— Где?
— В книге… — У нее виноватый взгляд. — Я ее начала читать, но там совсем непонятно было. И я отложила. А рисунок вот… я должна была вспомнить сразу. Мне все казалось, что я видела их раньше… а где? И он сказал про электричество… в книге про электричество тоже много картинок было. Они почти рядом стояли.
Нельзя ее напугать.
Она и так растеряна.
— Прости, — тихо добавила Тора. — Но книг было так много… а в эту я только заглянула. Я думала-думала и… и даже не знаю теперь, действительно они были или я хочу, чтобы они там были.
— Золотце мое, — Виттар обнял ее, — пожалуйста, закрой глаза и сосредоточься.
Она подчинится.
А Виттар поможет. Он касается губами медных волос:
— Ты умница у меня. И ты все прекрасно помнишь. Послушай, представь эту книгу. Как она выглядела?
— Небольшая. Переплет зеленый… темно-зеленый, как вызревший малахит, только из кожи. Старая очень и с трещинами.
— А название?
— «Ритуалы»… нет, не так… какие-то ритуалы… народные… или старинные… или еще другие… Макэйо сказал, что она бесполезная… так, смешные обычаи.
В королевской библиотеке наверняка найдутся книги альвов, но сколько уйдет времени, чтобы найти именно эту? Зеленую, как малахит.
— Все хорошо. Не заставляй себя. Внутри книга какая?
— Страницы серые. И бумага дешевая… печать тоже. Там еще пометки были… от руки… не Макэйо, кто-то другой. У Макэйо почерк аккуратный… он говорил, что электричеством можно убить и на теле не останется следов…
Пусть говорит и об этом ублюдке, если ей надо. Воспоминания — материя хрупкая. Виттар кивает, поглаживает ее, успокаивая, убеждая, что все верно.
— А речь о чем шла?
Тора хмурится:
— О… о свадьбе. Да, точно, о свадьбе… о свадьбах. Невеста… жених… и про то, что место важно, оно должно быть живым, но я не поняла, как именно это определяют. И еще про источник… если они не разлучатся сразу, то будет источник… не будет… привяжется. Да. Привяжется.
— Сразу — это…
— Семь дней, там говорилось про семь дней точно.
Место.
Ритуал, пусть и не свадебный. Это было в протоколах допроса девчонки.
Сила, которую получил Оден…
— А спиралей должно быть две. Зеркальных. Тогда в итоге получится одно.
Одно целое, разрезанное надвое. Девчонка исчезла, и Одену стало хуже.
Он не сумасшедший.
И Крайт, умница Крайт, которому Виттар заочно простил прегрешения на годы вперед, понял с полуслова.
— Теоретически возможно… надо попробовать его расспросить.
Оден спустился в мастерскую, наспех перенесенную в поместье. И удалось поговорить. Он отвечал, а потом и вовсе рассказывал, не Виттару, но кому-то другому, кто готов был слушать. А сеть проводов, его опутавших, воспринял спокойно.
— Мне нужно будет время, чтобы выяснить подробности, — сказал Крайт, раскладывая на поверхности стола узор из схем, сцепок, камней и металлических узлов, создавая нечто новое. — Но… райгрэ, ее действительно следует найти.
Девушку искали. В городе. В Долине. За пределами этой проклятой Долины.
— Если она — зеркало, то скорее всего ей ничуть не лучше… Не получается… подождите, я спектр сменю…
Менять пришлось трижды. Крайт злился, сопел и, теряя терпение, откровенно матерился сквозь зубы. Теория ему нравилась, а неспособность найти ей подтверждение злила.
— Конечно… их спектр… все пользовались нашим, а если альвы, то… будет смещение. И поправку следует сделать. Узкое окно. Они, двое… связаны… и друг на друга… точно, зазор почти ничтожен.
Виттар ничего не понял.
— Смотрите.
На экране из горного хрусталя разворачивалась алая воронка с рваными краями.
— Это как пуповину раньше времени перерезать… Ваш брат теряет силы. А та девушка скорее всего изнемогает от невозможности их отдать. — Крайт сел и, сунув руку под рубаху, поскреб плечо. — Ее ведь искали по запаху… — и не нашли, потому что гроза смыла следы, — или по тем слепкам, которые удалось снять с камеры. А они тоже искаженные… и чем больше времени проходит, тем сильнее искажение.
— И что ты предлагаешь?
Мальчишка повернулся к экрану:
— Построить зеркало и попытаться найти по нему… только вы уговорите его еще немного посидеть, ладно?
Уговаривать не пришлось, достаточно оказалось развернуть экран к Одену. Он, завороженный, уставился на алые всполохи и, протянув руку, коснулся хрусталя:
— Холодный…
— Скоро согреешься.
Больше он не произнес и слова. А сил не хватило даже на то, чтобы вернуться в комнату.
— Сколько времени осталось?
— Теоретически? — уточнил Крайт, растирая ладони. — От нескольких недель до нескольких дней… Райгрэ, я очень постараюсь… пойду от Долины, но по спирали… и если она жива, то наткнусь. Должен.
Он соскользнул в паутину мира, застыл, уставившись на карту, но не видя ее. Пальцы подрагивали и кончик носа тоже. Крайт раскачивался, бормоча нечто невнятное.
Привычно хлынула кровь из носу.
И поползла алая дорожка по шее…
А потом Крайт открыл глаза и удивленно, словно не доверяя самому себе, сказал:
— Она не там… тут и близко. — Мазнув ладонью по шее, он ткнул в карту: — Здесь.
Ошибка?
Нет, Крайт качает головой. Он проверил и перепроверил. И если так, то многое становилось ясно.
Девчонку не нашли в Долине, потому что в Долине ее не было.
— Оден, — Виттар знал, кому принадлежит поместье «Яшмовый перекресток», — ты не мог найти себе кого-нибудь попроще?
И он вовсе не удивился, услышав, что королевский мастер-оружейник уже третий день добивается встречи. Разве что обозвал себя идиотом.
Встречи
Жар усиливался.
Лихорадка, так мне сказали. И семейный доктор, невысокий, с белым пухом волос, сквозь который просвечивала розовая кожа, охая и вздыхая, мял руки, щеки и живот. В рот он тоже заглянул и долго слушал сердце через длинную слуховую трубку.
А потом, покачав головой, вытащил из кармана конфету.
И я вспомнила… ну конечно, он ведь приходил тогда, перед самым балом, и тоже осматривал меня внимательно, пусть я и была совершенно здорова. А завершив осмотр, точно так же конфетой утешил.
— Банальнейшая простуда. — Он протирал двойное стеклышко лорнета, и длинная цепочка дергалась, словно хвост пойманной мыши. — Ничего серьезного.
Простуда.
Случается, если бегаешь под дождем, да еще и без одежды.
И отвар из ромашки, мяты и горечавника — наименьшее из зол. Но Брокк упрямо пытается запихнуть меня в постель. Отвар приносит сам, следит, чтобы выпила до капли, а потом сердито выговаривает, что я отношусь к болезни несерьезно…
Простуда — это не болезнь.
Тем более что кашля нет, горло мое здорово, и даже насморк стороной обошел. А жар… пройдет.
Не проходил.
И в следующую ночь я проснулась от жажды и одиночества. Открыла глаза, протянула руку, зная, что если дотронусь до Одена, то все станет хорошо, и поняла, что Одена больше нет.
Совсем нет.
Он жив. Конечно, жив. И скорее всего вернулся домой… я ведь предполагала, что все будет именно так. Мы расстанемся на Перевале, и что за беда, если случилось все несколько раньше?
Брокк для меня узнает, дома ли Оден… и если дома, то что дальше?
Отправить письмо?
На розовой бумаге с водяными рисунками.
Виньетки изящного почерка… и капля духов намеком… тайная встреча… и, быть может, не одна. Или не тайная: брат не станет удерживать от глупостей. Только я сама ведь понимаю, что будущего у нас нет. Год, два, три или четыре краденого постыдного счастья, а затем финал со слезами и неизбежным разрывом и снова боль, та самая, которую я испытываю сейчас.
Ее не запить ключевой водой.
И остается перетерпеть.
Терплю, уговаривая себя, что ночные странные мысли — это тоже простуда, тем более что жар не уходит. Напротив, он становится сильней, и к травяным отварам доктор добавляет пилюли.
А Брокк становится мрачней день ото дня.
Мне очень хочется успокоить его, и я пытаюсь встать с постели, поначалу даже получается. Жар не мешает ничуть, голова вот слегка кружится, но это мелочи жизни… я знакомлюсь с домом и портнихой, которую приводит брат. Массивная неторопливая женщина, словно высеченная из камня, руки ее выглядят грубыми, но меня завораживает сноровка, с которой они управляются с иглой.
Мне шьют платье.
Я не хочу, но портниха уговаривает, всего-то одно… а еще полторы дюжины белых сорочек с кружевным воротником. И манжеты их тоже пышны, я ведь девушка, пусть со странными вкусами, которым сородич потворствует, тогда как, по мнению портнихи, меня следовало бы выпороть. Мнение читается в поджатых губах и квадратном подбородке, на котором пророс темный кучерявый волос.
К рубашкам она приносит жакеты, жилеты и бриджи — черные и коричневые, темно-зеленые с золотым позументом… с пуговицами по внешнему шву, с все теми же кружевами, крашенными в разные цвета. Пожалуй, постепенно она примирялась со странной идеей. И мне бы радоваться, но…
Пилюли не помогали.
Нет, жар не мешал, но выматывал страшно. Я по-прежнему просыпалась среди ночи, иногда пыталась найти Одена, иногда сразу осознавала, что его нет, но все равно расстраивалась почти до слез. Не плакала — жар высасывал воду. Я пила, пила… у кровати стоял кувшин, который наполняли ключевой водой, но ее не хватало. И наутро меня вновь терзала жажда.
Приходил Брокк. Заставлял есть пищу и глотать таблетки — раз от раза их становилось больше.
— Все будет хорошо, Хвостик, — говорил он.
И я соглашалась: будет.
Я не могу умереть сейчас. Тем более от какой-то там лихорадки… у меня есть брат, дракон и дом. Их нельзя бросать. Но однажды — я не знаю, сколько прошло времени, — наступил день, когда я просто не смогла встать с постели. Жара было слишком много…
И он не уходил.
А я поняла, что происходит: не лихорадка, но солнечные змеи свили гнездо в моем животе. Они пытались выбраться, но не могли. И я пыталась выплеснуть силу… на гиацинты… или на Брокка… или просто избавиться.
Не получалось.
Вода меня не слышала. Земля не отзывалась. А солнца внутри становилось больше.
— Брокк… — Мне было невыносимо стыдно, и этот стыд отсрочил разговор еще на несколько дней. — Я… я не больна. Не совсем больна.
Говорить тяжело, потому что губы пересохли, да и язык неповоротливый, распухший.
И в голове все путалось.
Ритуал.
И не ритуал вовсе… место… потом еще жаворонок этот. Оден… ему много было нужно. А у меня чужое лицо… это неправда, но он так решил.
Бросил.
Не сам, но я ждала, что он вернется. А теперь солнечные змеи иссушают меня. Если он не заберет силу, я умру. Кажется, я потерялась в словах, не сумев все толком рассказать, помню, что вцепилась в руку брата и повторяла, что не брежу… или все-таки?
Он сидел рядом, успокаивал…
И когда между сжатых губ протиснули лопаточку из слоновьей кости, я только и смогла, что открыть рот. Снадобье было горьким. А во сне впервые за долгое время я не испытала одиночества.
Сон этот длился и длился… он был таким ярким.
Про костер. И еще про вереск.
Про того самого жаворонка, чей голос рассыпался по небу, про божью коровку и искры, которые пляшут на коже… про силу — ее слишком много, чтобы удержать, и я отдаю…
Пытаюсь.
Некому взять. И сила, запертая во мне, растет.
Наверное, я все-таки умру.
Поэтому Брокк уговаривает потерпеть. Еще немного потерпеть… надо сказать, что боль пройдет, любая проходит, если не здесь, то за гранью мира. И я поворачиваюсь к нему, с трудом открываю глаза — сон еще держит, и вижу Одена.
Нет… показалось.
Это другой пес. Просто похож. Очень похож, но другой.
— Ей станет лучше, — этот голос выталкивает меня в забытье, — а потом решим общую проблему.
И снова есть вересковая пустошь Лосиной Гривы, родники, пробившиеся к свету, и такой знакомый завораживающий стук сердца. Жар вдруг гаснет. А я понимаю, что сон закончился.
Исчезли родники и Грива, но оставили мне Одена.
Он замечательно холоден, и я, обнимая его, прошу поделиться этой прохладой.
Я просыпаюсь в чужом доме.
Потолок из серо-зеленого камня. Лежу. Разглядываю рисунок из тонких прожилок, пытаюсь понять, как здесь оказалась. Я болела, и… на больницу это мало похоже. В больницах не бывает настолько роскошных кроватей. И окон в половину стены. И уж тем более не стоят на резных столиках каменные вазы с цветами.
Цветы были живыми, свежими.
Перевернувшись на бок, я дотянулась до махрового бутона розы, чтобы убедиться, что передо мной не подделка. Мягкие лепестки посыпались на столешницу, легли белым узором на темном камне.
Нет, место определенно мне незнакомо.
Толстый ковер. Массивный секретер. Зеркало, в котором отражаются солидных размеров кресло и книжные полки за ним.
Я лежу на мягкой перине под одеялом из овечьей шерсти. На мне рубашка, но она тонкая и вся промокла от пота. Надо бы сменить или хотя бы избавиться, но мне так лениво двигаться, не оттого, что плохо, скорее уж наоборот.
— Эйо… — Шеи коснулось что-то теплое. — Эйо…
Меня сгребли в охапку и сдавили.
Знакомый запах. И знакомый голос.
Я готова рассмеяться от счастья, но оно вдруг заканчивается.
— Эйо…
— Я… — Я попыталась высвободиться из объятий, но попытка эта изначально была обречена на провал. — Отпусти.
— Нет.
Оден позволил мне повернуться лицом к нему.
Ну да, давно не виделись. Наверное, надо что-то сказать, но я не представляю, что именно принято говорить в подобных случаях. Зато обеими руками упираюсь в грудь.
— Где я?
— Дома.
— Мой дом не похож на этот.
А выглядит Оден отвратительно, не настолько, конечно, как при первой нашей встрече, но много хуже, чем при расставании. Худой, я бы сказала — истощенный. Впавшие щеки, заостренные скулы и губы в трещинах. Некоторые глубокие, до крови, и красные пятнышки ее присохли к коже.
— Это мой дом. — Он разглядывает меня пристально и… И вообще, что я здесь делаю?
Брокк… я сама ведь просила. Пыталась рассказать. У меня получилось.
И брат поверил. Нашел Одена и… и дальше что?
— Где мой брат?
— Он появится позже.
— Когда?
И почему он вообще ушел? Оставил меня здесь?
Оден молчит.
А я вдруг понимаю, что сейчас светло, он же смотрит на меня так, словно видит впервые, и есть во взгляде что-то такое, отчего мне плакать хочется.
Нельзя поддаваться, Эйо.
Было больно, а будет еще хуже. Сказки, они только в книгах выживают.
— Я пока и сам не понимаю, что произошло. — Он касается лбом моего лба. — Все плохо, да?
— Не знаю.
Лихорадка прошла. Мне было душно, жарко, но этот жар не шел ни в какое сравнение с прежним, изнуряющим, обессиливающим. Наверное, это как-то связано с тем, что кожа Одена холодна, и я, прижав ладони к его груди, не столько отталкиваю его, сколько делюсь теплом.
— В книге… — У нее виноватый взгляд. — Я ее начала читать, но там совсем непонятно было. И я отложила. А рисунок вот… я должна была вспомнить сразу. Мне все казалось, что я видела их раньше… а где? И он сказал про электричество… в книге про электричество тоже много картинок было. Они почти рядом стояли.
Нельзя ее напугать.
Она и так растеряна.
— Прости, — тихо добавила Тора. — Но книг было так много… а в эту я только заглянула. Я думала-думала и… и даже не знаю теперь, действительно они были или я хочу, чтобы они там были.
— Золотце мое, — Виттар обнял ее, — пожалуйста, закрой глаза и сосредоточься.
Она подчинится.
А Виттар поможет. Он касается губами медных волос:
— Ты умница у меня. И ты все прекрасно помнишь. Послушай, представь эту книгу. Как она выглядела?
— Небольшая. Переплет зеленый… темно-зеленый, как вызревший малахит, только из кожи. Старая очень и с трещинами.
— А название?
— «Ритуалы»… нет, не так… какие-то ритуалы… народные… или старинные… или еще другие… Макэйо сказал, что она бесполезная… так, смешные обычаи.
В королевской библиотеке наверняка найдутся книги альвов, но сколько уйдет времени, чтобы найти именно эту? Зеленую, как малахит.
— Все хорошо. Не заставляй себя. Внутри книга какая?
— Страницы серые. И бумага дешевая… печать тоже. Там еще пометки были… от руки… не Макэйо, кто-то другой. У Макэйо почерк аккуратный… он говорил, что электричеством можно убить и на теле не останется следов…
Пусть говорит и об этом ублюдке, если ей надо. Воспоминания — материя хрупкая. Виттар кивает, поглаживает ее, успокаивая, убеждая, что все верно.
— А речь о чем шла?
Тора хмурится:
— О… о свадьбе. Да, точно, о свадьбе… о свадьбах. Невеста… жених… и про то, что место важно, оно должно быть живым, но я не поняла, как именно это определяют. И еще про источник… если они не разлучатся сразу, то будет источник… не будет… привяжется. Да. Привяжется.
— Сразу — это…
— Семь дней, там говорилось про семь дней точно.
Место.
Ритуал, пусть и не свадебный. Это было в протоколах допроса девчонки.
Сила, которую получил Оден…
— А спиралей должно быть две. Зеркальных. Тогда в итоге получится одно.
Одно целое, разрезанное надвое. Девчонка исчезла, и Одену стало хуже.
Он не сумасшедший.
И Крайт, умница Крайт, которому Виттар заочно простил прегрешения на годы вперед, понял с полуслова.
— Теоретически возможно… надо попробовать его расспросить.
Оден спустился в мастерскую, наспех перенесенную в поместье. И удалось поговорить. Он отвечал, а потом и вовсе рассказывал, не Виттару, но кому-то другому, кто готов был слушать. А сеть проводов, его опутавших, воспринял спокойно.
— Мне нужно будет время, чтобы выяснить подробности, — сказал Крайт, раскладывая на поверхности стола узор из схем, сцепок, камней и металлических узлов, создавая нечто новое. — Но… райгрэ, ее действительно следует найти.
Девушку искали. В городе. В Долине. За пределами этой проклятой Долины.
— Если она — зеркало, то скорее всего ей ничуть не лучше… Не получается… подождите, я спектр сменю…
Менять пришлось трижды. Крайт злился, сопел и, теряя терпение, откровенно матерился сквозь зубы. Теория ему нравилась, а неспособность найти ей подтверждение злила.
— Конечно… их спектр… все пользовались нашим, а если альвы, то… будет смещение. И поправку следует сделать. Узкое окно. Они, двое… связаны… и друг на друга… точно, зазор почти ничтожен.
Виттар ничего не понял.
— Смотрите.
На экране из горного хрусталя разворачивалась алая воронка с рваными краями.
— Это как пуповину раньше времени перерезать… Ваш брат теряет силы. А та девушка скорее всего изнемогает от невозможности их отдать. — Крайт сел и, сунув руку под рубаху, поскреб плечо. — Ее ведь искали по запаху… — и не нашли, потому что гроза смыла следы, — или по тем слепкам, которые удалось снять с камеры. А они тоже искаженные… и чем больше времени проходит, тем сильнее искажение.
— И что ты предлагаешь?
Мальчишка повернулся к экрану:
— Построить зеркало и попытаться найти по нему… только вы уговорите его еще немного посидеть, ладно?
Уговаривать не пришлось, достаточно оказалось развернуть экран к Одену. Он, завороженный, уставился на алые всполохи и, протянув руку, коснулся хрусталя:
— Холодный…
— Скоро согреешься.
Больше он не произнес и слова. А сил не хватило даже на то, чтобы вернуться в комнату.
— Сколько времени осталось?
— Теоретически? — уточнил Крайт, растирая ладони. — От нескольких недель до нескольких дней… Райгрэ, я очень постараюсь… пойду от Долины, но по спирали… и если она жива, то наткнусь. Должен.
Он соскользнул в паутину мира, застыл, уставившись на карту, но не видя ее. Пальцы подрагивали и кончик носа тоже. Крайт раскачивался, бормоча нечто невнятное.
Привычно хлынула кровь из носу.
И поползла алая дорожка по шее…
А потом Крайт открыл глаза и удивленно, словно не доверяя самому себе, сказал:
— Она не там… тут и близко. — Мазнув ладонью по шее, он ткнул в карту: — Здесь.
Ошибка?
Нет, Крайт качает головой. Он проверил и перепроверил. И если так, то многое становилось ясно.
Девчонку не нашли в Долине, потому что в Долине ее не было.
— Оден, — Виттар знал, кому принадлежит поместье «Яшмовый перекресток», — ты не мог найти себе кого-нибудь попроще?
И он вовсе не удивился, услышав, что королевский мастер-оружейник уже третий день добивается встречи. Разве что обозвал себя идиотом.
Глава 33
Встречи
Жар усиливался.
Лихорадка, так мне сказали. И семейный доктор, невысокий, с белым пухом волос, сквозь который просвечивала розовая кожа, охая и вздыхая, мял руки, щеки и живот. В рот он тоже заглянул и долго слушал сердце через длинную слуховую трубку.
А потом, покачав головой, вытащил из кармана конфету.
И я вспомнила… ну конечно, он ведь приходил тогда, перед самым балом, и тоже осматривал меня внимательно, пусть я и была совершенно здорова. А завершив осмотр, точно так же конфетой утешил.
— Банальнейшая простуда. — Он протирал двойное стеклышко лорнета, и длинная цепочка дергалась, словно хвост пойманной мыши. — Ничего серьезного.
Простуда.
Случается, если бегаешь под дождем, да еще и без одежды.
И отвар из ромашки, мяты и горечавника — наименьшее из зол. Но Брокк упрямо пытается запихнуть меня в постель. Отвар приносит сам, следит, чтобы выпила до капли, а потом сердито выговаривает, что я отношусь к болезни несерьезно…
Простуда — это не болезнь.
Тем более что кашля нет, горло мое здорово, и даже насморк стороной обошел. А жар… пройдет.
Не проходил.
И в следующую ночь я проснулась от жажды и одиночества. Открыла глаза, протянула руку, зная, что если дотронусь до Одена, то все станет хорошо, и поняла, что Одена больше нет.
Совсем нет.
Он жив. Конечно, жив. И скорее всего вернулся домой… я ведь предполагала, что все будет именно так. Мы расстанемся на Перевале, и что за беда, если случилось все несколько раньше?
Брокк для меня узнает, дома ли Оден… и если дома, то что дальше?
Отправить письмо?
На розовой бумаге с водяными рисунками.
Виньетки изящного почерка… и капля духов намеком… тайная встреча… и, быть может, не одна. Или не тайная: брат не станет удерживать от глупостей. Только я сама ведь понимаю, что будущего у нас нет. Год, два, три или четыре краденого постыдного счастья, а затем финал со слезами и неизбежным разрывом и снова боль, та самая, которую я испытываю сейчас.
Ее не запить ключевой водой.
И остается перетерпеть.
Терплю, уговаривая себя, что ночные странные мысли — это тоже простуда, тем более что жар не уходит. Напротив, он становится сильней, и к травяным отварам доктор добавляет пилюли.
А Брокк становится мрачней день ото дня.
Мне очень хочется успокоить его, и я пытаюсь встать с постели, поначалу даже получается. Жар не мешает ничуть, голова вот слегка кружится, но это мелочи жизни… я знакомлюсь с домом и портнихой, которую приводит брат. Массивная неторопливая женщина, словно высеченная из камня, руки ее выглядят грубыми, но меня завораживает сноровка, с которой они управляются с иглой.
Мне шьют платье.
Я не хочу, но портниха уговаривает, всего-то одно… а еще полторы дюжины белых сорочек с кружевным воротником. И манжеты их тоже пышны, я ведь девушка, пусть со странными вкусами, которым сородич потворствует, тогда как, по мнению портнихи, меня следовало бы выпороть. Мнение читается в поджатых губах и квадратном подбородке, на котором пророс темный кучерявый волос.
К рубашкам она приносит жакеты, жилеты и бриджи — черные и коричневые, темно-зеленые с золотым позументом… с пуговицами по внешнему шву, с все теми же кружевами, крашенными в разные цвета. Пожалуй, постепенно она примирялась со странной идеей. И мне бы радоваться, но…
Пилюли не помогали.
Нет, жар не мешал, но выматывал страшно. Я по-прежнему просыпалась среди ночи, иногда пыталась найти Одена, иногда сразу осознавала, что его нет, но все равно расстраивалась почти до слез. Не плакала — жар высасывал воду. Я пила, пила… у кровати стоял кувшин, который наполняли ключевой водой, но ее не хватало. И наутро меня вновь терзала жажда.
Приходил Брокк. Заставлял есть пищу и глотать таблетки — раз от раза их становилось больше.
— Все будет хорошо, Хвостик, — говорил он.
И я соглашалась: будет.
Я не могу умереть сейчас. Тем более от какой-то там лихорадки… у меня есть брат, дракон и дом. Их нельзя бросать. Но однажды — я не знаю, сколько прошло времени, — наступил день, когда я просто не смогла встать с постели. Жара было слишком много…
И он не уходил.
А я поняла, что происходит: не лихорадка, но солнечные змеи свили гнездо в моем животе. Они пытались выбраться, но не могли. И я пыталась выплеснуть силу… на гиацинты… или на Брокка… или просто избавиться.
Не получалось.
Вода меня не слышала. Земля не отзывалась. А солнца внутри становилось больше.
— Брокк… — Мне было невыносимо стыдно, и этот стыд отсрочил разговор еще на несколько дней. — Я… я не больна. Не совсем больна.
Говорить тяжело, потому что губы пересохли, да и язык неповоротливый, распухший.
И в голове все путалось.
Ритуал.
И не ритуал вовсе… место… потом еще жаворонок этот. Оден… ему много было нужно. А у меня чужое лицо… это неправда, но он так решил.
Бросил.
Не сам, но я ждала, что он вернется. А теперь солнечные змеи иссушают меня. Если он не заберет силу, я умру. Кажется, я потерялась в словах, не сумев все толком рассказать, помню, что вцепилась в руку брата и повторяла, что не брежу… или все-таки?
Он сидел рядом, успокаивал…
И когда между сжатых губ протиснули лопаточку из слоновьей кости, я только и смогла, что открыть рот. Снадобье было горьким. А во сне впервые за долгое время я не испытала одиночества.
Сон этот длился и длился… он был таким ярким.
Про костер. И еще про вереск.
Про того самого жаворонка, чей голос рассыпался по небу, про божью коровку и искры, которые пляшут на коже… про силу — ее слишком много, чтобы удержать, и я отдаю…
Пытаюсь.
Некому взять. И сила, запертая во мне, растет.
Наверное, я все-таки умру.
Поэтому Брокк уговаривает потерпеть. Еще немного потерпеть… надо сказать, что боль пройдет, любая проходит, если не здесь, то за гранью мира. И я поворачиваюсь к нему, с трудом открываю глаза — сон еще держит, и вижу Одена.
Нет… показалось.
Это другой пес. Просто похож. Очень похож, но другой.
— Ей станет лучше, — этот голос выталкивает меня в забытье, — а потом решим общую проблему.
И снова есть вересковая пустошь Лосиной Гривы, родники, пробившиеся к свету, и такой знакомый завораживающий стук сердца. Жар вдруг гаснет. А я понимаю, что сон закончился.
Исчезли родники и Грива, но оставили мне Одена.
Он замечательно холоден, и я, обнимая его, прошу поделиться этой прохладой.
Я просыпаюсь в чужом доме.
Потолок из серо-зеленого камня. Лежу. Разглядываю рисунок из тонких прожилок, пытаюсь понять, как здесь оказалась. Я болела, и… на больницу это мало похоже. В больницах не бывает настолько роскошных кроватей. И окон в половину стены. И уж тем более не стоят на резных столиках каменные вазы с цветами.
Цветы были живыми, свежими.
Перевернувшись на бок, я дотянулась до махрового бутона розы, чтобы убедиться, что передо мной не подделка. Мягкие лепестки посыпались на столешницу, легли белым узором на темном камне.
Нет, место определенно мне незнакомо.
Толстый ковер. Массивный секретер. Зеркало, в котором отражаются солидных размеров кресло и книжные полки за ним.
Я лежу на мягкой перине под одеялом из овечьей шерсти. На мне рубашка, но она тонкая и вся промокла от пота. Надо бы сменить или хотя бы избавиться, но мне так лениво двигаться, не оттого, что плохо, скорее уж наоборот.
— Эйо… — Шеи коснулось что-то теплое. — Эйо…
Меня сгребли в охапку и сдавили.
Знакомый запах. И знакомый голос.
Я готова рассмеяться от счастья, но оно вдруг заканчивается.
— Эйо…
— Я… — Я попыталась высвободиться из объятий, но попытка эта изначально была обречена на провал. — Отпусти.
— Нет.
Оден позволил мне повернуться лицом к нему.
Ну да, давно не виделись. Наверное, надо что-то сказать, но я не представляю, что именно принято говорить в подобных случаях. Зато обеими руками упираюсь в грудь.
— Где я?
— Дома.
— Мой дом не похож на этот.
А выглядит Оден отвратительно, не настолько, конечно, как при первой нашей встрече, но много хуже, чем при расставании. Худой, я бы сказала — истощенный. Впавшие щеки, заостренные скулы и губы в трещинах. Некоторые глубокие, до крови, и красные пятнышки ее присохли к коже.
— Это мой дом. — Он разглядывает меня пристально и… И вообще, что я здесь делаю?
Брокк… я сама ведь просила. Пыталась рассказать. У меня получилось.
И брат поверил. Нашел Одена и… и дальше что?
— Где мой брат?
— Он появится позже.
— Когда?
И почему он вообще ушел? Оставил меня здесь?
Оден молчит.
А я вдруг понимаю, что сейчас светло, он же смотрит на меня так, словно видит впервые, и есть во взгляде что-то такое, отчего мне плакать хочется.
Нельзя поддаваться, Эйо.
Было больно, а будет еще хуже. Сказки, они только в книгах выживают.
— Я пока и сам не понимаю, что произошло. — Он касается лбом моего лба. — Все плохо, да?
— Не знаю.
Лихорадка прошла. Мне было душно, жарко, но этот жар не шел ни в какое сравнение с прежним, изнуряющим, обессиливающим. Наверное, это как-то связано с тем, что кожа Одена холодна, и я, прижав ладони к его груди, не столько отталкиваю его, сколько делюсь теплом.
