Да, как ты.
Что ты говоришь? Я слушаю. Я за этим пришла, чтобы взять твои обиды, если, конечно, меня хватит для них… тяжелые?
Позволь самой решать.
Серая земля, вцепившись в меня, спешит поделиться памятью. А я, стиснув зубы, выдерживаю огненный вал. Пламя принесли в глиняном горшке, а потом выпустили на сухую траву. И деревья кричали, сгорая заживо. Их пепел укрыл землю, но корни держались крепко. Они бы дали молодую поросль, но нет… новой болью — топоры и пилы, медленно перегрызающие жилы корней. Веревки. Лошади. Люди.
Ямы, которые остаются на месте выкорчеванных пней.
И деревянные зубья плуга…
Вымертвень добирается до самого локтя, но я держусь, утешаю, уговариваю забыть о боли, обиде… простить. Глотаю прожитые годы, когда землю заставляли отдавать.
Выжимали до капли.
Уродовали. Лишали разума. И убили.
Люди злые?
Не только люди. Альвы. Псы.
И не только злые. Разные встречаются. Но месть ничего не изменит.
— Прощения, — шепчу, позволяя ему разодрать запястье. И кровь моя льется, мешаясь с пеплом. В ней тоже хватает горечи, которую вымертвень не может не почуять.
…а ты простила, Эйо? Ты убила.
— Не из мести. Чтобы выжить.
…но убила.
— Да. Мне жаль.
Земля молчит. И то иное, разбуженное, в ней разглядывает меня, выискивая нечто, понятное лишь ему одному.
…хорошо.
Пальцы корней разжимаются, но у меня не остается сил, чтобы встать. И я отползаю на четвереньках, добираюсь до черты, за которой начинается живая земля. А Дарина бросается, обнимает, помогает сесть.
— Ну что?
Перед глазами все плывет от слабости.
— Он, — я провожу языком по губе, — он уйдет. Только землю надо накормить… хорошо накормить…
— Накормим, — обещает Дарина и сует в руки флягу из выдолбленной тыквы. — На вот, выпей, альва. Легче станет.
Питье пахнет мятой и ромашкой. Жажда сильна, но…
— Спасибо.
Отказаться мне не позволяют. Жесткие пальцы впиваются в шею.
— Пей, альва, пей. — Дарина прижимает долбленку к губам и поднимает, в горло льется отвар, и чтобы не захлебнуться, мне приходится глотать. — Вот так… умница…
Ромашка почти заглушает сладковатый вкус гиссовой травки.
— Ты… обещала.
— Я отдам тебе обещанное, — говорит Дарина. — Я не лгунья. С тобой положу.
Я еще успеваю ощутить, как ремень захлестывает ноги. Ощущаю петлю на руках. И теплый плащ, которым меня укрывают.
— Спи, альва. — Шершавая ладонь Дарины приглаживает волосы. — Отдыхай. Ночь будет долгой… — Она подымается. — Я сама вышивала платье. Из тебя получится красивая невеста.
Я борюсь со сном, пытаюсь вырваться из мягкой опасной неги.
Не получается.
И уже сама земля поет колыбельную голосами вызревающих трав. Я проваливаюсь в забытье. И выплываю. Цепляюсь за запахи, за солнечный свет, который вдруг идет на убыль. Я открываю глаза и вижу звезды… одну, две — целую горсть, которую рассыпали над лесом.
Красиво…
И луны полушка.
Две луны. От слез двоится. Я только и могу, что плакать, дожидаясь полуночи. Люди верят, что магия привязана ко времени, а в ритуалах важна точность.
Я не хочу… не здесь. Не так.
За что?
Кому она отдаст ту, другую роль? Сыну? Мужу? Брату? Или кому-то, кто, исполнив предназначение, останется со мной на поле? Землю накормят не только моей силой, но и свежей кровью, так вернее.
И когда между мной и луной встала черная тень, я захрипела.
— Нельзя, — тень с легкостью подняла меня на руки, — верить людям.
И нелюдям тоже. Но если бы я могла, обняла бы Одена.
Люди
Оден успешно подавил первый порыв догнать Эйо.
Она знает, что делает.
Но на сердце было неспокойно. Одно дело — лес, где кровь альвов — на этом нюансе Оден старался не заострять внимания — защитит, и совсем другое — люди. Дождавшись, когда запах истончится, Оден отправился по следу.
Он шел осторожно, и лес в кои-то веки не торопился воспользоваться случаем. Оден уже успел усвоить, что местные леса его несколько недолюбливают.
Не в этот раз.
Возможно, люди не нравились лесу куда сильней, чем Оден. И сороки поспешили предупредить о близости жилья. Запах дыма стал отчетливей. Пожалуй, еще немного — и Оден поймет, какие именно дрова сгорали в очаге…
…не дрова — жирный болотный уголь.
И примесью — земля, но какая-то странная, хотя Оден, сколько ни пытался, не мог понять, в чем же заключается странность.
Другие запахи обыкновенны. Молоко. Свежий навоз. Птица. Люди…
Деревня.
Вот только лес шелестел, словно пытался рассказать о чем-то.
— Я не понимаю, — признался Оден.
Лес раздраженно сыпанул иглицей. Но тут же исправился, приподнял побеги малинника, а когда Оден дернулся было, вцепился в рукава: лежи.
Лег.
Ждал. И задремал, хотя давал себе слово, что глаз не сомкнет, пока Эйо не вернется.
На сей раз королева Мэб была в зеленом.
День — не ее время.
— Ты все еще во власти собственных заблуждений, — сказала она, опускаясь на пол. Ее никогда не волновала грязь, словно бы королева была выше грязи. Острые чехлы для ногтей — на сей раз из цельного нефрита — уперлись в подбородок. — День, ночь — какая разница? Или ты хочешь сказать, что научился различать их?
Здесь нет времени.
И нет свободы. Снова влажные стены ямы. И решетка, которая скорее ощущается, нежели видна.
— Именно, дорогой. — Она щекочет шею, поглаживает натянутую струну артерии, оставляя едва заметные царапины.
Отстраниться не выйдет, горло прикрыть тоже: вилка, упершаяся в подбородок, не позволит опустить голову. Но эта боль привычна.
Разве во сне можно ощутить боль?
— Но тебе хочется, да? Тяжело в темноте, я понимаю. Я даже сочувствую, хотя ты вряд ли поверишь.
Права. Не поверит.
— Ты так жаждешь увидеть хоть что-то, кроме этой ямы и меня… например, солнце. Или небо. Оно синее, помнишь, как выглядит синий цвет? А радуга? Или вот листья. Ты различаешь их по запаху, но это другое… тебя ведь пугает слепота.
Страхи подконтрольны, а слепота — лишь часть его проблемы.
— Конечно, дорогой. Ты ведь понимаешь, что выздоравливаешь, и довольно быстро. Ты вообще не так уж серьезно пострадал. Всего-то и надо — немного силы. Или много. Скажи, ты уже думал о том, чтобы воспользоваться ситуацией?
Королева Мэб далеко.
И рядом.
От нее тянет сыростью туманов. Прикосновение камня к коже не может лгать. Мэб наклоняется к лицу, касается губами губ, не отрывая взгляда, который в кои-то веки жаден.
— Думал! — смеется она, отстраняясь. — Правильно, пес. Такой случай нельзя упускать…
Да ни в жизни.
— Не разочаровывай. — Королева разглядывает нефритовые узоры. — Тебе ведь понравилось тогда, в пещере…
Она бы сгорела. Оден просто помог. И себе в том числе.
— Так понравилось, что ты не отказался бы снова встретить грозу. Дело даже не в силе, хотя ты получил больше, чем за все предыдущие дни разом.
Это правда. Но Мэб нельзя верить, даже когда она говорит правду.
— Тебе стало лучше… настолько лучше, что ты начал думать о ней, как о женщине. У тебя ведь так давно не было женщин… — Королева Мэб мурлыкала, прижимаясь щека к щеке. — А эта девочка так близко… стоит только руку протянуть. Она ведь сама не понимает того, как действует на тебя, верно?
Нет.
Королева смеется:
— Вот ты и научился врать… всего-то надо было.
Неважно. Оден умеет справляться со своими желаниями.
— А зачем? — Нефритовые когти трутся друг о друга с отвратительным звуком. — Я ведь не предлагаю ее насиловать. Это некрасиво, хотя в какой-то степени эффективно, но случай явно не твой… Ты вдвое старше. Опытней. Неужели не справишься?
Нельзя ее слушать.
— Почему? Я не сказала ничего, о чем бы ты сам не думал. Это же так просто. Немного ласки. Толика внимания… забота, которой она была лишена. И ты получишь то, чего хочешь. Поверь, молодой источник, такой, которому позволили дозреть, стоит сотни молний.
Подло. В духе тумана.
— Разве? Куда благородней позволять ей о себе заботиться. Выкладываться каждый вечер, пытаясь снять мою метку. У бедняжки силенок не хватает… а если с ней вдруг что-то случится? Сегодня. Завтра. Послезавтра. Что станет с тобой?
Королева умеет озвучивать те самые неприятные мысли, от которых Оден желал бы откреститься.
— Ты умрешь, так и не добравшись до дома. Ты ведь даже близко не представляешь, где именно этот дом находится…
— Я не хочу ей навредить.
— Отговорки, дорогой. Мы оба это знаем. Дай себе смелости признаться, что она тебе нравится и что умирать ты не хочешь. Ты ведь так старательно за жизнь цеплялся, чтобы просто взять и отступить. Из-за чего, Оден? Из-за глупых убеждений?
Какое ей дело? Не она ли сама желала его смерти?
— Отнюдь, — возразила королева. — Я умею беречь свои игрушки, а ты — моя любимая.
Королева Мэб ушла. Ее не существует. Есть память. Воображение. Кошмары. Его разум говорит с ним же, и это похоже на безумие, это и есть безумие, но Оден не позволит ему выйти за пределы сна.
— Если тебе так легче думать. — Она соглашается легко, и в этом видится тень лжи. Нельзя доверять туманам. — Но скажи мне, где твоя подружка? И не пора ли было ей вернуться? А если что-то случилось? Наивные девочки часто попадают в неприятные истории. Что будешь делать ты?
Нефритовые когти щелкнули по носу, и Оден очнулся.
Сколько времени прошло? Солнце… Правое плечо остыло, левое — горячо, но не настолько, чтобы обжечься. И прохладой из лесу тянет, как бывает под вечер. Звон комарья. Голос птицы, точно оплакивающей кого-то. Значит, отключился надолго.
Плохо.
Эйо нет. Вернулась на поляну? Вряд ли: лес подсказал бы ей, где искать Одена.
Значит, не вернулась.
Спокойно. Оден заставил себя лежать и слушать мир.
Деревня находилась на прежнем месте, но запах ее изменился. По-прежнему дым, но не тот, который рождается в очагах, законный, но терпкий, травянистый.
Люди.
Много. В основном женщины всех возрастов, их ароматы сплетаются в один, кисловатый, безумный, от которого в глотке рождается глухое рычание.
Мерные удары бубна, отдающиеся в висках глухой болью. И голос:
Наряжали девицу да наряжали
В платье белое,
В платье новое.
Косы девице расплетали, ах расплетали…
Оден стряхнул цепкие побеги малины.
Заунывный напев завораживал. Ближе бы подойти, вдруг да потеряется слово. Каждое важно.
И само небо гудит, отзываясь на голос бубна. Мелко, мерзко дребезжат колокольчики.
Скатным жемчугом убор чудесный
В ноги ляжет цвет лилейника,
Цвет лилейника,
Цвет невестин.
Свадьба. Просто свадьба.
Эйо предложили остаться, и… и голос-мед уговаривает успокоиться, но некая мелочь, несуразность мешает.
Лилейник не дарят невестам.
Только если…
Оден все-таки зарычал, и голос его заставил лес очнуться. Затряслись нежные осины, вновь закричала птица, которая осталась на прежнем месте… и туда ли идти?
Сколько еще отпевать станут?
И где держат?
В деревне? Нет, вряд ли… Как было в тот раз? Оден ведь помнит, несмотря на то что времени прошло изрядно. Такое не забывается.
Первый месяц на границе. Русло Перевала, перекрытое плотиной крепости, тогда каменные стены ее казались воистину нерушимыми. Базальтовые юбки скалы спускаются к реке, расцветая темной зеленью виноградников. И разноцветные латки-поля спешат перекрыть друг друга.
…о том, что девочка пропала, рассказала мать. Пробралась в крепость, упала в ноги, умоляя помочь. А староста, явившийся за ней, уверял, будто бы обезумела баба, нечего ее слушать. И если изначально Оден слушать не собирался, то тонкий запах лжи заставил изменить намерение.
Женщина и вправду походила на сумасшедшую.
Она говорила про обряд.
И про невесту.
Про поле, которое нужно накормить. И про то, что ее Киану выбрали: некому заступиться. Сама в приживалках, опозорила семью, принесла байстрючку на порог. Сородичи и пожалели. Только теперь поперек горла жалость стала.
Она плакала и говорила, рассказывая какие-то совсем невероятные вещи, от которых Оден дар речи терял. И рвалась проводить на поле, куда сама бы пошла, да одну ее не пустят, без того чудом сбежала. Женщина умоляла поспешить, и Оден отправился с ней, лично желая убедиться, что рассказанному нельзя верить.
Опоздали.
Верно, кто-то из родни, прознав о побеге, поторопил свадьбу.
Девочку нашли на том самом поле в ярком невестином наряде, в котором была одна маленькая несуразность: красным бисером по белой ткани узоры выводили, а не наоборот. Присутствовал и дикий лилейник, который приносят мертвецам, его резкий тяжелый запах растекался по полю, мешаясь с медным ароматом крови. Ее было немного, и маленькая невеста — ей едва ли десять исполнилось — выглядела почти живой.
Испуганной.
Обиженной.
Оден, одернув задранный на голову подол платья, накрыл девочку своим плащом. Виновных отыскали быстро. Они и не думали прятаться: дородная старостиха и дебиловатый рябой сын ее, назначенный в этой свадьбе мужем. Он даже умыться не соизволил, и запах девочки был лучшим доказательством.
— Вы не понимаете, райгрэ. — Старостиха держалась с достоинством, она стояла, сложив под массивной грудью натруженные ладони, и смотрела прямо в глаза. — Вы только-только пришли сюда, а по эту сторону гор — другие обычаи. Другие законы. Не лезьте сюда.
— Ты убила.
— Так было нужно. — В черных толстых косах этой женщины уже вились серебряные нити. — Поле умирало. Мы вернули земле силу. А она отблагодарит зерном. Одна жизнь взамен многих.
Та женщина считала себя равной Одену.
— Так отдала бы свою дочь.
Ее дочери стояли тут же, статные, темноволосые, убранные по-праздничному, будто и вправду свадьбу играли.
— Отдала бы, — спокойно согласилась старостиха. — Только в человечьей девке силы — капля. То ли дело альва, пускай и наполовину.
И Оден, все еще не понимая, как можно было совершить нечто подобное, задал последний вопрос. Приговор был вынесен, но ему хотелось нащупать предел безумия этих людей.
— А насиловать зачем было?
— Чужак ты. — Старостиха покачала головой, сокрушаясь, что достался ей собеседник столь непонятливый. — А как еще силу вытащить? — Пожевав верхнюю губу, над которой проступала черная ниточка усиков, добавила очень тихо: — Или ты думаешь, что полукровок под твоих щенков от большого счастья подкладывают? Боятся, как бы не просватали… Одни боятся, другим плати.
Ее повесили на краю того самого накормленного поля. И парня вздернули рядышком. Остальных же, за то, что видели и молчали, Оден пороть велел.
Что ты говоришь? Я слушаю. Я за этим пришла, чтобы взять твои обиды, если, конечно, меня хватит для них… тяжелые?
Позволь самой решать.
Серая земля, вцепившись в меня, спешит поделиться памятью. А я, стиснув зубы, выдерживаю огненный вал. Пламя принесли в глиняном горшке, а потом выпустили на сухую траву. И деревья кричали, сгорая заживо. Их пепел укрыл землю, но корни держались крепко. Они бы дали молодую поросль, но нет… новой болью — топоры и пилы, медленно перегрызающие жилы корней. Веревки. Лошади. Люди.
Ямы, которые остаются на месте выкорчеванных пней.
И деревянные зубья плуга…
Вымертвень добирается до самого локтя, но я держусь, утешаю, уговариваю забыть о боли, обиде… простить. Глотаю прожитые годы, когда землю заставляли отдавать.
Выжимали до капли.
Уродовали. Лишали разума. И убили.
Люди злые?
Не только люди. Альвы. Псы.
И не только злые. Разные встречаются. Но месть ничего не изменит.
— Прощения, — шепчу, позволяя ему разодрать запястье. И кровь моя льется, мешаясь с пеплом. В ней тоже хватает горечи, которую вымертвень не может не почуять.
…а ты простила, Эйо? Ты убила.
— Не из мести. Чтобы выжить.
…но убила.
— Да. Мне жаль.
Земля молчит. И то иное, разбуженное, в ней разглядывает меня, выискивая нечто, понятное лишь ему одному.
…хорошо.
Пальцы корней разжимаются, но у меня не остается сил, чтобы встать. И я отползаю на четвереньках, добираюсь до черты, за которой начинается живая земля. А Дарина бросается, обнимает, помогает сесть.
— Ну что?
Перед глазами все плывет от слабости.
— Он, — я провожу языком по губе, — он уйдет. Только землю надо накормить… хорошо накормить…
— Накормим, — обещает Дарина и сует в руки флягу из выдолбленной тыквы. — На вот, выпей, альва. Легче станет.
Питье пахнет мятой и ромашкой. Жажда сильна, но…
— Спасибо.
Отказаться мне не позволяют. Жесткие пальцы впиваются в шею.
— Пей, альва, пей. — Дарина прижимает долбленку к губам и поднимает, в горло льется отвар, и чтобы не захлебнуться, мне приходится глотать. — Вот так… умница…
Ромашка почти заглушает сладковатый вкус гиссовой травки.
— Ты… обещала.
— Я отдам тебе обещанное, — говорит Дарина. — Я не лгунья. С тобой положу.
Я еще успеваю ощутить, как ремень захлестывает ноги. Ощущаю петлю на руках. И теплый плащ, которым меня укрывают.
— Спи, альва. — Шершавая ладонь Дарины приглаживает волосы. — Отдыхай. Ночь будет долгой… — Она подымается. — Я сама вышивала платье. Из тебя получится красивая невеста.
Я борюсь со сном, пытаюсь вырваться из мягкой опасной неги.
Не получается.
И уже сама земля поет колыбельную голосами вызревающих трав. Я проваливаюсь в забытье. И выплываю. Цепляюсь за запахи, за солнечный свет, который вдруг идет на убыль. Я открываю глаза и вижу звезды… одну, две — целую горсть, которую рассыпали над лесом.
Красиво…
И луны полушка.
Две луны. От слез двоится. Я только и могу, что плакать, дожидаясь полуночи. Люди верят, что магия привязана ко времени, а в ритуалах важна точность.
Я не хочу… не здесь. Не так.
За что?
Кому она отдаст ту, другую роль? Сыну? Мужу? Брату? Или кому-то, кто, исполнив предназначение, останется со мной на поле? Землю накормят не только моей силой, но и свежей кровью, так вернее.
И когда между мной и луной встала черная тень, я захрипела.
— Нельзя, — тень с легкостью подняла меня на руки, — верить людям.
И нелюдям тоже. Но если бы я могла, обняла бы Одена.
Глава 14
Люди
Оден успешно подавил первый порыв догнать Эйо.
Она знает, что делает.
Но на сердце было неспокойно. Одно дело — лес, где кровь альвов — на этом нюансе Оден старался не заострять внимания — защитит, и совсем другое — люди. Дождавшись, когда запах истончится, Оден отправился по следу.
Он шел осторожно, и лес в кои-то веки не торопился воспользоваться случаем. Оден уже успел усвоить, что местные леса его несколько недолюбливают.
Не в этот раз.
Возможно, люди не нравились лесу куда сильней, чем Оден. И сороки поспешили предупредить о близости жилья. Запах дыма стал отчетливей. Пожалуй, еще немного — и Оден поймет, какие именно дрова сгорали в очаге…
…не дрова — жирный болотный уголь.
И примесью — земля, но какая-то странная, хотя Оден, сколько ни пытался, не мог понять, в чем же заключается странность.
Другие запахи обыкновенны. Молоко. Свежий навоз. Птица. Люди…
Деревня.
Вот только лес шелестел, словно пытался рассказать о чем-то.
— Я не понимаю, — признался Оден.
Лес раздраженно сыпанул иглицей. Но тут же исправился, приподнял побеги малинника, а когда Оден дернулся было, вцепился в рукава: лежи.
Лег.
Ждал. И задремал, хотя давал себе слово, что глаз не сомкнет, пока Эйо не вернется.
На сей раз королева Мэб была в зеленом.
День — не ее время.
— Ты все еще во власти собственных заблуждений, — сказала она, опускаясь на пол. Ее никогда не волновала грязь, словно бы королева была выше грязи. Острые чехлы для ногтей — на сей раз из цельного нефрита — уперлись в подбородок. — День, ночь — какая разница? Или ты хочешь сказать, что научился различать их?
Здесь нет времени.
И нет свободы. Снова влажные стены ямы. И решетка, которая скорее ощущается, нежели видна.
— Именно, дорогой. — Она щекочет шею, поглаживает натянутую струну артерии, оставляя едва заметные царапины.
Отстраниться не выйдет, горло прикрыть тоже: вилка, упершаяся в подбородок, не позволит опустить голову. Но эта боль привычна.
Разве во сне можно ощутить боль?
— Но тебе хочется, да? Тяжело в темноте, я понимаю. Я даже сочувствую, хотя ты вряд ли поверишь.
Права. Не поверит.
— Ты так жаждешь увидеть хоть что-то, кроме этой ямы и меня… например, солнце. Или небо. Оно синее, помнишь, как выглядит синий цвет? А радуга? Или вот листья. Ты различаешь их по запаху, но это другое… тебя ведь пугает слепота.
Страхи подконтрольны, а слепота — лишь часть его проблемы.
— Конечно, дорогой. Ты ведь понимаешь, что выздоравливаешь, и довольно быстро. Ты вообще не так уж серьезно пострадал. Всего-то и надо — немного силы. Или много. Скажи, ты уже думал о том, чтобы воспользоваться ситуацией?
Королева Мэб далеко.
И рядом.
От нее тянет сыростью туманов. Прикосновение камня к коже не может лгать. Мэб наклоняется к лицу, касается губами губ, не отрывая взгляда, который в кои-то веки жаден.
— Думал! — смеется она, отстраняясь. — Правильно, пес. Такой случай нельзя упускать…
Да ни в жизни.
— Не разочаровывай. — Королева разглядывает нефритовые узоры. — Тебе ведь понравилось тогда, в пещере…
Она бы сгорела. Оден просто помог. И себе в том числе.
— Так понравилось, что ты не отказался бы снова встретить грозу. Дело даже не в силе, хотя ты получил больше, чем за все предыдущие дни разом.
Это правда. Но Мэб нельзя верить, даже когда она говорит правду.
— Тебе стало лучше… настолько лучше, что ты начал думать о ней, как о женщине. У тебя ведь так давно не было женщин… — Королева Мэб мурлыкала, прижимаясь щека к щеке. — А эта девочка так близко… стоит только руку протянуть. Она ведь сама не понимает того, как действует на тебя, верно?
Нет.
Королева смеется:
— Вот ты и научился врать… всего-то надо было.
Неважно. Оден умеет справляться со своими желаниями.
— А зачем? — Нефритовые когти трутся друг о друга с отвратительным звуком. — Я ведь не предлагаю ее насиловать. Это некрасиво, хотя в какой-то степени эффективно, но случай явно не твой… Ты вдвое старше. Опытней. Неужели не справишься?
Нельзя ее слушать.
— Почему? Я не сказала ничего, о чем бы ты сам не думал. Это же так просто. Немного ласки. Толика внимания… забота, которой она была лишена. И ты получишь то, чего хочешь. Поверь, молодой источник, такой, которому позволили дозреть, стоит сотни молний.
Подло. В духе тумана.
— Разве? Куда благородней позволять ей о себе заботиться. Выкладываться каждый вечер, пытаясь снять мою метку. У бедняжки силенок не хватает… а если с ней вдруг что-то случится? Сегодня. Завтра. Послезавтра. Что станет с тобой?
Королева умеет озвучивать те самые неприятные мысли, от которых Оден желал бы откреститься.
— Ты умрешь, так и не добравшись до дома. Ты ведь даже близко не представляешь, где именно этот дом находится…
— Я не хочу ей навредить.
— Отговорки, дорогой. Мы оба это знаем. Дай себе смелости признаться, что она тебе нравится и что умирать ты не хочешь. Ты ведь так старательно за жизнь цеплялся, чтобы просто взять и отступить. Из-за чего, Оден? Из-за глупых убеждений?
Какое ей дело? Не она ли сама желала его смерти?
— Отнюдь, — возразила королева. — Я умею беречь свои игрушки, а ты — моя любимая.
Королева Мэб ушла. Ее не существует. Есть память. Воображение. Кошмары. Его разум говорит с ним же, и это похоже на безумие, это и есть безумие, но Оден не позволит ему выйти за пределы сна.
— Если тебе так легче думать. — Она соглашается легко, и в этом видится тень лжи. Нельзя доверять туманам. — Но скажи мне, где твоя подружка? И не пора ли было ей вернуться? А если что-то случилось? Наивные девочки часто попадают в неприятные истории. Что будешь делать ты?
Нефритовые когти щелкнули по носу, и Оден очнулся.
Сколько времени прошло? Солнце… Правое плечо остыло, левое — горячо, но не настолько, чтобы обжечься. И прохладой из лесу тянет, как бывает под вечер. Звон комарья. Голос птицы, точно оплакивающей кого-то. Значит, отключился надолго.
Плохо.
Эйо нет. Вернулась на поляну? Вряд ли: лес подсказал бы ей, где искать Одена.
Значит, не вернулась.
Спокойно. Оден заставил себя лежать и слушать мир.
Деревня находилась на прежнем месте, но запах ее изменился. По-прежнему дым, но не тот, который рождается в очагах, законный, но терпкий, травянистый.
Люди.
Много. В основном женщины всех возрастов, их ароматы сплетаются в один, кисловатый, безумный, от которого в глотке рождается глухое рычание.
Мерные удары бубна, отдающиеся в висках глухой болью. И голос:
Наряжали девицу да наряжали
В платье белое,
В платье новое.
Косы девице расплетали, ах расплетали…
Оден стряхнул цепкие побеги малины.
Заунывный напев завораживал. Ближе бы подойти, вдруг да потеряется слово. Каждое важно.
И само небо гудит, отзываясь на голос бубна. Мелко, мерзко дребезжат колокольчики.
Скатным жемчугом убор чудесный
В ноги ляжет цвет лилейника,
Цвет лилейника,
Цвет невестин.
Свадьба. Просто свадьба.
Эйо предложили остаться, и… и голос-мед уговаривает успокоиться, но некая мелочь, несуразность мешает.
Лилейник не дарят невестам.
Только если…
Оден все-таки зарычал, и голос его заставил лес очнуться. Затряслись нежные осины, вновь закричала птица, которая осталась на прежнем месте… и туда ли идти?
Сколько еще отпевать станут?
И где держат?
В деревне? Нет, вряд ли… Как было в тот раз? Оден ведь помнит, несмотря на то что времени прошло изрядно. Такое не забывается.
Первый месяц на границе. Русло Перевала, перекрытое плотиной крепости, тогда каменные стены ее казались воистину нерушимыми. Базальтовые юбки скалы спускаются к реке, расцветая темной зеленью виноградников. И разноцветные латки-поля спешат перекрыть друг друга.
…о том, что девочка пропала, рассказала мать. Пробралась в крепость, упала в ноги, умоляя помочь. А староста, явившийся за ней, уверял, будто бы обезумела баба, нечего ее слушать. И если изначально Оден слушать не собирался, то тонкий запах лжи заставил изменить намерение.
Женщина и вправду походила на сумасшедшую.
Она говорила про обряд.
И про невесту.
Про поле, которое нужно накормить. И про то, что ее Киану выбрали: некому заступиться. Сама в приживалках, опозорила семью, принесла байстрючку на порог. Сородичи и пожалели. Только теперь поперек горла жалость стала.
Она плакала и говорила, рассказывая какие-то совсем невероятные вещи, от которых Оден дар речи терял. И рвалась проводить на поле, куда сама бы пошла, да одну ее не пустят, без того чудом сбежала. Женщина умоляла поспешить, и Оден отправился с ней, лично желая убедиться, что рассказанному нельзя верить.
Опоздали.
Верно, кто-то из родни, прознав о побеге, поторопил свадьбу.
Девочку нашли на том самом поле в ярком невестином наряде, в котором была одна маленькая несуразность: красным бисером по белой ткани узоры выводили, а не наоборот. Присутствовал и дикий лилейник, который приносят мертвецам, его резкий тяжелый запах растекался по полю, мешаясь с медным ароматом крови. Ее было немного, и маленькая невеста — ей едва ли десять исполнилось — выглядела почти живой.
Испуганной.
Обиженной.
Оден, одернув задранный на голову подол платья, накрыл девочку своим плащом. Виновных отыскали быстро. Они и не думали прятаться: дородная старостиха и дебиловатый рябой сын ее, назначенный в этой свадьбе мужем. Он даже умыться не соизволил, и запах девочки был лучшим доказательством.
— Вы не понимаете, райгрэ. — Старостиха держалась с достоинством, она стояла, сложив под массивной грудью натруженные ладони, и смотрела прямо в глаза. — Вы только-только пришли сюда, а по эту сторону гор — другие обычаи. Другие законы. Не лезьте сюда.
— Ты убила.
— Так было нужно. — В черных толстых косах этой женщины уже вились серебряные нити. — Поле умирало. Мы вернули земле силу. А она отблагодарит зерном. Одна жизнь взамен многих.
Та женщина считала себя равной Одену.
— Так отдала бы свою дочь.
Ее дочери стояли тут же, статные, темноволосые, убранные по-праздничному, будто и вправду свадьбу играли.
— Отдала бы, — спокойно согласилась старостиха. — Только в человечьей девке силы — капля. То ли дело альва, пускай и наполовину.
И Оден, все еще не понимая, как можно было совершить нечто подобное, задал последний вопрос. Приговор был вынесен, но ему хотелось нащупать предел безумия этих людей.
— А насиловать зачем было?
— Чужак ты. — Старостиха покачала головой, сокрушаясь, что достался ей собеседник столь непонятливый. — А как еще силу вытащить? — Пожевав верхнюю губу, над которой проступала черная ниточка усиков, добавила очень тихо: — Или ты думаешь, что полукровок под твоих щенков от большого счастья подкладывают? Боятся, как бы не просватали… Одни боятся, другим плати.
Ее повесили на краю того самого накормленного поля. И парня вздернули рядышком. Остальных же, за то, что видели и молчали, Оден пороть велел.
