому же спокойней будет.
Анабель не удостоила её и взглядом.
- Малодушный ты человечишка! – она в сердцах плюнула Гансу под ноги и взбежала на крыльцо. На стене свежей раной белела вмятина от дверной ручки – кто-то слишком уж спешил войти. На столе вперемешку валялись Лизины наброски - распушившиеся пионы побурели от пролитого чая - и неоконченное вязание Груши. Спицы выскользнули и скатились на пол, и, когда всё закончится, придётся кропотливо подбирать петли. Анабель вполголоса выругалась, подобрала спицы и побежала вглубь дома, куда вела вереница грязных следов.
Непрошеные гости сгрудились у двери мастерской и перешёптывались, не слишком понимая, что теперь делать. У Груши, бледной, как отрез пустынного шёлка, ещё доставало мужества насмешничать над верзилами:
- Что, в полный голос заговорить совесть не позволяет? Пришли всемером! Боялись, как бы плошки с чашками не закусали? А вот Рутгар и вовсе с мамочкой явился, она ждёт у калитки, как лет пять тому у храмовых ворот ждала, чтоб мальчишки после школы не побили! Эх вы, вояки, головы паклей набиты!
- Радость моя лесная, это, должно быть, ошибка, - Карл обнимал её за плечи, пытаясь увести подальше от раздражённых мужчин. - Сто лет бок о бок прожили и вот тебе на, в колдовстве обвинять пришли…ну, всё через пару дней прояснится, и что толку ссориться почём зря. Лизонька, отойди. А вы делайте что хотите – он кивнул на мастерскую, - только печь во дворе не трогайте, там и воск можно топить, и сало…может, даже хлеб печь. Безобидная она…
Куда Груше было понять: среди вломившихся в его дом он без труда узнал зелёные глаза и оттопыренные уши Оттинса Овсянки – озорного приятеля детства, бывшего соседа, давнишнего поверенного мечтаний и надежд. Как часто, бывало, они скрепляли уговор крепким рукопожатием! Вместе пекли картошку на ржавом щите Карлова отца. Однажды пошли пасти гусей по осени, но первая пурга как налетела! Сами заблудились и птиц растеряли. Набрели на старую ведьму – ух и страшная была, не чета самой Алисе! – уже попрощались было с белым светом, а она порылась по карманам, достала свисток из гусиного горлышка, дунула – и птицы их тут как тут! Подобное к подобному, сказала, сунула по липкому лакричному леденцу в руки и показала дорогу. А ещё Карл до сих пор помнил ольху, под которой похоронен Овсянкин любимый пёс – кланялся каждый раз, проходя мимо, этому лохматому великану, другу и защитнику детворы. И вот теперь этот постаревший мальчуган приходит в его, Карлов, дом, и смотрит холодно, будто знать его не знает. Карл был раздавлен – от кого ждать не милости, но хотя б справедливости, если его боится даже старый друг?.. Сердце гончара оцепенело.
Анабель, убедившись, что от этой пары толку ждать не приходится, принялась прокладывать себе дорогу силой. Спицы ужалили в дюжие спины, как пара голодных слепней, мужчины поёжились и невольно подались в стороны, давая Анабель возможность протиснуться. Ещё пара уколов в корявые, как дубовый корень, ножищи, и Анабель вывалилась на свободный пятачок, подняла глаза…и у неё живот свело от страха. Лиза стояла перед дверью в мастерскую, скрестив руки на груди и вскинув подбородок, а напротив неё переминался с ноги на ногу голова кузнецов.
Белая, как морская пена, сводящая с ума попавших в штиль, она казалась ничуть не ниже плечистого старика, которому глядела глаза в глаза. Капельки пота, дрожащие на висках, блестели полновесным жемчугом, за который иной купец продал бы собственную дочь, - а ничем иным она не выдала своего волнения.
- Мы знаем правила и соблюдаем их, хотя один бог, которого у нас нет, знает, как порой это сложно. Годами вы довольствовались нашей работой – и теперь не посмеете войти в эту дверь.
- Может, и рановато тебе отец всё рассказал. Зря, - кузнец в нерешительности потеребил стянутые кожаной лентой волосы. Да, не каждому доставалось такое высокочтимое дело, как кузнечное. Сознание милости, оказанной ему Пряхами, делало старика снисходительней к другим. Ему было жаль храбрую девчонку, и в чём-то ведь она была права: ещё вечером он брёл в спальню с масляной лампой, вылепленной Карлом, и не думал жаловаться. Но есть обязанности старшины, и первейшая из них – оберегать своих людей. О, Верзила!..
- О, он молчал, будь покоен. Есть много других способов узнать.
Взгляд кузнеца вмиг похолодел, и Анабель поняла, о чём он подумал: самый лёгкий способ узнать – слепить. Ветроворота, например. Или бабочку. Она поспешила дать удобное и даже правдивое объяснение.
- Другие народы не так двуличны, как мы. Боятся глиняной магии – и к глине не притрагиваются. По отвращению, с каким они бросают пыль через плечо, заходя в наши таверны, нетрудно догадаться. То ли дело карминцы: город черепичных крыш, глазурованных изразцов, рыбной похлёбки в глиняных плошках, а чуть что – виноват гончар!
- Вот и придётся теперь жить, как другие народы! – рявкнул старшина. И, перекрывая ропот спутников, не желавших остаться без похлёбки, твёрдо добавил, - Пока не разберёмся, что это за напасть.
- Напасть?.. – переспросил Карл, и в Лизиных глазах блеснуло удивление.
- Я же говорил, дома гончаров они облетают стороной! – в голосе Рутгара скользил восторг. Ну прямо как у мальчишки, рассказывающего страшную историю в палатке, сооружённой из двух лавок и одеяла!
Воспользовавшись заминкой, Анабель рассказала историю своей встречи с глиняным зверем, не пожалев слов на описание его древности и обветшалости. Если это глиняная развалина, которую можно располовинить тяпкой, может, не стоит и волноваться?
- Да, а по площади бродит двухголовый глиняный козел, и я еле успел снять сына с его рогов, - зелёные глаза Оттинса потемнели от ярости, - и я не успокоюсь, пока кто-то в городе может лепить эту дрянь.
- Это правда, - закивали другие, - мы даже у старины Шляпы отобрали гончарный круг. Он им уже лет двадцать не пользовался. Круг этот в таком затхлом углу валялся, что стоило его поднять, так и прыснули во все стороны мокрицы!
Напряжение спало, и незваные гости разом заговорили, проясняя события сегодняшнего дня. Карл с дочерью переглянулись.
- Ну что ж, справедливо, - сказал он, и девочка отворила дверь в мастерскую и отступила.
К вечеру все гончарные круги, какие нашлись в Кармине, и рыжие груды глины, оцепленные и прикрытые по настоянию Карла пёстрым ярмарочным шатром, лежали на городской площади. Овсянка был твёрд – отобрали даже сырьё у мастеров-формовщиков кирпича. Подвешенные у входа в таверну, щерили бородатые пасти головы глиняного козла – в назидание прочим магическим тварям, каким достанет наглости забрести в Кармин, да заодно и всякому, кто помыслит о запретной магии. То и дело сменялась стража, набранная из добровольцев, - отбоя от них не было. А кого не признали достойным, болтались по площади, так и не разобравшись толком, тревога это или забавный новый праздник: вон, уже выкатил свою печурку торговец жареными каштанами, а ушлый бард с обвислым пером на берете подкрутил колки лютни и начал распеваться.
Лиза сидела на кушетке, подобрав под себя ноги, и куталась в шаль. Анабель вернулась с кухни, прихватив тарелку молочных коржиков. Села, положила руки Лизе на колени.
- Вот, сладкое утешение от твоей мамы. Как ты? Ох, да даже эти коржи румяней тебя!..
- Знаешь, как я перепугалась. Я ведь думала, это из-за моих лебедей. Мисок-лебедей, которых отец вчера на рынок отнёс. Когда лепила, сделала им глаза и тут же поняла – ну всё, с такими глазами после обжига им на месте не усидеть. Так и стёрла их, прямо пальцами, как будто слёзы им утирала, – а сама и впрямь чуть не плакала от жалости. Забирала из печи – не шелохнулись, я клянусь! Но я побоялась, мало ли…
Анабель видела их – удивительные полуптицы-полуцветы. Замысловатый изгиб шеи, перья рябиновыми листьями и по две пары приподнятых крыльев. Всего лишь причудливая ваза для фруктов, спасительная находка для растерянного пожилого господина, ищущего подарок на свадьбу племяннице, утешительный приз для молодой жены чиновника, засланного в эдакую глушь немилосердной королевской службой. Но Анабель могла поклясться, что слышала рассерженное шипение, когда подходила к этой глиняной паре.
- Даже если мне больше ничего не суждено вылепить, я рада, что последней моей работой стали эти красавцы.
- Не говори так! Глина – любовь всей жизни твоего отца…
- После мамы, - с улыбкой поправила Лиза.
- После неё, само собой. Но как же вы будете жить?
- О, отец сказал, он всегда подозревал, что этот день придёт, и откладывал понемногу. До него откладывал мой дед, а покрытые патиной монеты с профилями незнакомых королей закинула в ларчик ещё прабабка-горшечница. Представь только, три поколения моих предков пересчитывали по вечерам выручку, склонившись у свечи в бледном, прихотливо волнующемся пятне света, и думали, как хрупко их благополучие. А я чуть не расшатала наш дом, замечательный наш дом своим баловством… - она прижалась лбом к коленям. – И всё же я не могла иначе.
Груша очень кстати выглянула из кухни. Прислонившись к косяку и вытирая руки полотенцем, она глядела на подружек с нежной и бесстрашной улыбкой.
- Чего уныли, девочки? Подсчитываете наши сбережения? Лучше пойдите поклонитесь Ячменному Человеку. Надоумил меня по весне распахать грядку под картошку. Видела б ты, как она цвела: на ветру цветочки колышутся, точно стадо гусей бредёт: беленькие, круглые, и пестики-клювы рыжеют. И вот же как кстати оказалось! Морковь распушила кудрявые хвостики, а уж тыквы…клянусь западным ветром, по весне вы будете убегать в лес на весь день, лишь бы больше не видеть тыквенного пирога! А там, глядишь, найдут, откуда черви глиняные вылезли, и вернётся всё на круги своя.
- Если что, я могла б помогать переписчику при библиотеке, к кисточке я привыкнуть успела, как к собственным пальцам. И ничего, что почерк кривоватый: зато картинки да виньетки всем нравятся, и с мастером Маркусом мы сдружились. Порой просидим весь день вдвоём, только слышно, как потрескивают от сухости половицы, да иногда прозвякают плошки разносчика еды за окном и раздастся его протяжное «Супчик, супчик рыбный с томатами, гороховый с гусем!», - Лиза почти пропела присказку торговца, и её голос потеплел от приятных воспоминаний, - только вот…
- Только что, перепёлочка?
- Думаю, люди всё равно будут смотреть на нас косо. Даже если это сделали не мы – мы могли бы это сделать и сделаем при случае. Если бы Овсянкин сын, не приведите Пряхи, покалечился, мы б не отделались вмятиной в стене и испорченным вязаньем.
- Ну-ну, милая, у нас много друзей в городе. Хочется думать, не все они такие пугливые.
- Хочется, - эхом повторила Лиза, вздохнула и уткнулась в спинку кушетки. Её уже захватил водоворот спасительных мыслей о прохладе библиотеки и её стенах, таких мощных, каких теперь не строят, - на широкой ладони подоконника запросто умещался свод законов или атлас анатомии тритонов. Груша только улыбнулась и погладила дочку по голове, пропустив сквозь пальцы золотистые брызги волос.
К Лизе так и не вернулся покой, утраченный в то позапрошлое лето. Она не нарушила слова, данного на берегу старицы, но эта утраченная возможность глодала её изнутри. Она будто пробовала подступиться к ней то так, то эдак: эти её кувшины о четырёх ногах, эти чаши в завитушках – ни дать ни взять кудрявое глиняное руно, и вазы двойной петлёй, которые в полумраке мастерской можно было принять за переплетённые тела двух бьющихся на мели рыб… Всё, что оказывалось на её гончарном круге, когда он останавливался, было немного безумным и очень печальным, как голос заблудившегося. Она
всё чаще проходила мимо двери мастерской, и охряной цвет потихоньку сходил с неё, а веснушки выцветали. Порой она, склонившаяся над чашкой остывшего мятного чая, казалась полупрозрачной. Анабель втайне надеялась на приезд Осанны, на её веселящие фрукты и утешающие медовые снадобья, но вот уже второй год атласных палаток народа Хунти не видели на Карминской ярмарке. Анабель иногда казалось, что гончаровой дочке легче было бы потерять одну из своих красивых точёных рук, чем отвернуться от поманившей магии. Горе выплачешь – да и забудешь, а тут как забыть – в доме, где всё от подсвечника до лохани для купания сделано из местной рыжей глины?..
Анабель покачала головой. Этот зверь был явно стар, на последнем своём глиняном издыхании: его крылья обсыпались, зубы были сточены, и на крыше под извивающимся телом уже шуршал песок. И девочка готова была поклясться, что он был стар уже тогда, когда в семье Коринов только появилась белокурая малышка. Но кто тогда?.. Где живёт – или жил – этот бесчестный гончар?.. В полной растерянности она оставила чудище и спустилась по лесенке, рассудив, что бабка должна разуметь больше в таких щекотливых вопросах.
Алиса стояла посреди грядок и мерно взмахивала тяпкой – зрелище редкое, ведь обычно в ведьмовском огороде всё само боролось за свою незавидную жизнь, но приятное. И то ли от неожиданности, то ли от страха у Анабель зашевелились волосы на голове, когда она подошла ближе и увидела, что бабка вовсе не выкапывает зловредный корень лопуха, а разрубает на комья извивающееся тело крылатого змея.
- Ещё один, а ты даже не удивлена! Они тут всё заполонили, что ли?.. – с отчаянием простонала девочка.
- Такой печальный голосок! О, хоть ты и бесполезна у котла, а чутьё у тебя всё же моё, колдовское, - с удовлетворением отметила Алиса, закончив своё грязное дело и отерев пот со лба дерюжным передником. – Знаешь, когда беда приходит.
Слова застряли у девочки в горле. Утешила так утешила! И что б она могла иметь в виду?..
И тут Анабель поняла. Она охнула и выбежала на дорогу, едва не сбив калитку со скрипучих петель. Так и есть: у дома Коринов толпились и гомонили люди, и, судя по встревоженным, суровым или затравленным взглядам, пришли они не потому, что недосчитались горшочков для запекания. Уж если она могла заподозрить Лизу в оживлении глины, любой, кто столкнулся с колдовским зверьём, мог бы сделать это! Подбежав ближе, Анабель услышала знакомый короткий, отрывистый смешок.
- Просыпаюсь от того, что на лицо песочек сыпется. Свешивается, гадючина, с балки! Ничего, из дома я её в совочке вынес. Если кто забыл своё место – напоминать надо кулаками, и я не только про змеюк, ххе-хе!
- Ганс! – вздрогнула она, - как ты можешь! Мы с тобой воз хлеба вместе съели, я тебя порядочным человеком считала! Я думала, ты, ты…
- Что я? – буркнул лесоруб, отводя глаза. Он явно был не рад встрече с напарницей, и кривую улыбку с лица как стёрли. - Ничего плохого не делаю…В отличие от тех, кто проклятых змеюк вылепил.
- Вот-вот, - подхватила толстуха со скрещенными на груди руками, - а ты не суетись, малая. Мы за гончаром-то присмотрим. Ему самому же спокойней будет.
Анабель не удостоила её и взглядом.
- Малодушный ты человечишка! – она в сердцах плюнула Гансу под ноги и взбежала на крыльцо. На стене свежей раной белела вмятина от дверной ручки – кто-то слишком уж спешил войти. На столе вперемешку валялись Лизины наброски - распушившиеся пионы побурели от пролитого чая - и неоконченное вязание Груши. Спицы выскользнули и скатились на пол, и, когда всё закончится, придётся кропотливо подбирать петли. Анабель вполголоса выругалась, подобрала спицы и побежала вглубь дома, куда вела вереница грязных следов.
Непрошеные гости сгрудились у двери мастерской и перешёптывались, не слишком понимая, что теперь делать. У Груши, бледной, как отрез пустынного шёлка, ещё доставало мужества насмешничать над верзилами:
- Что, в полный голос заговорить совесть не позволяет? Пришли всемером! Боялись, как бы плошки с чашками не закусали? А вот Рутгар и вовсе с мамочкой явился, она ждёт у калитки, как лет пять тому у храмовых ворот ждала, чтоб мальчишки после школы не побили! Эх вы, вояки, головы паклей набиты!
- Радость моя лесная, это, должно быть, ошибка, - Карл обнимал её за плечи, пытаясь увести подальше от раздражённых мужчин. - Сто лет бок о бок прожили и вот тебе на, в колдовстве обвинять пришли…ну, всё через пару дней прояснится, и что толку ссориться почём зря. Лизонька, отойди. А вы делайте что хотите – он кивнул на мастерскую, - только печь во дворе не трогайте, там и воск можно топить, и сало…может, даже хлеб печь. Безобидная она…
Куда Груше было понять: среди вломившихся в его дом он без труда узнал зелёные глаза и оттопыренные уши Оттинса Овсянки – озорного приятеля детства, бывшего соседа, давнишнего поверенного мечтаний и надежд. Как часто, бывало, они скрепляли уговор крепким рукопожатием! Вместе пекли картошку на ржавом щите Карлова отца. Однажды пошли пасти гусей по осени, но первая пурга как налетела! Сами заблудились и птиц растеряли. Набрели на старую ведьму – ух и страшная была, не чета самой Алисе! – уже попрощались было с белым светом, а она порылась по карманам, достала свисток из гусиного горлышка, дунула – и птицы их тут как тут! Подобное к подобному, сказала, сунула по липкому лакричному леденцу в руки и показала дорогу. А ещё Карл до сих пор помнил ольху, под которой похоронен Овсянкин любимый пёс – кланялся каждый раз, проходя мимо, этому лохматому великану, другу и защитнику детворы. И вот теперь этот постаревший мальчуган приходит в его, Карлов, дом, и смотрит холодно, будто знать его не знает. Карл был раздавлен – от кого ждать не милости, но хотя б справедливости, если его боится даже старый друг?.. Сердце гончара оцепенело.
Анабель, убедившись, что от этой пары толку ждать не приходится, принялась прокладывать себе дорогу силой. Спицы ужалили в дюжие спины, как пара голодных слепней, мужчины поёжились и невольно подались в стороны, давая Анабель возможность протиснуться. Ещё пара уколов в корявые, как дубовый корень, ножищи, и Анабель вывалилась на свободный пятачок, подняла глаза…и у неё живот свело от страха. Лиза стояла перед дверью в мастерскую, скрестив руки на груди и вскинув подбородок, а напротив неё переминался с ноги на ногу голова кузнецов.
Белая, как морская пена, сводящая с ума попавших в штиль, она казалась ничуть не ниже плечистого старика, которому глядела глаза в глаза. Капельки пота, дрожащие на висках, блестели полновесным жемчугом, за который иной купец продал бы собственную дочь, - а ничем иным она не выдала своего волнения.
- Мы знаем правила и соблюдаем их, хотя один бог, которого у нас нет, знает, как порой это сложно. Годами вы довольствовались нашей работой – и теперь не посмеете войти в эту дверь.
- Может, и рановато тебе отец всё рассказал. Зря, - кузнец в нерешительности потеребил стянутые кожаной лентой волосы. Да, не каждому доставалось такое высокочтимое дело, как кузнечное. Сознание милости, оказанной ему Пряхами, делало старика снисходительней к другим. Ему было жаль храбрую девчонку, и в чём-то ведь она была права: ещё вечером он брёл в спальню с масляной лампой, вылепленной Карлом, и не думал жаловаться. Но есть обязанности старшины, и первейшая из них – оберегать своих людей. О, Верзила!..
- О, он молчал, будь покоен. Есть много других способов узнать.
Взгляд кузнеца вмиг похолодел, и Анабель поняла, о чём он подумал: самый лёгкий способ узнать – слепить. Ветроворота, например. Или бабочку. Она поспешила дать удобное и даже правдивое объяснение.
- Другие народы не так двуличны, как мы. Боятся глиняной магии – и к глине не притрагиваются. По отвращению, с каким они бросают пыль через плечо, заходя в наши таверны, нетрудно догадаться. То ли дело карминцы: город черепичных крыш, глазурованных изразцов, рыбной похлёбки в глиняных плошках, а чуть что – виноват гончар!
- Вот и придётся теперь жить, как другие народы! – рявкнул старшина. И, перекрывая ропот спутников, не желавших остаться без похлёбки, твёрдо добавил, - Пока не разберёмся, что это за напасть.
- Напасть?.. – переспросил Карл, и в Лизиных глазах блеснуло удивление.
- Я же говорил, дома гончаров они облетают стороной! – в голосе Рутгара скользил восторг. Ну прямо как у мальчишки, рассказывающего страшную историю в палатке, сооружённой из двух лавок и одеяла!
Воспользовавшись заминкой, Анабель рассказала историю своей встречи с глиняным зверем, не пожалев слов на описание его древности и обветшалости. Если это глиняная развалина, которую можно располовинить тяпкой, может, не стоит и волноваться?
- Да, а по площади бродит двухголовый глиняный козел, и я еле успел снять сына с его рогов, - зелёные глаза Оттинса потемнели от ярости, - и я не успокоюсь, пока кто-то в городе может лепить эту дрянь.
- Это правда, - закивали другие, - мы даже у старины Шляпы отобрали гончарный круг. Он им уже лет двадцать не пользовался. Круг этот в таком затхлом углу валялся, что стоило его поднять, так и прыснули во все стороны мокрицы!
Напряжение спало, и незваные гости разом заговорили, проясняя события сегодняшнего дня. Карл с дочерью переглянулись.
- Ну что ж, справедливо, - сказал он, и девочка отворила дверь в мастерскую и отступила.
К вечеру все гончарные круги, какие нашлись в Кармине, и рыжие груды глины, оцепленные и прикрытые по настоянию Карла пёстрым ярмарочным шатром, лежали на городской площади. Овсянка был твёрд – отобрали даже сырьё у мастеров-формовщиков кирпича. Подвешенные у входа в таверну, щерили бородатые пасти головы глиняного козла – в назидание прочим магическим тварям, каким достанет наглости забрести в Кармин, да заодно и всякому, кто помыслит о запретной магии. То и дело сменялась стража, набранная из добровольцев, - отбоя от них не было. А кого не признали достойным, болтались по площади, так и не разобравшись толком, тревога это или забавный новый праздник: вон, уже выкатил свою печурку торговец жареными каштанами, а ушлый бард с обвислым пером на берете подкрутил колки лютни и начал распеваться.
Лиза сидела на кушетке, подобрав под себя ноги, и куталась в шаль. Анабель вернулась с кухни, прихватив тарелку молочных коржиков. Села, положила руки Лизе на колени.
- Вот, сладкое утешение от твоей мамы. Как ты? Ох, да даже эти коржи румяней тебя!..
- Знаешь, как я перепугалась. Я ведь думала, это из-за моих лебедей. Мисок-лебедей, которых отец вчера на рынок отнёс. Когда лепила, сделала им глаза и тут же поняла – ну всё, с такими глазами после обжига им на месте не усидеть. Так и стёрла их, прямо пальцами, как будто слёзы им утирала, – а сама и впрямь чуть не плакала от жалости. Забирала из печи – не шелохнулись, я клянусь! Но я побоялась, мало ли…
Анабель видела их – удивительные полуптицы-полуцветы. Замысловатый изгиб шеи, перья рябиновыми листьями и по две пары приподнятых крыльев. Всего лишь причудливая ваза для фруктов, спасительная находка для растерянного пожилого господина, ищущего подарок на свадьбу племяннице, утешительный приз для молодой жены чиновника, засланного в эдакую глушь немилосердной королевской службой. Но Анабель могла поклясться, что слышала рассерженное шипение, когда подходила к этой глиняной паре.
- Даже если мне больше ничего не суждено вылепить, я рада, что последней моей работой стали эти красавцы.
- Не говори так! Глина – любовь всей жизни твоего отца…
- После мамы, - с улыбкой поправила Лиза.
- После неё, само собой. Но как же вы будете жить?
- О, отец сказал, он всегда подозревал, что этот день придёт, и откладывал понемногу. До него откладывал мой дед, а покрытые патиной монеты с профилями незнакомых королей закинула в ларчик ещё прабабка-горшечница. Представь только, три поколения моих предков пересчитывали по вечерам выручку, склонившись у свечи в бледном, прихотливо волнующемся пятне света, и думали, как хрупко их благополучие. А я чуть не расшатала наш дом, замечательный наш дом своим баловством… - она прижалась лбом к коленям. – И всё же я не могла иначе.
Груша очень кстати выглянула из кухни. Прислонившись к косяку и вытирая руки полотенцем, она глядела на подружек с нежной и бесстрашной улыбкой.
- Чего уныли, девочки? Подсчитываете наши сбережения? Лучше пойдите поклонитесь Ячменному Человеку. Надоумил меня по весне распахать грядку под картошку. Видела б ты, как она цвела: на ветру цветочки колышутся, точно стадо гусей бредёт: беленькие, круглые, и пестики-клювы рыжеют. И вот же как кстати оказалось! Морковь распушила кудрявые хвостики, а уж тыквы…клянусь западным ветром, по весне вы будете убегать в лес на весь день, лишь бы больше не видеть тыквенного пирога! А там, глядишь, найдут, откуда черви глиняные вылезли, и вернётся всё на круги своя.
- Если что, я могла б помогать переписчику при библиотеке, к кисточке я привыкнуть успела, как к собственным пальцам. И ничего, что почерк кривоватый: зато картинки да виньетки всем нравятся, и с мастером Маркусом мы сдружились. Порой просидим весь день вдвоём, только слышно, как потрескивают от сухости половицы, да иногда прозвякают плошки разносчика еды за окном и раздастся его протяжное «Супчик, супчик рыбный с томатами, гороховый с гусем!», - Лиза почти пропела присказку торговца, и её голос потеплел от приятных воспоминаний, - только вот…
- Только что, перепёлочка?
- Думаю, люди всё равно будут смотреть на нас косо. Даже если это сделали не мы – мы могли бы это сделать и сделаем при случае. Если бы Овсянкин сын, не приведите Пряхи, покалечился, мы б не отделались вмятиной в стене и испорченным вязаньем.
- Ну-ну, милая, у нас много друзей в городе. Хочется думать, не все они такие пугливые.
- Хочется, - эхом повторила Лиза, вздохнула и уткнулась в спинку кушетки. Её уже захватил водоворот спасительных мыслей о прохладе библиотеки и её стенах, таких мощных, каких теперь не строят, - на широкой ладони подоконника запросто умещался свод законов или атлас анатомии тритонов. Груша только улыбнулась и погладила дочку по голове, пропустив сквозь пальцы золотистые брызги волос.
