А Оден вдруг замирает.
— Скажи, место действительно так уж важно?
О чем он… ах да.
— Важно. Мертвое, как то поле, выпьет меня досуха. А живое — наоборот… и чем больше оно живое, тем больше я смогу взять. — И отдать Одену. В этом же весь смысл. — На Лосиной Гриве открываются ключи. Чистая вода. Чистая земля. Она поделится силой.
Если повезет, я услышу зов. Поэтому Оден прав — сейчас следует остановиться. Но когда он встает и уходит, мне становится обидно почти до слез.
Все-таки привязалась, глупая Эйо.
Вместо того чтобы плакать, возвращаюсь к костру, к сапогам, уже изрядно продымившимся, но еще мокрым, и обычным ежевечерним заботам. И то время позднее, а вставать придется с рассветом.
Чем раньше дойдем — тем оно лучше.
Возвращение Одена я прозевала. Он двигался совершенно бесшумно, не специально, предполагаю, но в силу привычки. И на сей раз место занял по ту сторону костра.
— Кажется, я немного переоценил свою выдержку. — Это не извинение, скорее уж объяснение. — Эйо… — Огонь окрашивает его лицо в багряные тона. — Если вдруг окажется, что дома тебе… не очень рады, ты позволишь о тебе позаботиться?
— Из чувства долга?
— Нет.
Я жду продолжения, и Оден подчиняется:
— Я хочу, чтобы ты и дальше была со мной.
— В качестве кого?
Скользкий вопрос, и ответ очевиден для обоих: в качестве любимой игрушки.
— Ты хотела дом. У тебя он появится. Ты больше не будешь ни голодать, ни нуждаться, ни подвергать свою жизнь ненужному риску. Если появится желание заниматься чем-либо, я не буду препятствовать. Равно, как если и не появится.
Чудесное предложение. Вот только тянет вытащить из костра ветку и со всей дури опустить ее на эту светлую голову. Глядишь, в ней что-нибудь и прояснилось бы.
— А твоя невеста что скажет?
— Забудь о ней.
Ну да, где уж даме из высших обращать внимание на такую досадную мелочь, как я. А мне уж и вовсе по статусу не положено над подобными вещами задумываться.
И ведь в чем-то он прав.
Он действительно даст мне дом, такой, который я захочу, и защиту. Не нужно будет прятаться, выживать, думать о том, где и как я проведу завтрашний день.
Я забуду о голоде.
И о том, каково это — спать на земле, которая начинает подмерзать, чувствуя приближение осени. О затяжных дождях и вечном ознобе, что рано или поздно закончится воспалением легких. О хищниках, неважно, двуногих ли, четвероногих…
Я получу если не все, что пожелаю, то многое.
Вот только тошно отчего-то.
— Если мне будут не рады, — руку от ветки я убрала, поскольку очень уж велико было искушение, — то я просто-напросто вернусь за Перевал. Осяду в каком-нибудь городке поспокойней.
Если сумею таковой найти.
Мне ведь уже не страшны будут ни грозы, ни люди, а силы останутся, говорят, их даже прибавляется, немного, но при моих талантах любая кроха важна.
— Или в деревню подамся. Там мои умения пригодятся.
— Это неразумно. — Ну да, наверное. — Почему?
Ему действительно важно знать? Похоже на то.
— Потому что я не смогу жить по твоим правилам. И если уж заводить семью, то настоящую, такую, где я люблю и где меня любят.
— А если такую не получится?
— Тогда буду одна.
Он молчал минуту или две, а потом тихо произнес:
— Все время забываю, насколько ты молода.
И склонна к пустому мечтательству. Знаю. Но реальность и так слишком многого от меня требует, поэтому хочу себе кусочек сказки в личное пользование.
Пусть и совсем-совсем маленький.
Нарисованные следы
Как и следовало ожидать, ни в морге, ни на месте преступления Крайт ничего нового не обнаружил, отчего испытывал глубочайшее чувство вины. Ему все еще казалось, что любую проблему можно решить с лету, а когда не выходило, парень терялся и впадал в задумчивость.
— Переоденься во что-нибудь приличное, — велел Виттар.
Одежда щенка пропиталась городской вонью, среди которой солировала яркая нота формалина, небось привязавшаяся еще в морге. Самого Виттара запах этот не сильно смущал, но вот в месте, куда им предстояло отправиться, лучше было бы не привлекать особого внимания. Да и запахи — полбеды. На обшлагах пиджака появились пятна. И манжеты рубашки выглядели затертыми, неопрятными.
Как у него выходит?
— Я… — Крайт не спешил уходить. — Я бы хотел кое-что показать вам… в лаборатории. Если вы… может быть, вы найдете время… — Он глянул исподлобья. — Это за Перевалом, — добавил, точно зная, что теперь Виттар найдет время и спустится. — Аномалия. — И тут же, словно испугался, что пообещал слишком много, добавил: — Я не знаю, связано ли это с… с вашим братом.
Под лабораторию Виттар отдал подвалы. Хорошие каменные подвалы, появившиеся задолго до того, как дом принял нынешнее обличье. Некогда сами эти коридоры и были домом. И убежищем. И тюрьмой. И склепом, который, впрочем, лет двести тому назад решено было перенести. Здесь устраивали то ледник, то винный склад, то хранилище, при том что хранили не всегда разрешенные законом вещи… Ходили слухи о подземных ходах, ведущих к реке, и о сокровищах, спрятанных Торхеймом Злой Секирой, который якобы не погиб в море, а сумел вернуться домой.
О призраках. Невинно замученных жертвах.
О крысах столь огромных, что сами способны были охотиться на кошек, а то и на людей.
О потайной жиле, которая начинается от самого центра мира и идет в обход Каменного лога. Будто бы в ней заключена истинная сила дома Красного Золота.
Как бы там ни было, но среди всех обличий последнего времени — Виттар помнил свое разочарование, когда вместо ожидаемых сокровищ наткнулся на бочонки с солониной, кувшины оливкового масла и каменные полки, на которых вызревали сыры, — лаборатория больше всего соответствовала настроению дома.
Газовые рожки наполняли древний зал зыбким светом, и тот преломлялся в зеркалах и отполированных плоскостях приборов — назначение многих оставалось для Виттара загадкой. Привычно гудел воздуховод, расширенный, невзирая на затраты, и крылья ветряка слабо шевелились, как и многосуставчатые лапы копира, что замер в углу этаким стальным пауком. В переплетении стеклянных и железных труб, тонких, с волос в разрезе, металась молния, рыжая, как Крайт. На столах царил знакомый беспорядок.
Тубы с чертежами. Тубы без чертежей, раскрывшие черные зевы. Чертежи без туб, перемешанные с листами кальки. Банки всех размеров. Пробирки в железном штативе, почему-то перекошенном на один бок. И механический сепаратор, оседлавший табурет, который чудом выдерживал вес прибора.
Куски хрусталя и металла.
Записная книжка, исчерканная, изрисованная.
Миска с костями, кажется, куриными. И фарфоровый кофейник, правда, без крышки, которую с успехом заменял круглый ониксовый шар.
— Я… я уберусь, райгрэ Виттар. Честное слово! — Крайт подобрал потемневший огрызок и отправил его в мусорное ведро.
Ведро зазвенело, и Крайт, охнув, кинулся спасать что-то очень важное и ценное.
Неисправим.
Карта, раскинувшаяся на полу, являлась копией той, которая висела в библиотеке, вот только над ней раскинулась паутина разноцветных нитей. Вычерченные на стекле, они казались висящими в воздухе.
— Видите?
Крайт прижимал к груди нечто сложное, стеклянно-металлическое, ощетинившееся патрубками и каменными иглами.
— Поставь своего…
— Это для поисков, — пояснил Крайт и, встав на колени, выпустил существо. Во всяком случае, оно казалось довольно-таки живым.
Бронзовая сороконожка, чей панцирь сиял и переливался. Тонкие конечности с трудом удерживали слишком грузное тело. Но вот внутри что-то щелкнуло, и чешуйки панциря поднялись, выпуская тончайшие стебельки-паутинки. Одни были выше, другие ниже, и вот уже сороконожку окружило облако шевелящихся шелковых нитей.
— Ее можно настроить на определенный образец… — Крайт не спешил подниматься. — Она очень чувствительная… даже на большой территории. А если зону поиска ограничить, то чувствительность возрастает.
Сороконожка не спешила двигаться, она раскачивалась, и пушинки клонились то влево, то вправо.
— Как десяток самых лучших ищеек… я ведь слышу все и сразу…
А сотворенное Крайтом существо — одну-единственную ноту в симфонии мира.
— Сначала я пробовал искать вашего брата, — Крайт протянул руку, и сороконожка защелкала, словно жалуясь на что-то, — но параметры очень размытые…
Но на этом эксперимент закончен не был, иначе Крайт вряд ли бы рассказал об опыте, который считал неудачным. Все-таки щенок и сам не способен адекватно оценить то, до чего доходит.
— Я настраивал… на вас вот… всегда показывала, где вы есть. И еще на других тоже… и на королеву. — Последние слова он произнес шепотом и торопливо пояснил: — Мне подумалось, что если она где-то след оставила, то это место будет опасным. И надо предупредить…
— Нашел?
— Вот. — Он ткнул в красную паутину, раскинувшуюся от холмов. — Там еще долго эхо стоять будет. А здесь что-то другое…
Судя по карте — топи, в которые определенно лезть не стоит.
Следующее красное пятно — Карийская пустошь, где до сих пор нет надежных троп.
О да, королева оставила изрядно подарков тем, кто пойдет по землям лозы. И нынешняя карта — дорогой подарок.
— Но самое странное — это тут. — Крайт указал даже не на нить — на несколько алых точек, которые Виттар принял бы за случайные капли краски. — Я не сразу внимание обратил. Ну она вроде как нашла точку… — сороконожка медленно поползла по паутине, — и ее отметила. А потом вдруг отметила ту же точку, но совсем рядом… я подумал, что просто слабый след, расплывчатый, она же примерно место показывает. Но еще через пару дней опять… и вот снова.
Зависнув над пятном, сороконожка судорожно шевелила конечностями и раскачивалась. Шелковая паутина облепила тело, и существо выглядело озадаченным.
— Если бы след был совсем уж слабым, она бы не услышала. Получается, что вроде бы и не слабый… и на месте не стоит.
Аномалия.
Та самая аномалия, которая движется.
— И ночью она его легче находит. А днем бывает, что и не слышит вовсе.
Крайт замолчал. Хмурый. Недовольный или скорее взбудораженный. Он желал получить разгадку, желательно прямо в сей миг, но Виттару нужно время.
От точки к точке… дорога?
Но дороги в стороне, а с ними и города, городки, гарнизоны. А здесь что? Лес? Не из исконных, отмеченных алыми пятнами, но обычный настолько, насколько в той стороне может быть обычен лес.
Равнина…
Предгорья. Чаша Долины на пути… а за чашей — Перевал.
И не к нему ли движется аномалия Крайта?
Но почему таким странным путем… и что будет, когда эта аномалия достигнет цели?
— Она ведь не может вернуться, правда? — Для Крайта королева Мэб — воплощение зла, иррационального, размытого, но меж тем вполне реального, чтобы испытывать страх.
— Не может.
Но это не значит, что королева не способна нанести удар.
С нее станется уничтожить мир по своей прихоти.
Что ж, грядущий разговор с королем будет непростым. Но до встречи Виттар желал бы выяснить еще кое-какие детали по порученному ему делу.
Королевская академия изящных искусств располагалась в старом трехэтажном здании. Драгоценной мантией покрывала его глянцевая зелень плюща, и стрельчатые окна отливали на солнце, словно камни, эту мантию украшающие. Корону из трех декоративных башенок увенчивали флюгера. За пышными гривами кустов скрывались хозяйственные постройки, домик смотрителя и узкие длинные корпуса для учеников, которым было дозволено проживать при Академии.
Крайт, позабыв о солидности, крутил головой. Это детское любопытство забавляло Виттара, потому он и не одергивал щенка.
Все-то ему интересно.
И высокая ограда, чьи стальные прутья завершались остриями в виде королевских лилий, и ворота, распахнувшиеся с похвальной поспешностью, и широкая аллея, по которой неторопливо катился экипаж: Виттар не сомневался, что о его появлении доложат и ректор найдет время встретить гостя лично. Крайт же разглядывал тяжелые старые каштаны, которые, впрочем, отцвели. И лавочки в тени каштанов… и студентов на этих лавочках…
Студентов не было.
Странно. День ясный, теплый и время послеобеденное, когда большая часть занятий уже окончена. Виттар помнил собственную учебу, пусть и не в этом заведении, — порядки в псарнях были не в пример строже. И тем удивительнее полная безлюдность парка.
Крайт же вдруг насторожился.
— Тут… тут нехорошо, — сказал он и ущипнул самого себя за ухо. — Не понимаю…
Он, позабыв о приличиях, высунул голову в окошко и дышал, уже не носом, ртом, часто и поверхностно, словно пробуя воздух на вкус. Виттар не вмешивался: хорошо или нет, но в Академии определенно творилось что-то неладное.
— Тут… боятся.
— Кто и кого?
— Все. — Крайт достал из кармана очочки в тонкой оправе. Стекла были желтыми. — Наверное, все… просто вот… ощущение такое.
Если раньше Виттар собирался отпустить мальчишку, — пусть бы прогулялся по территории, поговорил со студентами, ему всяко больше бы узнать удалось — то сейчас эта мысль показалась неудачной.
— Далеко не отходи. — Виттар бросил взгляд в зеркало, убеждаясь, что выглядит должным образом. — Смотри. Слушай. Помалкивай.
Как и предполагалось, ректор вышел встречать.
Человек. Довольно высокий. Крепкий. Тяжелый в кости. Пожалуй, из него вышел бы воин, но человек предпочел другой путь, лучше, хуже — Виттар не знал. Он лишь видел, что прожитые годы и маленькие слабости оставили свой след. Ректор обрюзг, расплылся, обзавелся залысинами и круглым животом, на котором ныне сложил пухлые ладони, не то из-за удобства, не то из опасения, что сам по себе живот не удержится. За его спиной возвышались четверо, тоже люди, и мантии их были на тон светлее. Что ж, ректору пристало являться со свитой.
— Премного рады приветствовать райгрэ Виттара из рода Красного Золота! — Глубокий бас звучал весьма торжественно. И степенный поклон был исполнен с чувством собственного достоинства.
— И я рад. Экскурсию устроите?
— С превеликим удовольствием.
Свита расступилась, пропуская Виттара и Крайта, который держался тихо, незаметно, насколько это было возможно.
— Наше скромное заведение…
Ректору не раз и не два случалось встречать гостей, быть может, не столь высоких, но всяко стоявших выше его. И он научился держаться одновременно и почтительно, и свободно, без обычного для людей подобострастия. Рассказ его был выверен, и в то же время чувствовалось, что этому человеку в удовольствие еще раз продемонстрировать собственные владения. Он с гордостью показывал просторные классы и лекционные залы, наполненную светом студию и зеркальный зал, где занимались маленькие балерины.
Вот только двери зала, новые, из толстого дуба, были снабжены массивными засовами.
— Скажи, место действительно так уж важно?
О чем он… ах да.
— Важно. Мертвое, как то поле, выпьет меня досуха. А живое — наоборот… и чем больше оно живое, тем больше я смогу взять. — И отдать Одену. В этом же весь смысл. — На Лосиной Гриве открываются ключи. Чистая вода. Чистая земля. Она поделится силой.
Если повезет, я услышу зов. Поэтому Оден прав — сейчас следует остановиться. Но когда он встает и уходит, мне становится обидно почти до слез.
Все-таки привязалась, глупая Эйо.
Вместо того чтобы плакать, возвращаюсь к костру, к сапогам, уже изрядно продымившимся, но еще мокрым, и обычным ежевечерним заботам. И то время позднее, а вставать придется с рассветом.
Чем раньше дойдем — тем оно лучше.
Возвращение Одена я прозевала. Он двигался совершенно бесшумно, не специально, предполагаю, но в силу привычки. И на сей раз место занял по ту сторону костра.
— Кажется, я немного переоценил свою выдержку. — Это не извинение, скорее уж объяснение. — Эйо… — Огонь окрашивает его лицо в багряные тона. — Если вдруг окажется, что дома тебе… не очень рады, ты позволишь о тебе позаботиться?
— Из чувства долга?
— Нет.
Я жду продолжения, и Оден подчиняется:
— Я хочу, чтобы ты и дальше была со мной.
— В качестве кого?
Скользкий вопрос, и ответ очевиден для обоих: в качестве любимой игрушки.
— Ты хотела дом. У тебя он появится. Ты больше не будешь ни голодать, ни нуждаться, ни подвергать свою жизнь ненужному риску. Если появится желание заниматься чем-либо, я не буду препятствовать. Равно, как если и не появится.
Чудесное предложение. Вот только тянет вытащить из костра ветку и со всей дури опустить ее на эту светлую голову. Глядишь, в ней что-нибудь и прояснилось бы.
— А твоя невеста что скажет?
— Забудь о ней.
Ну да, где уж даме из высших обращать внимание на такую досадную мелочь, как я. А мне уж и вовсе по статусу не положено над подобными вещами задумываться.
И ведь в чем-то он прав.
Он действительно даст мне дом, такой, который я захочу, и защиту. Не нужно будет прятаться, выживать, думать о том, где и как я проведу завтрашний день.
Я забуду о голоде.
И о том, каково это — спать на земле, которая начинает подмерзать, чувствуя приближение осени. О затяжных дождях и вечном ознобе, что рано или поздно закончится воспалением легких. О хищниках, неважно, двуногих ли, четвероногих…
Я получу если не все, что пожелаю, то многое.
Вот только тошно отчего-то.
— Если мне будут не рады, — руку от ветки я убрала, поскольку очень уж велико было искушение, — то я просто-напросто вернусь за Перевал. Осяду в каком-нибудь городке поспокойней.
Если сумею таковой найти.
Мне ведь уже не страшны будут ни грозы, ни люди, а силы останутся, говорят, их даже прибавляется, немного, но при моих талантах любая кроха важна.
— Или в деревню подамся. Там мои умения пригодятся.
— Это неразумно. — Ну да, наверное. — Почему?
Ему действительно важно знать? Похоже на то.
— Потому что я не смогу жить по твоим правилам. И если уж заводить семью, то настоящую, такую, где я люблю и где меня любят.
— А если такую не получится?
— Тогда буду одна.
Он молчал минуту или две, а потом тихо произнес:
— Все время забываю, насколько ты молода.
И склонна к пустому мечтательству. Знаю. Но реальность и так слишком многого от меня требует, поэтому хочу себе кусочек сказки в личное пользование.
Пусть и совсем-совсем маленький.
Глава 23
Нарисованные следы
Как и следовало ожидать, ни в морге, ни на месте преступления Крайт ничего нового не обнаружил, отчего испытывал глубочайшее чувство вины. Ему все еще казалось, что любую проблему можно решить с лету, а когда не выходило, парень терялся и впадал в задумчивость.
— Переоденься во что-нибудь приличное, — велел Виттар.
Одежда щенка пропиталась городской вонью, среди которой солировала яркая нота формалина, небось привязавшаяся еще в морге. Самого Виттара запах этот не сильно смущал, но вот в месте, куда им предстояло отправиться, лучше было бы не привлекать особого внимания. Да и запахи — полбеды. На обшлагах пиджака появились пятна. И манжеты рубашки выглядели затертыми, неопрятными.
Как у него выходит?
— Я… — Крайт не спешил уходить. — Я бы хотел кое-что показать вам… в лаборатории. Если вы… может быть, вы найдете время… — Он глянул исподлобья. — Это за Перевалом, — добавил, точно зная, что теперь Виттар найдет время и спустится. — Аномалия. — И тут же, словно испугался, что пообещал слишком много, добавил: — Я не знаю, связано ли это с… с вашим братом.
Под лабораторию Виттар отдал подвалы. Хорошие каменные подвалы, появившиеся задолго до того, как дом принял нынешнее обличье. Некогда сами эти коридоры и были домом. И убежищем. И тюрьмой. И склепом, который, впрочем, лет двести тому назад решено было перенести. Здесь устраивали то ледник, то винный склад, то хранилище, при том что хранили не всегда разрешенные законом вещи… Ходили слухи о подземных ходах, ведущих к реке, и о сокровищах, спрятанных Торхеймом Злой Секирой, который якобы не погиб в море, а сумел вернуться домой.
О призраках. Невинно замученных жертвах.
О крысах столь огромных, что сами способны были охотиться на кошек, а то и на людей.
О потайной жиле, которая начинается от самого центра мира и идет в обход Каменного лога. Будто бы в ней заключена истинная сила дома Красного Золота.
Как бы там ни было, но среди всех обличий последнего времени — Виттар помнил свое разочарование, когда вместо ожидаемых сокровищ наткнулся на бочонки с солониной, кувшины оливкового масла и каменные полки, на которых вызревали сыры, — лаборатория больше всего соответствовала настроению дома.
Газовые рожки наполняли древний зал зыбким светом, и тот преломлялся в зеркалах и отполированных плоскостях приборов — назначение многих оставалось для Виттара загадкой. Привычно гудел воздуховод, расширенный, невзирая на затраты, и крылья ветряка слабо шевелились, как и многосуставчатые лапы копира, что замер в углу этаким стальным пауком. В переплетении стеклянных и железных труб, тонких, с волос в разрезе, металась молния, рыжая, как Крайт. На столах царил знакомый беспорядок.
Тубы с чертежами. Тубы без чертежей, раскрывшие черные зевы. Чертежи без туб, перемешанные с листами кальки. Банки всех размеров. Пробирки в железном штативе, почему-то перекошенном на один бок. И механический сепаратор, оседлавший табурет, который чудом выдерживал вес прибора.
Куски хрусталя и металла.
Записная книжка, исчерканная, изрисованная.
Миска с костями, кажется, куриными. И фарфоровый кофейник, правда, без крышки, которую с успехом заменял круглый ониксовый шар.
— Я… я уберусь, райгрэ Виттар. Честное слово! — Крайт подобрал потемневший огрызок и отправил его в мусорное ведро.
Ведро зазвенело, и Крайт, охнув, кинулся спасать что-то очень важное и ценное.
Неисправим.
Карта, раскинувшаяся на полу, являлась копией той, которая висела в библиотеке, вот только над ней раскинулась паутина разноцветных нитей. Вычерченные на стекле, они казались висящими в воздухе.
— Видите?
Крайт прижимал к груди нечто сложное, стеклянно-металлическое, ощетинившееся патрубками и каменными иглами.
— Поставь своего…
— Это для поисков, — пояснил Крайт и, встав на колени, выпустил существо. Во всяком случае, оно казалось довольно-таки живым.
Бронзовая сороконожка, чей панцирь сиял и переливался. Тонкие конечности с трудом удерживали слишком грузное тело. Но вот внутри что-то щелкнуло, и чешуйки панциря поднялись, выпуская тончайшие стебельки-паутинки. Одни были выше, другие ниже, и вот уже сороконожку окружило облако шевелящихся шелковых нитей.
— Ее можно настроить на определенный образец… — Крайт не спешил подниматься. — Она очень чувствительная… даже на большой территории. А если зону поиска ограничить, то чувствительность возрастает.
Сороконожка не спешила двигаться, она раскачивалась, и пушинки клонились то влево, то вправо.
— Как десяток самых лучших ищеек… я ведь слышу все и сразу…
А сотворенное Крайтом существо — одну-единственную ноту в симфонии мира.
— Сначала я пробовал искать вашего брата, — Крайт протянул руку, и сороконожка защелкала, словно жалуясь на что-то, — но параметры очень размытые…
Но на этом эксперимент закончен не был, иначе Крайт вряд ли бы рассказал об опыте, который считал неудачным. Все-таки щенок и сам не способен адекватно оценить то, до чего доходит.
— Я настраивал… на вас вот… всегда показывала, где вы есть. И еще на других тоже… и на королеву. — Последние слова он произнес шепотом и торопливо пояснил: — Мне подумалось, что если она где-то след оставила, то это место будет опасным. И надо предупредить…
— Нашел?
— Вот. — Он ткнул в красную паутину, раскинувшуюся от холмов. — Там еще долго эхо стоять будет. А здесь что-то другое…
Судя по карте — топи, в которые определенно лезть не стоит.
Следующее красное пятно — Карийская пустошь, где до сих пор нет надежных троп.
О да, королева оставила изрядно подарков тем, кто пойдет по землям лозы. И нынешняя карта — дорогой подарок.
— Но самое странное — это тут. — Крайт указал даже не на нить — на несколько алых точек, которые Виттар принял бы за случайные капли краски. — Я не сразу внимание обратил. Ну она вроде как нашла точку… — сороконожка медленно поползла по паутине, — и ее отметила. А потом вдруг отметила ту же точку, но совсем рядом… я подумал, что просто слабый след, расплывчатый, она же примерно место показывает. Но еще через пару дней опять… и вот снова.
Зависнув над пятном, сороконожка судорожно шевелила конечностями и раскачивалась. Шелковая паутина облепила тело, и существо выглядело озадаченным.
— Если бы след был совсем уж слабым, она бы не услышала. Получается, что вроде бы и не слабый… и на месте не стоит.
Аномалия.
Та самая аномалия, которая движется.
— И ночью она его легче находит. А днем бывает, что и не слышит вовсе.
Крайт замолчал. Хмурый. Недовольный или скорее взбудораженный. Он желал получить разгадку, желательно прямо в сей миг, но Виттару нужно время.
От точки к точке… дорога?
Но дороги в стороне, а с ними и города, городки, гарнизоны. А здесь что? Лес? Не из исконных, отмеченных алыми пятнами, но обычный настолько, насколько в той стороне может быть обычен лес.
Равнина…
Предгорья. Чаша Долины на пути… а за чашей — Перевал.
И не к нему ли движется аномалия Крайта?
Но почему таким странным путем… и что будет, когда эта аномалия достигнет цели?
— Она ведь не может вернуться, правда? — Для Крайта королева Мэб — воплощение зла, иррационального, размытого, но меж тем вполне реального, чтобы испытывать страх.
— Не может.
Но это не значит, что королева не способна нанести удар.
С нее станется уничтожить мир по своей прихоти.
Что ж, грядущий разговор с королем будет непростым. Но до встречи Виттар желал бы выяснить еще кое-какие детали по порученному ему делу.
Королевская академия изящных искусств располагалась в старом трехэтажном здании. Драгоценной мантией покрывала его глянцевая зелень плюща, и стрельчатые окна отливали на солнце, словно камни, эту мантию украшающие. Корону из трех декоративных башенок увенчивали флюгера. За пышными гривами кустов скрывались хозяйственные постройки, домик смотрителя и узкие длинные корпуса для учеников, которым было дозволено проживать при Академии.
Крайт, позабыв о солидности, крутил головой. Это детское любопытство забавляло Виттара, потому он и не одергивал щенка.
Все-то ему интересно.
И высокая ограда, чьи стальные прутья завершались остриями в виде королевских лилий, и ворота, распахнувшиеся с похвальной поспешностью, и широкая аллея, по которой неторопливо катился экипаж: Виттар не сомневался, что о его появлении доложат и ректор найдет время встретить гостя лично. Крайт же разглядывал тяжелые старые каштаны, которые, впрочем, отцвели. И лавочки в тени каштанов… и студентов на этих лавочках…
Студентов не было.
Странно. День ясный, теплый и время послеобеденное, когда большая часть занятий уже окончена. Виттар помнил собственную учебу, пусть и не в этом заведении, — порядки в псарнях были не в пример строже. И тем удивительнее полная безлюдность парка.
Крайт же вдруг насторожился.
— Тут… тут нехорошо, — сказал он и ущипнул самого себя за ухо. — Не понимаю…
Он, позабыв о приличиях, высунул голову в окошко и дышал, уже не носом, ртом, часто и поверхностно, словно пробуя воздух на вкус. Виттар не вмешивался: хорошо или нет, но в Академии определенно творилось что-то неладное.
— Тут… боятся.
— Кто и кого?
— Все. — Крайт достал из кармана очочки в тонкой оправе. Стекла были желтыми. — Наверное, все… просто вот… ощущение такое.
Если раньше Виттар собирался отпустить мальчишку, — пусть бы прогулялся по территории, поговорил со студентами, ему всяко больше бы узнать удалось — то сейчас эта мысль показалась неудачной.
— Далеко не отходи. — Виттар бросил взгляд в зеркало, убеждаясь, что выглядит должным образом. — Смотри. Слушай. Помалкивай.
Как и предполагалось, ректор вышел встречать.
Человек. Довольно высокий. Крепкий. Тяжелый в кости. Пожалуй, из него вышел бы воин, но человек предпочел другой путь, лучше, хуже — Виттар не знал. Он лишь видел, что прожитые годы и маленькие слабости оставили свой след. Ректор обрюзг, расплылся, обзавелся залысинами и круглым животом, на котором ныне сложил пухлые ладони, не то из-за удобства, не то из опасения, что сам по себе живот не удержится. За его спиной возвышались четверо, тоже люди, и мантии их были на тон светлее. Что ж, ректору пристало являться со свитой.
— Премного рады приветствовать райгрэ Виттара из рода Красного Золота! — Глубокий бас звучал весьма торжественно. И степенный поклон был исполнен с чувством собственного достоинства.
— И я рад. Экскурсию устроите?
— С превеликим удовольствием.
Свита расступилась, пропуская Виттара и Крайта, который держался тихо, незаметно, насколько это было возможно.
— Наше скромное заведение…
Ректору не раз и не два случалось встречать гостей, быть может, не столь высоких, но всяко стоявших выше его. И он научился держаться одновременно и почтительно, и свободно, без обычного для людей подобострастия. Рассказ его был выверен, и в то же время чувствовалось, что этому человеку в удовольствие еще раз продемонстрировать собственные владения. Он с гордостью показывал просторные классы и лекционные залы, наполненную светом студию и зеркальный зал, где занимались маленькие балерины.
Вот только двери зала, новые, из толстого дуба, были снабжены массивными засовами.
