Что с ним стало?
Надеюсь, жив. Возможно, и отцовская лавка уцелела… и теперь уже он, мой приятель, стоит за прилавком, засунув большие пальцы под ремень…
…а помимо лавки он унаследовал отцовский рост, склонность к полноте и ранние залысины.
Определенно мое воображение на стороне Одена.
Он большой и сильный… можно ли считать это достоинством? Нет, в том, что касается переноски тяжестей, — несомненно, а в остальном? И еще, помнится, старшие девушки, обсуждая кавалеров, советовали смотреть на руки, на то, чтобы средний палец был длиннее прочих… или вот еще наблюдать, как он ест.
Пальцы были правильными, ел Оден много и жадно, а у меня правое ухо зачесалось верным признаком того, что краснею. Надо же… я уже и забыла, что когда-то умела краснеть. Неожиданно самой смешно стало. Сижу вот. Любуюсь.
Думаю о всякой ерунде.
С востока желтым шаром солнце подымается. День обещает быть ясным, добрым… что мне еще надо для счастья? Сама не знаю.
Я провела мизинцем по его скуле… и по переносице тоже. И вообще вчера он особо не стеснялся. У меня вот тоже интерес имеется.
А ресницы-то дрожат.
— Ты не спишь. — Я убрала руку, почему-то за спину.
— Не сплю.
— Давно?
Наверное, с того самого момента, что и я.
— Зачем ты притворялся? — Я не обвиняю, мне просто интересно.
— Чтобы не спугнуть тебя. Если хочешь, я и дальше притворюсь.
Подумав, я отказалась: это уже совсем не то будет. Да и подниматься пора, самое время путь продолжить, до полудня прилично еще пройти успеем.
Поле выглядело обыкновенным. Сочные стебли астрагала расползались, вытесняя тонкую хрупкую тимофеевку. Стлался по земле лисохвост в вуали рыжей пыльцы. То тут, то там проглядывали розовые пятна клевера. Дрок тянул к солнцу уже обгоревшие до черноты ветви.
Поле выглядело совершенно обыкновенным.
Кружилась мошкара. Гудели пчелы. Толстый важный шмель пытался усидеть на яркой головке клевера, скатывался и подымался в воздух, раздраженный, но преисполненный готовности добраться до нектара. Меня он рассмешил… да и поле, повторюсь, выглядело настолько обыкновенным, насколько это возможно.
Вот только границы резковаты, без обыкновенной молодой поросли. Малинник, выбравшийся из влажной тени леса, так и застыл на самом краю. Стоило приглядеться, и я бы увидела, что некто взял и вписал это поле, раз и навсегда поделив земли между ним и старым кряхтящим осинником. И не будь я так занята собственными мыслями, то обратила бы внимание на эту маленькую несуразность.
Наверное, обратила бы.
Но я сделала десяток шагов, прежде чем под ногой раздался такой знакомый хруст.
— Оден, стой!
Поздно. Он держался близко ко мне. И чудо, что сам не наступил на сеть. Я слышала, как боль пробуждает ловчие побеги.
— Не шевелись. Дыши носом. И не глубоко.
Он не стал спорить.
Сеть растекалась, живая и голодная, но спросонья она была неуклюжа… на что реагирует? На запах? На движение? На звук?
Медленно разворачивались хлысты сторожков. Желтые соцветия повисали в воздухе, готовые раскрыться. А если попробовать уговорить… нет, бесполезно. Ее ставил кто-то, кто был много сильней меня. И вряд ли он не предусмотрел возможность взлома.
Нет, усыпить не выйдет.
А вот обмануть…
— Не шевелись, умоляю… — Я не могла даже обернуться, но верила — Оден послушает.
Мне же следовало спешить.
Закрыть глаза… вытянуть руку, осторожно касаясь стеблей тимофеевки.
Меня нет. Я ветер. Ветер скользит по верхам, заставляя стебли прогибаться. Волна идет от края до края, и сторожки разворачиваются за ней.
Теперь назад. Шаг. И замереть. Ветер повернем в другую сторону и спрячем в нем меня… Одена… нет никого. Просто ветер. Сеть не верит — ей сделали больно.
Это зверь. На поле появляются звери. Например, косуля. Она пришла… из леса пришла… и повернула в другую сторону. Я тревожу травы, вычерчивая на них след невидимого зверя. И ловчие лианы тянутся, стремясь опутать косулю.
Отступаю.
Зверь ловкий. Игра продолжается. Дальше от нас. Ближе к другому краю.
Беру Одена за руку.
Обхожу.
Двигаться надо медленно, прячась в собственной иллюзии, которая слишком зыбка, чтобы обмануть. Но мне еще верят. Ветер путает следы косули. Шаг в шаг. Правильно. Мы одно — я и Оден. Нас здесь нет и не было никогда. Пробудившаяся окончательно сеть вдруг теряет интерес к игре. Она пока не видит нас.
До края пять шагов.
Соцветия сторожков раскрываются, выплевывая облако пыльцы.
Четыре…
Скользят лианы, скорость их возрастает. Мы обнаружены.
— Беги! — Я несусь так быстро, как могу, но Оден движется еще быстрее.
Он рывком выбрасывает меня с поля и падает сам, успевая за миг до удара. Зеленый хлыст рвется, задев ближайшую осину. Дерево трещит, и кора отлетает клочьями.
Сыплются листья и мелкие ветки.
Я вскакиваю на ноги и снова хватаюсь за Одена, кричу:
— Дальше!
У меня получается не выпустить его руку. И не споткнуться, хотя корни сами лезут под ноги. Слышу шелест, но не оглядываюсь, только молю лозу, чтобы на поле не было разрыв-цветов. Наверное, лоза мстит за недоверие, поскольку сзади раздаются характерные хлопки.
Оден падает, погребая меня под собой.
Мы катимся… куда-то катимся. Мелькают, мешаясь красками, небо, земля и трава. Острые грани камней пробуют меня на прочность. Падение завершается раньше, чем я успеваю испугаться.
— Жива? — Оден приподнимается на локтях, позволяя мне вдохнуть, но вставать не спешит.
Я же, не в силах ответить, обняла его.
Меня трясло. Не от потери сил, но от того, что могло бы случиться из-за моей рассеянности. Я ведь видела, как это бывает… поле и сеть, дремлющая, сонная, особенно по осени, по первым холодам. И кто-то уверенно шепчет, что сбежать несложно. Под забором уже сделан подкоп, а охрана отвернется, с ней ведь договорено. И надо попробовать.
Мама колеблется. А я знаю, что идти нельзя, что там, за забором, смерть. И у ловчих сетей хватит сил, чтобы проснуться. Более того, они теперь остро, острее, чем прежде, чуют тепло.
Но кто прислушается к глупой девчонке?
После вечерней поверки пятеро идут на прорыв. Им удается пересечь забор. И собак обмануть. И добраться до закаменевшей полосы, где под тонким слоем льда скрываются зеленые лианы.
Именно тогда всех выгоняют из барака. Поле освещено, сейчас оно не поле — сцена. И пятеро актеров играют в прятки с зелеными змеями. А те, и вправду медлительные, не торопятся заканчивать игру, оставляя иллюзию надежды.
И только когда первому из пятерки удается достигнуть края полосы, сеть начинает убивать. Она голодна и ее долго сдерживали, а теперь вот отпустили. Плети опутывают беглецов, давят, рвут… хуже собак. Запоздало, торопливо хлопают разрыв-цветы, но выпускают не пыльцу — игловидные семена, которые, попав на согретую кровью землю, спешат прорасти.
— Все позади. — Оден, убедившись, что угрозы нет, перекатывается на бок. — Сюда они не дотянутся. Эйо, ты же знаешь, что не дотянутся. Все уже позади.
Мы лежим на дне яра. Склоны его поросли тонкими хлыстами граба, и молодые деревья клонятся друг к другу, образуя причудливую аркаду.
На дне сумрачно, влажно и прохладно.
Безопасно.
Я уговариваю себя, что безопасно, что лианы, даже самые сильные, не способны выбраться за пределы сети дальше, чем на десяток шагов. А скорее всего вообще нас потеряли.
Повезло.
Я цела. Оден тоже.
Дважды повезло… трижды… и однажды везение иссякнет. Ему давно пора бы закончиться… например, в той деревушке. Или еще раньше, во время грозы… в городке, где я подобрала Одена.
В любом из тех мест, которые остались за спиной.
— Ты поранилась. Кровью пахнет.
— Мелочь.
Ссадины на руках. И щеку, кажется, веткой располосовало. Шею жжет, и все-таки это ерунда. Могло быть хуже, гораздо хуже. И будет, если я не начну думать головой.
— Я виновата. — В сумке найдется сухой тысячелистник, если разжевать — вкус премерзостный, — то сойдет за повязку. — Я слишком задумалась… зазевалась… и едва нас не убила.
Кашица не желает держаться на щеке, сползает, и мне приходится подбирать и приклеивать ее снова и снова. А пальцы трясутся.
Оден молчит. Сказал бы сразу, что думает… но нет же, вежливый.
Выругавшись, я просто зажимаю царапину рукавом. Пытаюсь встать, но ноги не держат. Оден приказывает:
— Сядь.
Сажусь. Оден обнимает, и сопротивляться сил нет, а мои выставленные локти для Одена — не аргумент.
— Все ошибаются, Эйо.
Пускай. Но сегодняшняя ошибка была глупа.
Мне следовало быть немного более внимательной.
— Конечно, чем больше опыта, тем меньше шанс ошибку совершить, но все ошибаются. — Оден заставил убрать руку и провел пальцем по ссадине. — Больно?
Да нет, не очень…
— И ошибка — не твоя. Наша. Я и сам отвлекся.
Он вытащил флягу и, сунув в руки, велел:
— Промой.
Вместо тряпки — сухой белый мох, который остановит кровь не хуже тысячелистника.
— Мне следовало понять, что поле пахнет немного иначе. Знакомо. Мне прежде случалось сталкиваться. — Он сам держит моховую губку у лица и шершавым сбитым пальцем поглаживает щеку. — А ты смогла нас вытащить.
Ну да, осталось меня наградить за достижения… Кажется, я произнесла это вслух, потому как Оден рассмеялся:
— Наградим. Когда выберемся, так непременно.
Выбираться пришлось в обход, и круг сделали приличный, поскольку я не знала наверняка, как далеко распростираются границы пятна. Можно идти яром, он спокоен и следов вмешательства я не ощущаю. А потом поднимемся и…
Яр вывел к бело-золотой равнине верхового болота. Я выдохнула с облегчением: не знаю уж по какой причине, но альвы болот не любили, псы, впрочем, тоже. Верно, слишком уж нетороплива, тяжеловесна была эта земля, неподатлива к воздействию.
И сейчас протянулись под солнцем выгоревшие гряды, спрятались между ними зеленые ковры мочажин. Цвели багульник и болотный мирт, а на кустах голубики зеленели ягоды. Ноги проваливались в моховое покрывало. Звенело комарье… а ко мне возвращалась утраченная было уверенность. Все будет хорошо.
Я сумею.
К ночи мы добираемся до сухой земли, и я долго прислушиваюсь к лесу, пытаясь выловить тревожные ноты, предупреждающие об опасности. Но ничего не слышу.
И в конце концов решаюсь покинуть безопасную землю.
Нынешний костер из сосновых сучьев пахнет смолой. Я добавляю пару веток багульника, и Оден кривится: запах неприятен. Зато гнус отпугнет. Я стягиваю сапоги, насквозь промокшие и, кажется, готовые развалиться, если не сегодня-завтра, то послезавтра точно.
Они и так изрядно вынесли.
Разглядываю собственные ноги. Ступни распухли и покраснели от болотной воды. Кожа на пальцах сморщилась. Мозоли старые. Мозоли новые… руки не лучше. Наверное, я ничем не отличаюсь от тех бродяг, которыми полны дороги… оно и к лучшему, меньше внимания привлекать буду.
— От Лосиной Гривы у нас два пути. — Все-таки решения, касающиеся двоих, лучше принимать совместно. — Первый — в обход. Как по мне, он безопасней. В предгорьях густые леса и спрятаться легко. — Ноги вытягиваю к костру, и жар щекочет ступни. — Но я не уверена, что мы доберемся до Перевала вовремя. С середины осени леса в спячку впадают. И я слабею.
— А второй?
Оден не собирается менять привычек и устраивается рядом. Что ж, так даже лучше, сама бы я не решилась подойти к нему.
— Через Долину.
— И чем он тебе не нравится?
Всем. Там почти нет лесов. Поля, поля и снова поля, земля, разрезанная на лоскуты, и усмиренные реки в сбруе многих пристаней. Города, городки. Дороги.
Спрятаться не выйдет.
Однако я не уверена, что прятаться нужно…
Оден слушает, поглаживая след от ссадины, точно пытаясь его стереть. И я, подавив порыв сбежать, устраиваюсь поудобней.
— Ваши заняли Долину еще прошлой весной… так говорили.
И устроили знатную резню.
Псы долго пытались прорваться через заслоны альвов, а когда удалось, то попросту не сумели сдержать удар. А за линией обороны были даже не городки — деревни и хутора…
Нет, я не знаю, сколько во всем этом правды, быть может, ее вовсе и нет, а быть может, есть, но не та, что живет в историях, которые разносятся по землям лозы, обрастая жуткими подробностями.
Наверное, жертвы были. Куда на войне без них?
Войны больше нет, но есть ли в Долине мир? И если есть, то для всех ли?
— Год, значит. — Оден ласкает шею, и я запрокидываю голову. — Это много. Достаточно, чтобы навести порядок. И если там действительно встал гарнизон, то нам повезло.
Ему — возможно.
Но говорить не хочется. Я закрываю глаза, позволяя себе расслабиться. Его пальцы скользят по горлу, с каждым разом опускаясь все ниже, на волос, на нить, но в этой неторопливости есть своя прелесть.
Меня, кажется, дразнят.
— Когда случается прорыв… например, при осаде, — голос у Одена низкий, — то избежать некоторых… инцидентов невозможно.
Вторая рука оказывается под рубашкой.
— Война не бывает доброй, Эйо.
Это я и без него знаю.
— Но когда территория занята — дело другое. И свои, и чужие должны знать, что закон по-прежнему в силе. И что за преступлением последует наказание. Вне зависимости от того, кто это преступление совершил.
Ну да… наверное, при нем было именно так. И Оден наивно полагает, что все остальные сделаны по его образу и подобию. Но спорить не стану.
Рука подымается. Шершавые подушечки пальцев едва-едва касаются кожи.
А Оден невозмутимо продолжает говорить:
— Только так возможно удержать равновесие. Особенно если ты пришел надолго…
Он все-таки замолкает и, наклонившись, целует шею. И очень-очень нежно, доверительно шепчет:
— Если вести себя иначе, мелкие конфликты обязательно перерастут в крупные… а с ними разобраться куда как сложнее.
Большой палец вычерчивает полукруг под грудью…
— Не бойся, моя радость.
Чего именно в данный момент не бояться?
— Ты ведь будешь со мной. А меня никто из наших тронуть не посмеет.
Мне бы его уверенность.
— Мы просто попадем домой много быстрее.
Он — точно. Я — возможно.
— Все хорошо?
Оден останавливается, позволяя мне сделать выдох. Но это еще не значит, что он позволит уйти.
— Да.
Мама бы эти игры точно не одобрила. Папа скорее всего понял бы… но больше нет ни папы, ни мамы. И вообще, может статься, никого, кроме Одена, с которым мы, вероятно, расстанемся куда раньше, чем я предполагала.
Но об этом я думать не стану.
Не сегодня. Не сейчас.
Повернув голову, я дотягиваюсь губами до белой шеи, которую так и не взял загар. На коже еще вьется узор из шрамов, а на вкус она солона, как те камушки, которые мы с друзьям собирали на пляже в детстве. Тогда нам они казались вкуснее сладостей из лавки найо Руами.
Надеюсь, жив. Возможно, и отцовская лавка уцелела… и теперь уже он, мой приятель, стоит за прилавком, засунув большие пальцы под ремень…
…а помимо лавки он унаследовал отцовский рост, склонность к полноте и ранние залысины.
Определенно мое воображение на стороне Одена.
Он большой и сильный… можно ли считать это достоинством? Нет, в том, что касается переноски тяжестей, — несомненно, а в остальном? И еще, помнится, старшие девушки, обсуждая кавалеров, советовали смотреть на руки, на то, чтобы средний палец был длиннее прочих… или вот еще наблюдать, как он ест.
Пальцы были правильными, ел Оден много и жадно, а у меня правое ухо зачесалось верным признаком того, что краснею. Надо же… я уже и забыла, что когда-то умела краснеть. Неожиданно самой смешно стало. Сижу вот. Любуюсь.
Думаю о всякой ерунде.
С востока желтым шаром солнце подымается. День обещает быть ясным, добрым… что мне еще надо для счастья? Сама не знаю.
Я провела мизинцем по его скуле… и по переносице тоже. И вообще вчера он особо не стеснялся. У меня вот тоже интерес имеется.
А ресницы-то дрожат.
— Ты не спишь. — Я убрала руку, почему-то за спину.
— Не сплю.
— Давно?
Наверное, с того самого момента, что и я.
— Зачем ты притворялся? — Я не обвиняю, мне просто интересно.
— Чтобы не спугнуть тебя. Если хочешь, я и дальше притворюсь.
Подумав, я отказалась: это уже совсем не то будет. Да и подниматься пора, самое время путь продолжить, до полудня прилично еще пройти успеем.
Поле выглядело обыкновенным. Сочные стебли астрагала расползались, вытесняя тонкую хрупкую тимофеевку. Стлался по земле лисохвост в вуали рыжей пыльцы. То тут, то там проглядывали розовые пятна клевера. Дрок тянул к солнцу уже обгоревшие до черноты ветви.
Поле выглядело совершенно обыкновенным.
Кружилась мошкара. Гудели пчелы. Толстый важный шмель пытался усидеть на яркой головке клевера, скатывался и подымался в воздух, раздраженный, но преисполненный готовности добраться до нектара. Меня он рассмешил… да и поле, повторюсь, выглядело настолько обыкновенным, насколько это возможно.
Вот только границы резковаты, без обыкновенной молодой поросли. Малинник, выбравшийся из влажной тени леса, так и застыл на самом краю. Стоило приглядеться, и я бы увидела, что некто взял и вписал это поле, раз и навсегда поделив земли между ним и старым кряхтящим осинником. И не будь я так занята собственными мыслями, то обратила бы внимание на эту маленькую несуразность.
Наверное, обратила бы.
Но я сделала десяток шагов, прежде чем под ногой раздался такой знакомый хруст.
— Оден, стой!
Поздно. Он держался близко ко мне. И чудо, что сам не наступил на сеть. Я слышала, как боль пробуждает ловчие побеги.
— Не шевелись. Дыши носом. И не глубоко.
Он не стал спорить.
Сеть растекалась, живая и голодная, но спросонья она была неуклюжа… на что реагирует? На запах? На движение? На звук?
Медленно разворачивались хлысты сторожков. Желтые соцветия повисали в воздухе, готовые раскрыться. А если попробовать уговорить… нет, бесполезно. Ее ставил кто-то, кто был много сильней меня. И вряд ли он не предусмотрел возможность взлома.
Нет, усыпить не выйдет.
А вот обмануть…
— Не шевелись, умоляю… — Я не могла даже обернуться, но верила — Оден послушает.
Мне же следовало спешить.
Закрыть глаза… вытянуть руку, осторожно касаясь стеблей тимофеевки.
Меня нет. Я ветер. Ветер скользит по верхам, заставляя стебли прогибаться. Волна идет от края до края, и сторожки разворачиваются за ней.
Теперь назад. Шаг. И замереть. Ветер повернем в другую сторону и спрячем в нем меня… Одена… нет никого. Просто ветер. Сеть не верит — ей сделали больно.
Это зверь. На поле появляются звери. Например, косуля. Она пришла… из леса пришла… и повернула в другую сторону. Я тревожу травы, вычерчивая на них след невидимого зверя. И ловчие лианы тянутся, стремясь опутать косулю.
Отступаю.
Зверь ловкий. Игра продолжается. Дальше от нас. Ближе к другому краю.
Беру Одена за руку.
Обхожу.
Двигаться надо медленно, прячась в собственной иллюзии, которая слишком зыбка, чтобы обмануть. Но мне еще верят. Ветер путает следы косули. Шаг в шаг. Правильно. Мы одно — я и Оден. Нас здесь нет и не было никогда. Пробудившаяся окончательно сеть вдруг теряет интерес к игре. Она пока не видит нас.
До края пять шагов.
Соцветия сторожков раскрываются, выплевывая облако пыльцы.
Четыре…
Скользят лианы, скорость их возрастает. Мы обнаружены.
— Беги! — Я несусь так быстро, как могу, но Оден движется еще быстрее.
Он рывком выбрасывает меня с поля и падает сам, успевая за миг до удара. Зеленый хлыст рвется, задев ближайшую осину. Дерево трещит, и кора отлетает клочьями.
Сыплются листья и мелкие ветки.
Я вскакиваю на ноги и снова хватаюсь за Одена, кричу:
— Дальше!
У меня получается не выпустить его руку. И не споткнуться, хотя корни сами лезут под ноги. Слышу шелест, но не оглядываюсь, только молю лозу, чтобы на поле не было разрыв-цветов. Наверное, лоза мстит за недоверие, поскольку сзади раздаются характерные хлопки.
Оден падает, погребая меня под собой.
Мы катимся… куда-то катимся. Мелькают, мешаясь красками, небо, земля и трава. Острые грани камней пробуют меня на прочность. Падение завершается раньше, чем я успеваю испугаться.
— Жива? — Оден приподнимается на локтях, позволяя мне вдохнуть, но вставать не спешит.
Я же, не в силах ответить, обняла его.
Меня трясло. Не от потери сил, но от того, что могло бы случиться из-за моей рассеянности. Я ведь видела, как это бывает… поле и сеть, дремлющая, сонная, особенно по осени, по первым холодам. И кто-то уверенно шепчет, что сбежать несложно. Под забором уже сделан подкоп, а охрана отвернется, с ней ведь договорено. И надо попробовать.
Мама колеблется. А я знаю, что идти нельзя, что там, за забором, смерть. И у ловчих сетей хватит сил, чтобы проснуться. Более того, они теперь остро, острее, чем прежде, чуют тепло.
Но кто прислушается к глупой девчонке?
После вечерней поверки пятеро идут на прорыв. Им удается пересечь забор. И собак обмануть. И добраться до закаменевшей полосы, где под тонким слоем льда скрываются зеленые лианы.
Именно тогда всех выгоняют из барака. Поле освещено, сейчас оно не поле — сцена. И пятеро актеров играют в прятки с зелеными змеями. А те, и вправду медлительные, не торопятся заканчивать игру, оставляя иллюзию надежды.
И только когда первому из пятерки удается достигнуть края полосы, сеть начинает убивать. Она голодна и ее долго сдерживали, а теперь вот отпустили. Плети опутывают беглецов, давят, рвут… хуже собак. Запоздало, торопливо хлопают разрыв-цветы, но выпускают не пыльцу — игловидные семена, которые, попав на согретую кровью землю, спешат прорасти.
— Все позади. — Оден, убедившись, что угрозы нет, перекатывается на бок. — Сюда они не дотянутся. Эйо, ты же знаешь, что не дотянутся. Все уже позади.
Мы лежим на дне яра. Склоны его поросли тонкими хлыстами граба, и молодые деревья клонятся друг к другу, образуя причудливую аркаду.
На дне сумрачно, влажно и прохладно.
Безопасно.
Я уговариваю себя, что безопасно, что лианы, даже самые сильные, не способны выбраться за пределы сети дальше, чем на десяток шагов. А скорее всего вообще нас потеряли.
Повезло.
Я цела. Оден тоже.
Дважды повезло… трижды… и однажды везение иссякнет. Ему давно пора бы закончиться… например, в той деревушке. Или еще раньше, во время грозы… в городке, где я подобрала Одена.
В любом из тех мест, которые остались за спиной.
— Ты поранилась. Кровью пахнет.
— Мелочь.
Ссадины на руках. И щеку, кажется, веткой располосовало. Шею жжет, и все-таки это ерунда. Могло быть хуже, гораздо хуже. И будет, если я не начну думать головой.
— Я виновата. — В сумке найдется сухой тысячелистник, если разжевать — вкус премерзостный, — то сойдет за повязку. — Я слишком задумалась… зазевалась… и едва нас не убила.
Кашица не желает держаться на щеке, сползает, и мне приходится подбирать и приклеивать ее снова и снова. А пальцы трясутся.
Оден молчит. Сказал бы сразу, что думает… но нет же, вежливый.
Выругавшись, я просто зажимаю царапину рукавом. Пытаюсь встать, но ноги не держат. Оден приказывает:
— Сядь.
Сажусь. Оден обнимает, и сопротивляться сил нет, а мои выставленные локти для Одена — не аргумент.
— Все ошибаются, Эйо.
Пускай. Но сегодняшняя ошибка была глупа.
Мне следовало быть немного более внимательной.
— Конечно, чем больше опыта, тем меньше шанс ошибку совершить, но все ошибаются. — Оден заставил убрать руку и провел пальцем по ссадине. — Больно?
Да нет, не очень…
— И ошибка — не твоя. Наша. Я и сам отвлекся.
Он вытащил флягу и, сунув в руки, велел:
— Промой.
Вместо тряпки — сухой белый мох, который остановит кровь не хуже тысячелистника.
— Мне следовало понять, что поле пахнет немного иначе. Знакомо. Мне прежде случалось сталкиваться. — Он сам держит моховую губку у лица и шершавым сбитым пальцем поглаживает щеку. — А ты смогла нас вытащить.
Ну да, осталось меня наградить за достижения… Кажется, я произнесла это вслух, потому как Оден рассмеялся:
— Наградим. Когда выберемся, так непременно.
Выбираться пришлось в обход, и круг сделали приличный, поскольку я не знала наверняка, как далеко распростираются границы пятна. Можно идти яром, он спокоен и следов вмешательства я не ощущаю. А потом поднимемся и…
Яр вывел к бело-золотой равнине верхового болота. Я выдохнула с облегчением: не знаю уж по какой причине, но альвы болот не любили, псы, впрочем, тоже. Верно, слишком уж нетороплива, тяжеловесна была эта земля, неподатлива к воздействию.
И сейчас протянулись под солнцем выгоревшие гряды, спрятались между ними зеленые ковры мочажин. Цвели багульник и болотный мирт, а на кустах голубики зеленели ягоды. Ноги проваливались в моховое покрывало. Звенело комарье… а ко мне возвращалась утраченная было уверенность. Все будет хорошо.
Я сумею.
К ночи мы добираемся до сухой земли, и я долго прислушиваюсь к лесу, пытаясь выловить тревожные ноты, предупреждающие об опасности. Но ничего не слышу.
И в конце концов решаюсь покинуть безопасную землю.
Нынешний костер из сосновых сучьев пахнет смолой. Я добавляю пару веток багульника, и Оден кривится: запах неприятен. Зато гнус отпугнет. Я стягиваю сапоги, насквозь промокшие и, кажется, готовые развалиться, если не сегодня-завтра, то послезавтра точно.
Они и так изрядно вынесли.
Разглядываю собственные ноги. Ступни распухли и покраснели от болотной воды. Кожа на пальцах сморщилась. Мозоли старые. Мозоли новые… руки не лучше. Наверное, я ничем не отличаюсь от тех бродяг, которыми полны дороги… оно и к лучшему, меньше внимания привлекать буду.
— От Лосиной Гривы у нас два пути. — Все-таки решения, касающиеся двоих, лучше принимать совместно. — Первый — в обход. Как по мне, он безопасней. В предгорьях густые леса и спрятаться легко. — Ноги вытягиваю к костру, и жар щекочет ступни. — Но я не уверена, что мы доберемся до Перевала вовремя. С середины осени леса в спячку впадают. И я слабею.
— А второй?
Оден не собирается менять привычек и устраивается рядом. Что ж, так даже лучше, сама бы я не решилась подойти к нему.
— Через Долину.
— И чем он тебе не нравится?
Всем. Там почти нет лесов. Поля, поля и снова поля, земля, разрезанная на лоскуты, и усмиренные реки в сбруе многих пристаней. Города, городки. Дороги.
Спрятаться не выйдет.
Однако я не уверена, что прятаться нужно…
Оден слушает, поглаживая след от ссадины, точно пытаясь его стереть. И я, подавив порыв сбежать, устраиваюсь поудобней.
— Ваши заняли Долину еще прошлой весной… так говорили.
И устроили знатную резню.
Псы долго пытались прорваться через заслоны альвов, а когда удалось, то попросту не сумели сдержать удар. А за линией обороны были даже не городки — деревни и хутора…
Нет, я не знаю, сколько во всем этом правды, быть может, ее вовсе и нет, а быть может, есть, но не та, что живет в историях, которые разносятся по землям лозы, обрастая жуткими подробностями.
Наверное, жертвы были. Куда на войне без них?
Войны больше нет, но есть ли в Долине мир? И если есть, то для всех ли?
— Год, значит. — Оден ласкает шею, и я запрокидываю голову. — Это много. Достаточно, чтобы навести порядок. И если там действительно встал гарнизон, то нам повезло.
Ему — возможно.
Но говорить не хочется. Я закрываю глаза, позволяя себе расслабиться. Его пальцы скользят по горлу, с каждым разом опускаясь все ниже, на волос, на нить, но в этой неторопливости есть своя прелесть.
Меня, кажется, дразнят.
— Когда случается прорыв… например, при осаде, — голос у Одена низкий, — то избежать некоторых… инцидентов невозможно.
Вторая рука оказывается под рубашкой.
— Война не бывает доброй, Эйо.
Это я и без него знаю.
— Но когда территория занята — дело другое. И свои, и чужие должны знать, что закон по-прежнему в силе. И что за преступлением последует наказание. Вне зависимости от того, кто это преступление совершил.
Ну да… наверное, при нем было именно так. И Оден наивно полагает, что все остальные сделаны по его образу и подобию. Но спорить не стану.
Рука подымается. Шершавые подушечки пальцев едва-едва касаются кожи.
А Оден невозмутимо продолжает говорить:
— Только так возможно удержать равновесие. Особенно если ты пришел надолго…
Он все-таки замолкает и, наклонившись, целует шею. И очень-очень нежно, доверительно шепчет:
— Если вести себя иначе, мелкие конфликты обязательно перерастут в крупные… а с ними разобраться куда как сложнее.
Большой палец вычерчивает полукруг под грудью…
— Не бойся, моя радость.
Чего именно в данный момент не бояться?
— Ты ведь будешь со мной. А меня никто из наших тронуть не посмеет.
Мне бы его уверенность.
— Мы просто попадем домой много быстрее.
Он — точно. Я — возможно.
— Все хорошо?
Оден останавливается, позволяя мне сделать выдох. Но это еще не значит, что он позволит уйти.
— Да.
Мама бы эти игры точно не одобрила. Папа скорее всего понял бы… но больше нет ни папы, ни мамы. И вообще, может статься, никого, кроме Одена, с которым мы, вероятно, расстанемся куда раньше, чем я предполагала.
Но об этом я думать не стану.
Не сегодня. Не сейчас.
Повернув голову, я дотягиваюсь губами до белой шеи, которую так и не взял загар. На коже еще вьется узор из шрамов, а на вкус она солона, как те камушки, которые мы с друзьям собирали на пляже в детстве. Тогда нам они казались вкуснее сладостей из лавки найо Руами.
