- Я ее опекун, и я не дам разрешения, - эти слова старик выплевывает в мое лицо, причем, не фигурально, мне приходится стирать с лица несколько попавших капель его слюны. – Моя внучка останется тут! Хватит одного русского, погубившего мою дочь! Внучку я вам не отдам!
Ну что ж, понятно. Мне тут не рады. Холодная война продолжается. Ухмыляюсь, потому что не позволю никому оскорблять себя, свою нацию и свою страну.
- Простите, сэр, насколько мне известно, ваша внучка не видела вас девятнадцать лет, какова вероятность того, что она решит остаться с вами?
- Пошел вон, - бросает мне старик.
Разворачивается, и через секунду перед моим носом с грохотом закрывается дверь дома. Второй раз. Боюсь, сейчас передо мной эту дверь не откроют.
Запрыгиваю в такси, ожидающее меня.
- Где тут кладбище? – спрашиваю водилу.
- Минутах в двадцати.
- Давай туда.
Тина должна быть там. Не представляю, куда еще она могла пойти. А если не найду ее там, позвоню Тому. Попутно звоню дяде Русу, прошу его разведать, можно ли продлить Тине российскую визу. Возможно нам это пригодится. Похоже, ее дед решительно настроен оставить внучку тут. До ее двадцатилетия еще почти полгода. Он вполне может отозвать разрешение на выезд из страны, данное ее родителями. Я даже не знаю точно, каково законодательство штата на этот счет. Надо разведать.
На кладбище темно и тихо. Брожу среди могил, чувствуя вину за то, что давно не был на единственной дорогой мне могиле, которая находится за тысячи километров отсюда. Решаю съездить на кладбище к маме и сестре, при первой же возможности. А пока мысленно прошу у них прощения. Надо будет купить Юле киндер-сюрпризов. Она любила эти шоколадные яйца. Ей нравилось находить в них игрушку. Я всегда отдавал ей свои. К шоколаду я равнодушен.
Вдалеке вижу компанию, восседающую на траве. Пять человек. В середине моя девочка. Ее обнимают друзья. Не лишний ли я тут?
- Тина, - говорю ровным голосом, подходя.
Даже в темноте видно, как сильно заплакано ее лицо. Она поднимает покрасневшие глаза, но встать не может. Протягивает руки. Сажусь рядом и прижимаю ее к себе. Черт! Как я могу успокоить ее сейчас? Я взял бы ее ношу, ее горе на себя, будь это возможно. Не помню, что чувствовал, когда умерли моя мама и сестра. Я был слишком мал. И у меня остался отец. А у моей девочки не осталось никого. Только я. И я не могу быть рядом с ней сейчас. Я должен вернуться в часть завтра к отбою. И я готов разбить чью-нибудь голову, если только это поможет провести с ней больше времени, или сотрет слезы с ее ангельского личика.
- Ты тут, - шепчет тихий голос. – Спасибо. Я не хотела отвлекать тебя.
- Отвлекать? Тина, я хочу быть рядом, - глажу шелковые волосы, прижимая ее крепче. – Как я могу помочь?
- Отвезешь меня в отель? Я не хочу домой, там старики, - просит она.
- Конечно.
Я сделаю все, о чем она попросит меня сейчас.
Друзья Тины разъезжаются по домам. Утром им в школу. А я снимаю номер в том же отеле, где жил летом. Тина молчит. Свернулась калачиком рядом со мной на кровати, упершись лицом в мою подмышку и тихо шмыгает носом. Все ее миниатюрное тело потрясывается в тихих рыданиях. И я не знаю, что мне делать. Просто глажу ее волосы, иногда склоняясь к ней губами.
- Что теперь будет? – спустя час тишины, спрашивает она.
Не знаю, что ей ответить. Знает ли она, что дед не собирается отпускать ее? Насколько я понял, она лишь оставила вещи дома и тут же уехала. Значит, не успела поговорить с ним.
- Я был у тебя дома, - решаю сказать ей. – Не дома, на твоем крыльце. Твой дед не пустил меня. Он не хочет, чтобы ты уезжала.
- Они мои опекуны теперь?
- Да.
- Они могут запретить мне возвращаться в Москву?
- Да.
- Но я не хочу оставаться.
Шмыгает носом, и я прижимаю ее еще крепче, стараясь привести мысли в порядок. Пытаюсь не реагировать на сжимающиеся внутренности. Не могу смотреть на нее такую. Мне хочется разбить что-нибудь. Сломать кого-нибудь. Все, что угодно, только бы на ее щеках снова заиграли ямочки, а по номеру разнесся заливистый перезвон колокольчиков ее смеха.
- Я должен вернуться в часть завтра к отбою. Ты можешь улететь со мной.
- А если они уже запретили мне вылет? То есть, я не знаю, как это делается, но… может, я уже не могу покинуть страну?
- Это не важно. Никто не будет проверять тебя.
- Твой самолет не проверяют?
- Нет.
- И я смогу пересечь границу и меня пустят в Россию, даже если они уже запретили?
- Да.
- Юр, но на что я теперь буду жить?
- Это не важно. У меня есть деньги. Ты не будешь ни в чем нуждаться.
- Я могу устроиться на работу.
- Тебе не надо работать. Живи в моей квартире и учись, как делала это раньше. Когда я дембельнусь, тебе уже будет двадцать, мы уладим все дела с наследством.
- Да, - словно сама себе говорит девочка, - дела с наследством. Не могу в это поверить. Я даже не смогла с ними попрощаться. Я даже не похороны не успела… Юр, поцелуй меня.
Аккуратно касаюсь ее губ. Я хочу ее слишком сильно, мне приходится сдерживаться. Но Тине сейчас тоже нужна близость. И она просит меня о ней, поглаживая мой торс, проникая теплыми ладонями под ткань темной футболки. Садится сверху и снимает легкое бирюзовое платье, оставаясь в белых хлопковых трусиках. Такая нежная и ранимая в этот момент, что я боюсь прикоснуться к ней. Она сама кладет мои руки на свою грудь, ерзает бедрами по напрягшемуся члену. Возможно, сейчас не время для секса, но я не могу отказать в этом ни себе, ни ей. Ее трусики улетают в стену, бесшумно опускаясь на пол, мои джинсы выделывают тот же вираж, дважды звонко ударяясь пряжкой ремня. Футболка остается валяться на кровати. Тина двигается исступленно, словно пытаясь притупить боль, разрезающую ее тело, а я отдаюсь ее рукам. Впервые полностью поддаюсь ей. Она управляет нами, когда резкими движениями скачет на мне, останавливаясь в нужные ей моменты. Не отталкиваю ее пальчики, причиняющие боль, вонзившись в мой торс острыми красными ногтями. Она закрывает глаза, отклоняясь назад, и ее потрясающее тело содрогается в мелких конвульсиях. И я заворожен ею, снова. Я готов смотреть на нее вечность. Загорелая кожа сейчас покрыта мурашками, волосы раскинуты по моим ногам, ее животик пульсирует, а тонкие пальчики сжимают мою кожу. Кончаю от ее последних резких движений. Девчонка опускается на меня всем телом. Ее глаза все еще закрыты, и я все еще в ней. Прикасаюсь губами к ее теплому солоноватому лбу. Я никогда не смогу оставить ее. Она мне нужна. Я сделаю все, что угодно, чтобы она полетела завтра со мной.
Тина засыпает. А я звоню дяде Русу. В моей голове теперь все разложено четко. Для продления визы необходимо всего несколько документов. Все они должны быть у нее. Только ее сумка оставлена дома. Не факт, что старики отдадут ее. Значит, надо придумать, как достать эту сумку.
Когда Юра рядом, все становится проще. Нет, я все еще плачу, умываясь в ванной снятого в отеле номера. И я знаю, что родителей больше нет. Но прилетев ночью ко мне, он дал понять, что я не одна.
Я не успеваю попрощаться с друзьями. Юра торопится, ему необходимо быть в части к отбою. У нас хватает времени только забрать мои вещи. Корю себя за то, что оставила сумку дома. Почему мне не хватило ума остановиться у Эшли?
Открываю дверь родительского дома. Не здороваюсь со стариками, завтракающими на кухне. Их для меня не существует. Они вычеркнули из своей жизни моих родителей и меня. Они не достойны моего внимания. Поднимаемся с Юрой в мою комнату. Розовая спортивная сумка даже не разобрана. Вкладываю в нее телефон. Жаль, что она не большая. Нахожу в шкафу пару коробок. Юра помогает скидать в них оставшиеся вещи. Решение принято. Я перееду в Москву и буду жить там, с Юрой. Значит, нет смысла оставлять дома хоть что-то.
- Что ты делаешь?
Хриплый, старческий голос деда останавливает меня на входе в спальню родителей. Молча прохожу мимо него. Юра идет за мной. Скидываю в пакеты фотоальбомы и ноутбук родителей, там хранятся наши фотографии. Шкатулку с мамиными украшениями.
- Я спросил, что ты делаешь, Кристина? – гремит старик.
Седая щетина, грозящая перерасти в бороду, скрывает искривленные губы. За ним стоит бабушка, на фоне которой дед выглядит довольно высоким. На нем клетчатая рубашка и светлые широкие брюки с карманами по бокам.
- Я собираю вещи, - смотрю на него прямо, хочу запомнить человека, выкинувшего из дома мою маму. – Я улетаю в Москву.
- Ты никуда не полетишь!
Старик встает ровно в дверях, складывая руки на груди, пытаясь преградить нам дорогу.
- Сэр, - Юра становится напротив моего родственника, - Тина учится в Московском университете, у нее занятия завтра.
- Чему ее могут научить в твоей стране, парень? Поставь вещи на место и проваливай из этого дома. Тебе тут не рады. Моя внучка останется тут, с нами. Я ее законный опекун!
- А кто-нибудь спросил меня? Мне уже девятнадцать! Мне не нужен опекун!
- Ты под моей опекой до полного совершеннолетия! Оно, если тебе не известно, в этом штате наступает в двадцать один!
Злобно зыркаю на старика и кидаю в пакет записную книжку мамы и папины часы, валяющиеся на прикроватной тумбочке. Почему он не одел их, поехав в ЛА?
- Я не хочу жить с вами! Вы выгнали мою маму из дома! Вы наплевали на нее! – кричу, глотая набежавшие слезы. – Вы не хотели знать меня! Я не была вам нужна! Зачем я вам сейчас? Оставьте меня в покое, и живите, как жили. Какая вам разница, умерла ли ваша дочь, если вы не общались с ней, когда она была жива.
- Кристина, - слышу чуть скрипящий голос бабушки, выглядывающей из-за широкой спины деда, - она сама не стала общаться с нами, когда мы приезжали.
Они приезжали? Хотели общаться? Хотели меня? Почему мама ничего не говорила об этом? Обиделась на них?
Нет! Не позволю им запутать меня. Я улетаю. Если не сделаю этого сейчас, улететь потом они мне точно не дадут.
- Ты не помнишь? Я приезжала, ты была совсем малышкой, такой красивой маленькой девочкой, - старческий голос бабушки начинает трястись, полагаю, от слез. – Я хотела познакомиться с тобой. Но Саманта не захотела даже разговаривать со мной! Позволь мне позаботиться о тебе сейчас.
- Нет! Ты не заслужила меня! – мой голос срывается, вытираю слезы рукой, обмазывая их о край платья. – Не заслужила видеть меня, знать меня! Вы выкинули нас из своей жизни! Вы могли бы приехать, когда я подросла, когда хотела иметь дедушку и бабушку, как все дети. Когда хотела ездить к вам на каникулы и слушать ваши истории! Вы заслужили одинокую старость, как и хотели, когда решили, что мой папа не достоин вашей дочери. А он был достоин! Мама была счастлива каждый день своей жизни! Она просыпалась с улыбкой и засыпала с ней же! Она не проронила ни одной слезинки, - закашливаюсь от комка в горле, появившегося от слез и ненависти к этим людям. – Мой папа обожал ее. Они были самыми счастливыми людьми… они…. Они никогда не кричали… никогда не ссорились… вы не заслужили быть в их доме! Это мой дом! Однажды я вернусь. Не смейте жить тут!
Голова кружится и я практически падаю, мои ноги становятся ватными, слишком слабыми, чтобы держать меня. Юра тут же оказывается рядом, и я опираюсь на него всем телом. Больше в этой жизни мне не на кого опереться. Он забирает из моих рук коробку с вещами родителей и ведет меня к выходу из комнаты.
Несколько секунд дед смотрит на Романова, а Юра на него. И старик отступает. По дороге забираю шубу, джинсы и ботинки, в которых прилетела. Юра оставляет меня в такси, ожидающем нас, а сам заходит в дом еще дважды, чтобы забрать все коробки и пакеты с вещами, которые я хочу взять с собой.
- Кристина, прошу, останься, - бабушка не отходит от машины, просовывая голову в открытое окно. – Ты нужна нам, а мы тебе. Мы семья. Мы справимся. Что ты будешь делать одна в чужой стране?
- Мы не семья, - кричу я охрипшим голосом. – И Россия мне не чужая! И я там не одна!
- Этой мой номер, - она просовывает в салон бумажный листок с написанными на нем цифрами, - позвони нам, прошу тебя.
В порыве гнева рву листок на маленькие части и выкидываю их в окно, не глядя, как те, подхваченные ветром, разносятся по все еще идеальному газону папы, которым он так гордился.
- Мэм, - Юра складывает в багажник последние вещи, - нам пора.
- Будь ты проклят, - ревет бабушка, злобно глядя на моего парня, - будь проклят, мальчишка! Как ты смеешь увозить от меня мою внучку?
- Было приятно с вами познакомиться, - уголок губ Юры стремительно ползет вверх, - вы очень милые люди.
Парень обходит машину, так как бабушка загородила собой дверцу, и садится с другой стороны. Мы уезжаем. Я вжимаюсь в сильное и такое уверенное тело Романова и плачу всю дорогу.
В самолете сплю.
Юра не может лететь со мной в Москву. Он спешит в свою часть.
В Москве меня встречает Миша. Он помогает мне занести вещи в квартиру, но остаться не может. Завтра он уезжает в палаточный городок и не сможет проводить со мной время. Зато через пару недель должен приехать Леша. Он тоже не задержится долго в Москве, но обязательно заедет повидаться.
А в квартире меня ждет женщина, по возрасту схожая с моей бабушкой, и так же полновата. Только ее волосы покрашены в цвет спелого каштана, и она на целую голову выше меня. Это Роза, няня моего парня. И это наша первая встреча. Уверена, это Юра позвонил ей и попросил проконтролировать, как я добралась и все ли со мной хорошо.
- Ну вот и познакомились, - улыбается женщина. – Я так много слышала о тебе, Тина, - попадаю в объятия, - что успела заочно тебя полюбить.
Мне нравится ее голос. Спокойный и мелодичный, низкий но приятный.
- Вы Роза?
- Именно, и после всех рассказов Юрочки, я мечтала с тобой познакомиться. Но мальчишка вечно находил отговорки, чтобы не допускать меня к тебе. Думаю, - женщина подмигивает чуть мутным голубым глазом, - мой мальчик боится, что я расскажу тебе, как в детстве он заболел ветрянкой и бегал по дому голышом, весь измазанный зеленкой, при этом ревел, что никогда не отмоется от этого позора. Я покажу тебе фотографии.
- А сколько ему было? – хихикаю я.
- Семь.
- Это в тот год, когда его мама умерла?
- Да, у него было тяжелое время. Но он это пережил.
Да, Юра может пережить все, что угодно. Надеюсь, я тоже переживу случившееся, потому что прямо сейчас мне хочется бухнуться в кровать и окропить подушку слезами. Жаль, Романова рядом нет.
- Я приготовила тебе ванную, иди, приди в себя с дороги. А я пока приготовлю тебе ужин. Нельзя ложиться спать с пустым животом. Чего бы тебе хотелось?
Меня спрашивают, чего бы мне поесть хотелось? Она приготовила мне ванную? Это же настоящая сказка. Я словно принцесса.
- А можно мне получить пирожков с капустой? – почему мой голос пищит?
- Обязательно, с самого утра, завтра. А пока ты поешь суп. Юра говорил, ты обожаешь мой борщ.
- Ооо, дааа, - киваю, сглатывая набежавшую слюну.
- И он уже почти готов. Как раз отстоится, пока ты будешь отогреваться в ванной. Кстати, я убрала в шкафчик над раковиной твоего робота странной формы.
Робота? Открываю шкафчик над раковиной. Вот же черт! Мой фаллоэмитатор! Роза нашла его. Я собиралась в спешке, и совсем забыла, что он остался в ванной. Но это не самая страшная из моих проблем сейчас.
Ну что ж, понятно. Мне тут не рады. Холодная война продолжается. Ухмыляюсь, потому что не позволю никому оскорблять себя, свою нацию и свою страну.
- Простите, сэр, насколько мне известно, ваша внучка не видела вас девятнадцать лет, какова вероятность того, что она решит остаться с вами?
- Пошел вон, - бросает мне старик.
Разворачивается, и через секунду перед моим носом с грохотом закрывается дверь дома. Второй раз. Боюсь, сейчас передо мной эту дверь не откроют.
Запрыгиваю в такси, ожидающее меня.
- Где тут кладбище? – спрашиваю водилу.
- Минутах в двадцати.
- Давай туда.
Тина должна быть там. Не представляю, куда еще она могла пойти. А если не найду ее там, позвоню Тому. Попутно звоню дяде Русу, прошу его разведать, можно ли продлить Тине российскую визу. Возможно нам это пригодится. Похоже, ее дед решительно настроен оставить внучку тут. До ее двадцатилетия еще почти полгода. Он вполне может отозвать разрешение на выезд из страны, данное ее родителями. Я даже не знаю точно, каково законодательство штата на этот счет. Надо разведать.
На кладбище темно и тихо. Брожу среди могил, чувствуя вину за то, что давно не был на единственной дорогой мне могиле, которая находится за тысячи километров отсюда. Решаю съездить на кладбище к маме и сестре, при первой же возможности. А пока мысленно прошу у них прощения. Надо будет купить Юле киндер-сюрпризов. Она любила эти шоколадные яйца. Ей нравилось находить в них игрушку. Я всегда отдавал ей свои. К шоколаду я равнодушен.
Вдалеке вижу компанию, восседающую на траве. Пять человек. В середине моя девочка. Ее обнимают друзья. Не лишний ли я тут?
- Тина, - говорю ровным голосом, подходя.
Даже в темноте видно, как сильно заплакано ее лицо. Она поднимает покрасневшие глаза, но встать не может. Протягивает руки. Сажусь рядом и прижимаю ее к себе. Черт! Как я могу успокоить ее сейчас? Я взял бы ее ношу, ее горе на себя, будь это возможно. Не помню, что чувствовал, когда умерли моя мама и сестра. Я был слишком мал. И у меня остался отец. А у моей девочки не осталось никого. Только я. И я не могу быть рядом с ней сейчас. Я должен вернуться в часть завтра к отбою. И я готов разбить чью-нибудь голову, если только это поможет провести с ней больше времени, или сотрет слезы с ее ангельского личика.
- Ты тут, - шепчет тихий голос. – Спасибо. Я не хотела отвлекать тебя.
- Отвлекать? Тина, я хочу быть рядом, - глажу шелковые волосы, прижимая ее крепче. – Как я могу помочь?
- Отвезешь меня в отель? Я не хочу домой, там старики, - просит она.
- Конечно.
Я сделаю все, о чем она попросит меня сейчас.
Друзья Тины разъезжаются по домам. Утром им в школу. А я снимаю номер в том же отеле, где жил летом. Тина молчит. Свернулась калачиком рядом со мной на кровати, упершись лицом в мою подмышку и тихо шмыгает носом. Все ее миниатюрное тело потрясывается в тихих рыданиях. И я не знаю, что мне делать. Просто глажу ее волосы, иногда склоняясь к ней губами.
- Что теперь будет? – спустя час тишины, спрашивает она.
Не знаю, что ей ответить. Знает ли она, что дед не собирается отпускать ее? Насколько я понял, она лишь оставила вещи дома и тут же уехала. Значит, не успела поговорить с ним.
- Я был у тебя дома, - решаю сказать ей. – Не дома, на твоем крыльце. Твой дед не пустил меня. Он не хочет, чтобы ты уезжала.
- Они мои опекуны теперь?
- Да.
- Они могут запретить мне возвращаться в Москву?
- Да.
- Но я не хочу оставаться.
Шмыгает носом, и я прижимаю ее еще крепче, стараясь привести мысли в порядок. Пытаюсь не реагировать на сжимающиеся внутренности. Не могу смотреть на нее такую. Мне хочется разбить что-нибудь. Сломать кого-нибудь. Все, что угодно, только бы на ее щеках снова заиграли ямочки, а по номеру разнесся заливистый перезвон колокольчиков ее смеха.
- Я должен вернуться в часть завтра к отбою. Ты можешь улететь со мной.
- А если они уже запретили мне вылет? То есть, я не знаю, как это делается, но… может, я уже не могу покинуть страну?
- Это не важно. Никто не будет проверять тебя.
- Твой самолет не проверяют?
- Нет.
- И я смогу пересечь границу и меня пустят в Россию, даже если они уже запретили?
- Да.
- Юр, но на что я теперь буду жить?
- Это не важно. У меня есть деньги. Ты не будешь ни в чем нуждаться.
- Я могу устроиться на работу.
- Тебе не надо работать. Живи в моей квартире и учись, как делала это раньше. Когда я дембельнусь, тебе уже будет двадцать, мы уладим все дела с наследством.
- Да, - словно сама себе говорит девочка, - дела с наследством. Не могу в это поверить. Я даже не смогла с ними попрощаться. Я даже не похороны не успела… Юр, поцелуй меня.
Аккуратно касаюсь ее губ. Я хочу ее слишком сильно, мне приходится сдерживаться. Но Тине сейчас тоже нужна близость. И она просит меня о ней, поглаживая мой торс, проникая теплыми ладонями под ткань темной футболки. Садится сверху и снимает легкое бирюзовое платье, оставаясь в белых хлопковых трусиках. Такая нежная и ранимая в этот момент, что я боюсь прикоснуться к ней. Она сама кладет мои руки на свою грудь, ерзает бедрами по напрягшемуся члену. Возможно, сейчас не время для секса, но я не могу отказать в этом ни себе, ни ей. Ее трусики улетают в стену, бесшумно опускаясь на пол, мои джинсы выделывают тот же вираж, дважды звонко ударяясь пряжкой ремня. Футболка остается валяться на кровати. Тина двигается исступленно, словно пытаясь притупить боль, разрезающую ее тело, а я отдаюсь ее рукам. Впервые полностью поддаюсь ей. Она управляет нами, когда резкими движениями скачет на мне, останавливаясь в нужные ей моменты. Не отталкиваю ее пальчики, причиняющие боль, вонзившись в мой торс острыми красными ногтями. Она закрывает глаза, отклоняясь назад, и ее потрясающее тело содрогается в мелких конвульсиях. И я заворожен ею, снова. Я готов смотреть на нее вечность. Загорелая кожа сейчас покрыта мурашками, волосы раскинуты по моим ногам, ее животик пульсирует, а тонкие пальчики сжимают мою кожу. Кончаю от ее последних резких движений. Девчонка опускается на меня всем телом. Ее глаза все еще закрыты, и я все еще в ней. Прикасаюсь губами к ее теплому солоноватому лбу. Я никогда не смогу оставить ее. Она мне нужна. Я сделаю все, что угодно, чтобы она полетела завтра со мной.
Тина засыпает. А я звоню дяде Русу. В моей голове теперь все разложено четко. Для продления визы необходимо всего несколько документов. Все они должны быть у нее. Только ее сумка оставлена дома. Не факт, что старики отдадут ее. Значит, надо придумать, как достать эту сумку.
***
Когда Юра рядом, все становится проще. Нет, я все еще плачу, умываясь в ванной снятого в отеле номера. И я знаю, что родителей больше нет. Но прилетев ночью ко мне, он дал понять, что я не одна.
Я не успеваю попрощаться с друзьями. Юра торопится, ему необходимо быть в части к отбою. У нас хватает времени только забрать мои вещи. Корю себя за то, что оставила сумку дома. Почему мне не хватило ума остановиться у Эшли?
Открываю дверь родительского дома. Не здороваюсь со стариками, завтракающими на кухне. Их для меня не существует. Они вычеркнули из своей жизни моих родителей и меня. Они не достойны моего внимания. Поднимаемся с Юрой в мою комнату. Розовая спортивная сумка даже не разобрана. Вкладываю в нее телефон. Жаль, что она не большая. Нахожу в шкафу пару коробок. Юра помогает скидать в них оставшиеся вещи. Решение принято. Я перееду в Москву и буду жить там, с Юрой. Значит, нет смысла оставлять дома хоть что-то.
- Что ты делаешь?
Хриплый, старческий голос деда останавливает меня на входе в спальню родителей. Молча прохожу мимо него. Юра идет за мной. Скидываю в пакеты фотоальбомы и ноутбук родителей, там хранятся наши фотографии. Шкатулку с мамиными украшениями.
- Я спросил, что ты делаешь, Кристина? – гремит старик.
Седая щетина, грозящая перерасти в бороду, скрывает искривленные губы. За ним стоит бабушка, на фоне которой дед выглядит довольно высоким. На нем клетчатая рубашка и светлые широкие брюки с карманами по бокам.
- Я собираю вещи, - смотрю на него прямо, хочу запомнить человека, выкинувшего из дома мою маму. – Я улетаю в Москву.
- Ты никуда не полетишь!
Старик встает ровно в дверях, складывая руки на груди, пытаясь преградить нам дорогу.
- Сэр, - Юра становится напротив моего родственника, - Тина учится в Московском университете, у нее занятия завтра.
- Чему ее могут научить в твоей стране, парень? Поставь вещи на место и проваливай из этого дома. Тебе тут не рады. Моя внучка останется тут, с нами. Я ее законный опекун!
- А кто-нибудь спросил меня? Мне уже девятнадцать! Мне не нужен опекун!
- Ты под моей опекой до полного совершеннолетия! Оно, если тебе не известно, в этом штате наступает в двадцать один!
Злобно зыркаю на старика и кидаю в пакет записную книжку мамы и папины часы, валяющиеся на прикроватной тумбочке. Почему он не одел их, поехав в ЛА?
- Я не хочу жить с вами! Вы выгнали мою маму из дома! Вы наплевали на нее! – кричу, глотая набежавшие слезы. – Вы не хотели знать меня! Я не была вам нужна! Зачем я вам сейчас? Оставьте меня в покое, и живите, как жили. Какая вам разница, умерла ли ваша дочь, если вы не общались с ней, когда она была жива.
- Кристина, - слышу чуть скрипящий голос бабушки, выглядывающей из-за широкой спины деда, - она сама не стала общаться с нами, когда мы приезжали.
Они приезжали? Хотели общаться? Хотели меня? Почему мама ничего не говорила об этом? Обиделась на них?
Нет! Не позволю им запутать меня. Я улетаю. Если не сделаю этого сейчас, улететь потом они мне точно не дадут.
- Ты не помнишь? Я приезжала, ты была совсем малышкой, такой красивой маленькой девочкой, - старческий голос бабушки начинает трястись, полагаю, от слез. – Я хотела познакомиться с тобой. Но Саманта не захотела даже разговаривать со мной! Позволь мне позаботиться о тебе сейчас.
- Нет! Ты не заслужила меня! – мой голос срывается, вытираю слезы рукой, обмазывая их о край платья. – Не заслужила видеть меня, знать меня! Вы выкинули нас из своей жизни! Вы могли бы приехать, когда я подросла, когда хотела иметь дедушку и бабушку, как все дети. Когда хотела ездить к вам на каникулы и слушать ваши истории! Вы заслужили одинокую старость, как и хотели, когда решили, что мой папа не достоин вашей дочери. А он был достоин! Мама была счастлива каждый день своей жизни! Она просыпалась с улыбкой и засыпала с ней же! Она не проронила ни одной слезинки, - закашливаюсь от комка в горле, появившегося от слез и ненависти к этим людям. – Мой папа обожал ее. Они были самыми счастливыми людьми… они…. Они никогда не кричали… никогда не ссорились… вы не заслужили быть в их доме! Это мой дом! Однажды я вернусь. Не смейте жить тут!
Голова кружится и я практически падаю, мои ноги становятся ватными, слишком слабыми, чтобы держать меня. Юра тут же оказывается рядом, и я опираюсь на него всем телом. Больше в этой жизни мне не на кого опереться. Он забирает из моих рук коробку с вещами родителей и ведет меня к выходу из комнаты.
Несколько секунд дед смотрит на Романова, а Юра на него. И старик отступает. По дороге забираю шубу, джинсы и ботинки, в которых прилетела. Юра оставляет меня в такси, ожидающем нас, а сам заходит в дом еще дважды, чтобы забрать все коробки и пакеты с вещами, которые я хочу взять с собой.
- Кристина, прошу, останься, - бабушка не отходит от машины, просовывая голову в открытое окно. – Ты нужна нам, а мы тебе. Мы семья. Мы справимся. Что ты будешь делать одна в чужой стране?
- Мы не семья, - кричу я охрипшим голосом. – И Россия мне не чужая! И я там не одна!
- Этой мой номер, - она просовывает в салон бумажный листок с написанными на нем цифрами, - позвони нам, прошу тебя.
В порыве гнева рву листок на маленькие части и выкидываю их в окно, не глядя, как те, подхваченные ветром, разносятся по все еще идеальному газону папы, которым он так гордился.
- Мэм, - Юра складывает в багажник последние вещи, - нам пора.
- Будь ты проклят, - ревет бабушка, злобно глядя на моего парня, - будь проклят, мальчишка! Как ты смеешь увозить от меня мою внучку?
- Было приятно с вами познакомиться, - уголок губ Юры стремительно ползет вверх, - вы очень милые люди.
Парень обходит машину, так как бабушка загородила собой дверцу, и садится с другой стороны. Мы уезжаем. Я вжимаюсь в сильное и такое уверенное тело Романова и плачу всю дорогу.
В самолете сплю.
Юра не может лететь со мной в Москву. Он спешит в свою часть.
В Москве меня встречает Миша. Он помогает мне занести вещи в квартиру, но остаться не может. Завтра он уезжает в палаточный городок и не сможет проводить со мной время. Зато через пару недель должен приехать Леша. Он тоже не задержится долго в Москве, но обязательно заедет повидаться.
А в квартире меня ждет женщина, по возрасту схожая с моей бабушкой, и так же полновата. Только ее волосы покрашены в цвет спелого каштана, и она на целую голову выше меня. Это Роза, няня моего парня. И это наша первая встреча. Уверена, это Юра позвонил ей и попросил проконтролировать, как я добралась и все ли со мной хорошо.
- Ну вот и познакомились, - улыбается женщина. – Я так много слышала о тебе, Тина, - попадаю в объятия, - что успела заочно тебя полюбить.
Мне нравится ее голос. Спокойный и мелодичный, низкий но приятный.
- Вы Роза?
- Именно, и после всех рассказов Юрочки, я мечтала с тобой познакомиться. Но мальчишка вечно находил отговорки, чтобы не допускать меня к тебе. Думаю, - женщина подмигивает чуть мутным голубым глазом, - мой мальчик боится, что я расскажу тебе, как в детстве он заболел ветрянкой и бегал по дому голышом, весь измазанный зеленкой, при этом ревел, что никогда не отмоется от этого позора. Я покажу тебе фотографии.
- А сколько ему было? – хихикаю я.
- Семь.
- Это в тот год, когда его мама умерла?
- Да, у него было тяжелое время. Но он это пережил.
Да, Юра может пережить все, что угодно. Надеюсь, я тоже переживу случившееся, потому что прямо сейчас мне хочется бухнуться в кровать и окропить подушку слезами. Жаль, Романова рядом нет.
- Я приготовила тебе ванную, иди, приди в себя с дороги. А я пока приготовлю тебе ужин. Нельзя ложиться спать с пустым животом. Чего бы тебе хотелось?
Меня спрашивают, чего бы мне поесть хотелось? Она приготовила мне ванную? Это же настоящая сказка. Я словно принцесса.
- А можно мне получить пирожков с капустой? – почему мой голос пищит?
- Обязательно, с самого утра, завтра. А пока ты поешь суп. Юра говорил, ты обожаешь мой борщ.
- Ооо, дааа, - киваю, сглатывая набежавшую слюну.
- И он уже почти готов. Как раз отстоится, пока ты будешь отогреваться в ванной. Кстати, я убрала в шкафчик над раковиной твоего робота странной формы.
Робота? Открываю шкафчик над раковиной. Вот же черт! Мой фаллоэмитатор! Роза нашла его. Я собиралась в спешке, и совсем забыла, что он остался в ванной. Но это не самая страшная из моих проблем сейчас.
