А как рассердилась, так и забылась совсем, батьку родного щипнула, во, как руку родителю сжала.
- Эринка! – да от окрика батькиного чуть с возка не свалилась. – Умом тронулась? Зачем отцу руку когтями дерешь?
Обомлела девка, рот ладонями закрыла, выть собралась, да батюшка одернул. Головой покачал, кулаком погрозил и мимо стражи городской проехал. Торопится Верет, уж браниться на них стали, что на месте пнем вросли, другим проехать мешают.
- О чем задумалась? – строго отец спрашивает, когда от ворот отъехали да на улочку узенькую свернули.
- Ни о чем, батюшка, - головой поникла Эринка, мысли свои тая. Да только разве родителя обманешь? Он дитя свое насквозь видит.
- Говори уж, почто мяса кусок из меня выдрать хотела? Или я чего худого тебе сделал?
- Да что ты, батюшка, - руками замахала девка, вздохнула и созналась после: - На князя младшего осерчала.
- А ему за что милости твоей перепало?
- Так ведь, коли б отца Ункиного не позвал, ехала бы она сейчас с нами…
- Вот ведь дура-девка, - усмехнулся батька. – И не совестно? Горе ведь, пожалеть надобно. А она рычит да на отца покушается. И вроде воспитывали тебя, как законы требуют, а ты чудишь.
- Прости меня, батюшка. Прав ты, а я в помрачении, видать, коли людей за беду их ругаю.
- Это, верно, всё из-за сговора, - говорит батюшка. – Ничего, свадьба пройдет, успокоишься.
Опять о свадьбе напомнил батюшка, Эринка и скривилась, да отвернулась скорей, чтоб не углядел Верет. Уж лучше б за глупость бранил, и то легче б было. Не стала с отцом девка спорить, покивала только согласно. А за грубость Ариде молиться решила. А том и от сговора освободит Заступница. Или еще чего умного жрицы скажут.
Да только к храм не удалось проехать. Воины княжеские на пути встали. Дорогу собой загородили, пики выставили, батюшка возок-то и остановил.
- Чего, - говорит, - случилось-то?
Воины нам не ответили, только старший прикрикнул обидно:
- Проваливай, сволота, не твоего ума дело.
И так горько за батьку Эринке стало да за себя горемычную. Глядит на воина, гадости думаю. А тот взгляд и почуял, обернулся, с головы до ног осмотрел, да ухмыльнулся мерзко:
- Что глаза пялишь, девка? Никак понравился? Так ты скажи, я и приголублю.
Отец тут с возка слез, кнут в руке свернул и на воина пошел, брови грозно хмуря:
- Ты почто дочери моей срамное предлагаешь? Шутками погаными позоришь имя честное?
Перепугалась тут Эринка за батюшку. С телеги слетела, да в ноги кинулась. За руку схватила, целует, слезами обливается:
- Наплюй ты на злодея бесстыжего. Что взять с охальника? Коль ни ума, ни чести нет, своего уж не вложишь. Давай, уйдем, родименький, от греха подальше. А боги великие всё видят, они за всё и стребуют.
- Что мелишь, дура? На княжьего ратника рот раззявила?!
Охнула девка, обернулась. Разгневался воин, к ним с отцом направился. Верет дочь на ноги поднял, да за спину себе задвинул. А сам кнут крепче сжал, голову пригнул, на ратника волком смотрит. Того гляди и кинется. И быть бы беде нежданной, да только вдруг лошадь за спиной заржала, и голос грозный, как гром грянул:
- Что тут у вас?!
Обернулась Эринка, а там… Михай! По девке знакомой лишь взглядом скользнул. После взглянул на Верета, да на ратнике остановился. Тот вдруг и ростом стал меньше. Поклонился и на мужика с дочкой пальцем указывает:
- Эти вот в храм хотели, мы не пускаем. Княжна Ариде молитву за брата возносит, вот и сторожим тут. Так пес этот на княжьих воинов с кнутом попер…
- Так ведь врет он! – Эринка воскликнула. – Слова срамные мне говорил, вот батюшка и заступился! Не дал честь дочкину порочить.
Хотела уж по имени прислужника купцова назвать, да заробела. Только за спину ему заглянула, а там еще три воина на лошадях сидят. Арна и близко нет.
- Не вру я, - ратник ответил. – Все скажут, что мужик на нас против приказа пошел.
- Да как же… - так Эринка и выдохнула, да отец удержал и на Михая взглянул хмуро.
А тот на них и не смотрит, рукой махнул, да сказал только:
- Позже в храм идите. А сейчас уезжай, мужик, нечего под ногами путаться.
Батюшка так и поклонился ему, словно господину знатному. Дочь к телеге подтолкнул и коня повернул. О чем Михай с ратниками разговаривал, того уж Эринка не слышала, только воин злой, что с Веретом ругался, вслед поглядел недобро. А девка вывернулась, да с Михая взора не сводит. Это ж надо такое, вроде у купца служит, а ратники княжьи слушаются. Вот загадка какая…
- Поехали домой, дочка, - отец говорит, - в другой раз Ариде дары поднесешь.
- А базар?
- Всё после, - сказал, как топором рубанул, дочь спорить не посмела.
Едут отец с дочерью, да теперь в молчании. В Эльград спешили – душа пела, обратно с хмурью на сердце. А всё ратник поганый. Вот так зло людям глаза и застит, как тучи хмурые, что солнышко прячут. Да боги-то всё видят, каждому по делам и помыслам воздастся. На батьку взглянула девка, он лишь в ответ покосился, да молчать уж не стал, сказал, усмехнувшись:
- Всякое, дочка, бывает. Псы княжеские лают, сами просят, чтоб шкуру им попортили. Да за каждую шавку князь строго спросит. Помогла нам сегодня Заступница. Видать, чужие молитвы уши ей не закрыли, всё одно о чужой беде услышала. И за это тоже богиню благодарить станем, да до земли поклонимся.
- А я же как увидала, родименький, что ты за кнут взялся, так и обомлела, - призналась Эринка, а сама отцом любуется. Заступился за дочь свою неразумную, не испугался пса шелудивого.
- А я думал, не отвоюю дочь свою, когда ты его дураком и охальником назвала, - и рассмеялся вдруг батюшка весело. – Если бы язык мечом был, в самую печенку бы его уколола.
- Да что ты говоришь такое, батюшка, - смутилась девка, а самой приятно сделалось. Хвалит, стало быть, батька.
Поцеловал Верет дочь в щеку румяную, тут и полегчало сразу. От сердца обида и отлегла у обоих. Едут дальше, друг на дружку с улыбкой поглядывают. Вот и съездили в город воители. Ни в храм не зашли, ни на базар не попали, мамкиных указов не исполнили. Даже сплетен не слушали, только с ратниками полаялись и назад повернули. Каждому забава найдется, а Верет с Эринкой свою уж нашли.
До ворот почти доехали, глядь, а князь с дружиной назад уж спешит. Натянул вожжи батюшка, да на землю спрыгнул. Эринка следом, пополам и согнулись, опять на конские ноги смотрят. Проехали вроде, девка голову подняла, да отец удержал. Глядит, всадник один вернулся, конь его перед отцом с дочерью ногами перебирает. Остальные в сторонке стоять остались, дальше не едут. Да вдруг, то ли шепнул кто, то ли послышалось:
- Эринка…
После конь с места сорвался. Эринка голову вывернула, вслед глядит всаднику. Плащ дорогой, на нем зверь диковинный золотом горит, и у других зверь такой, да только серебряный. А зачем возвращался всадник, да перед носом крутился, того и не ведомо.
Батька выпрямился, в затылке почесал, после плечами пожал и усмехнулся:
- Надо ж чего почудилось.
- Чего, батюшка?
- Будто имя твое услышал, - отец признался, да рукой и махнул. – Глупость это. Почудилось.
А там на телегу и вернулся, Эринка следом вскарабкалась. Из города уже без помех уехали. И до дороги к деревне никто важный не встретился. С возка не спрыгивали, спины не гнули. Едут себе, каждый свое думает. О чем батя думал, не ведомо, а у Эринки свои размышления. Несправедливо выходит! Боги всех слышат, а в доме их, коль знать зашла, простым людям и места нет? За чужое горе ругать грех, а всё в него упирается. Неужто может кто помешать с богиней беседовать? Зашла б себе Эринка, да в сторонке постояла, жриц шепотом поспрашивала. У княжны беда, да ведь и у других бывает горюшко.
- О чем задумалась, Эринушка?
Голову к отцу повернула девка, а говорить не осмелилась. Опять ругать станет, что чужое горе бранит. Пока думала, что ответить, уже и на дорожку нужную свернули. Глядят, а впереди мужик рыжий шагает, мешок холщевый на плечо закинул. Верет ухмыльнулся:
- А вот и попутчик нам нашелся, доченька. Здоров будь, Хал!
Ункин отец обернулся, улыбнулся устало и на возок к нам сел.
- Никак домой отпустили, - завел беседу Верет, а Эринке любопытно, вот уши-то пошире и распахнула, слушает.
- Милостью Бавлина, - кивнул Хал. – Князь Арнард велел завтра в Эльград прийти, деньгу получить за работу.
- Отыскали наследника-то?
- Отыскали, - вздохнул сыскарь. – Да только нет уж наследника, один сынок-то у господина остался. Батя слег, матушка глаза выплакала, сестрица одна за всех ходит молиться. Старшой-то брат жениться не успел, детей не оставил. Так был бы господин молодой дядькой при племянниках, а теперь быть Арнарду наследником, закончилась у него жизнь вольная.
- А с князем Стигнардом-то чего приключилось?
- Темное дело, - ответил Хал, да неохотно. – Молчать велено, кто ослушается, накажут жестоко. Теперь уж жрецы да князья разбираться будут. А мы, Верет, носы свои совать не станем, нам они еще самим сгодятся.
- И то верно, - кивнул Эринкин батюшка.
- В деревне какие новости? Мои-то там как?
- Радость у нас, Хал, дочку замуж выдаем…
Мужики говорят, а Эринка молчит, про свадьбу проклятую говорить не желает. Без нее хорошо справляются. Про другую свадьбу думает. Теперь уж Видар к Унке посватается, и поедут в другой раз в город с подружкой вместе. Вот и славно. Счастья тебе, князь молодой, в остальном боги помогут.
Ой, вы ж, грезы девичьи. То во сне придут, то под красным солнышком тают, что туман речной. Сладко да складно мечтается девке румяной, покуда под кровом отчим живет. Чего только не привидится. Таких и сказок народ не расскажет, каких себе девка надумает. О женихе-королевиче, да о доме – дворце белокаменном, о чудесах расчудесных, что во сне приснились. Да и пусть мерещится доля лучшая, всё жить веселей. На то и юность зеленая, чтоб сказками тешится. Придет пора, так правда-то и откроется, да грезы разлетятся. А пока мамка с батькой рядом, пусть сны свои смотрит, сердешная, да в морок их верит.
Так и Эринка на грезы свои любуется, да в чудо верит. А покуда день миновал, прошла неспешно ноченька, сны тревожные навеяла. Что видала, к утру позабылось, а на душе тяжесть осталась. Глаза Эринка открыла, в окошко глянула, солнышко уже лучиками первыми небо раскрасило, тьму разогнало, дню новому начало положило. Села на кровати девка, ладонь к груди прижала и шелохнуться боится. И страшно ей, и сладко, а почему, понять не может. Так и сидела, в окно глазела, пока матушка снизу не крикнула.
И покатился день своим чередом. Мамке помогла, к скотине да птице горластой сбегала, в доме прибрала. Между делом к Унке заглянул, красе подругиной подивилась, поохала, на платье расшитое глядючи. Сережки с бусами перебрали вместе, косы лентами оплели. А как иначе, коли день у Унки радостный? Видар со сватами прийти обещался. Вот и не в себе подруженька. По дому, как угорелая мечется, причитает, из рук всё падает, только успевай подхватывать. Мать ее посмеивается, батька глядит строго, а Эринка за Ункой следом, успокаивает.
- Ох, и боязно мне, Эринка, - Уна в комнатке своей на постелю села, руки на коленях сложила и глядит испугано. – А как не придет? Вдруг передумает? И что делать-то тогда?
- Придет, - отвечает подруга уверено. – Уж вся деревня знает, что Видар деньки считал, сыскаря дожидался. Быть тебе счастливой, подруженька.
- А ты как же? – Унка глядит с жалостью. – Мне-то, вон, счастья воз, а тебе пригоршню?
Вздохнула Эринка, да и улыбнулась, тоску скрывая.
- Не бывать тому, - Уна ногой топнула и снова собой стала. – Завтра же вместе в город напросимся. Теперь уж проедем. А коли завтра не получится, то и послезавтра сгодится. Всё одно со жрицами поговорим. Не может быть такого, чтобы духи нам так разно судьбу показали.
- Так ведь у каждого своя судьба, Унушка. Видать, мне на роду написано с нелюбимым жить, в тоске по любимому сгорая.
Сказала Эринка, а у самой слеза по щеке потекла. Отвернулась девка, будто в окно взглянуть хочет, да стерла каплю соленую. Не дело это. У подруги день великий, а она с горестями. Не хочет праздник портить. Пусть Унка сегодня одну радость видит.
- Ты не горюй, Эринка, - подошла подруженька, за плечи обняла, головой прижалась. – Будет и у тебя счастье свое, а уж я-то тебе в том помощница первая. Наизнанку извернусь, а придумаю, как беду на радость поменять. Веришь ли мне?
- Верю, подружка любимая, - обняла в ответ Эринка, да вместе и вздохнули.
А там и распрощались до вечера. Одна жениха ждать осталась, вторая домой помчалась, вдруг мамка заждалась, да бранить станет. А мать-то и вправду ждет уже. Смотрит лукаво, улыбается.
- Приоденься, - говорит, - доченька. В гости мы с тобой званы по-соседски.
- Да кто ж в гости днем-то зовет? – дивится дочка.
- А вот есть кому, - смеется матушка, да и не стала таиться боле: - К родне твоей новой идем. Пока мужики работают, Нельга нам хозяйство твое будущее покажет. Душистым отваром с пирогами сладкими угостит. Подумали мы с ней, нечего тебя толпой-то смущать. С Тилисом еще друг на дружку налюбуетесь, а пока без него походишь. Без мужиков-то поспокойней будет. Ну что глядишь на меня жалобно? Быть тебе кузнечихой, никуда не денешься.
- Да голова болит чего-то, матушка…
Врет девка, сама глазом не моргнет, да и мамка не из глупых будет. Вот дочкин умысел-то и разгадала. Взглянула сурово, да пальцем на лесенку тыкнула. Пришлось Эринке покориться. Головой поникла страдалица да к себе поплелась. Надела платье новое, вздохнула тяжко. Ох, уж горюшко. А пока одежу меняла, мать в дверях уж стоит.
- На днях в Эльград съездим, - говорит родительница, да на дочь поглядывает. – Купим ткани знатной на платье свадебное. Хочет жених твой, чтоб ты краше всех была, деньжат принес. Не скупой-то парень. Хорошо за кузнецом быть, у него и работа и деньжата водятся. Ладный муж будет.
- Про то я уж слышала, - отвечает Эринка сердито. Да ладонью рот и прикрыла. Ишь чего вышло – матери дерзит.
Лета головой покачала, но браниться не стала. Вздохнула только и вниз ушла. А девка в зеркало медное взгляд бросила. Вот уж хороша невеста счастливая, глаз не отвесть: брови насуплены, глаза тусклые, губы, как ниточка тонкая, до того сжала их. Унка петь готова, а из Эринки замогильные стенания лезут. Пригладила волосы, вздохнула тяжко и к мамке направилась.
А та уж на крыльце стоит. Лицо солнышку подставила, улыбается. Глядит на нее дочка, а матушка-то красавица! Тут уж и так понятно, за что батюшке полюбилась. Отчего упырю лопоухому не отдал. Как такую-то из рук выпустишь? Опять вздохнула Эринка, о себе напраслину думает. Другая она, мол, вот Арн и позабыл ее сразу. Так и не появился, друг долгожданный, седмица уж миновала. Обманул, видать, дух озерный. Поманил любовью чистой, да на сына кузнецова подменил. Не судьба, значится, по любви замуж выйти, а мечта лишь девичья.
Увидала мамка дочь хмурую, за собой поманила. Идут по улице, что лебеди белые. Матушка Эринку под руку держит, соседям улыбается, да поклоны отвешивает. А рядом дочь, будто тень неприметная. Глядит на нее Лета, губы поджимает, да на людях молчит. Про себя недовольство держит. Идет дочка рядом, не противится, и то ладно.
А пока идут, мать поучает:
- Эринка! – да от окрика батькиного чуть с возка не свалилась. – Умом тронулась? Зачем отцу руку когтями дерешь?
Обомлела девка, рот ладонями закрыла, выть собралась, да батюшка одернул. Головой покачал, кулаком погрозил и мимо стражи городской проехал. Торопится Верет, уж браниться на них стали, что на месте пнем вросли, другим проехать мешают.
- О чем задумалась? – строго отец спрашивает, когда от ворот отъехали да на улочку узенькую свернули.
- Ни о чем, батюшка, - головой поникла Эринка, мысли свои тая. Да только разве родителя обманешь? Он дитя свое насквозь видит.
- Говори уж, почто мяса кусок из меня выдрать хотела? Или я чего худого тебе сделал?
- Да что ты, батюшка, - руками замахала девка, вздохнула и созналась после: - На князя младшего осерчала.
- А ему за что милости твоей перепало?
- Так ведь, коли б отца Ункиного не позвал, ехала бы она сейчас с нами…
- Вот ведь дура-девка, - усмехнулся батька. – И не совестно? Горе ведь, пожалеть надобно. А она рычит да на отца покушается. И вроде воспитывали тебя, как законы требуют, а ты чудишь.
- Прости меня, батюшка. Прав ты, а я в помрачении, видать, коли людей за беду их ругаю.
- Это, верно, всё из-за сговора, - говорит батюшка. – Ничего, свадьба пройдет, успокоишься.
Опять о свадьбе напомнил батюшка, Эринка и скривилась, да отвернулась скорей, чтоб не углядел Верет. Уж лучше б за глупость бранил, и то легче б было. Не стала с отцом девка спорить, покивала только согласно. А за грубость Ариде молиться решила. А том и от сговора освободит Заступница. Или еще чего умного жрицы скажут.
Да только к храм не удалось проехать. Воины княжеские на пути встали. Дорогу собой загородили, пики выставили, батюшка возок-то и остановил.
- Чего, - говорит, - случилось-то?
Воины нам не ответили, только старший прикрикнул обидно:
- Проваливай, сволота, не твоего ума дело.
И так горько за батьку Эринке стало да за себя горемычную. Глядит на воина, гадости думаю. А тот взгляд и почуял, обернулся, с головы до ног осмотрел, да ухмыльнулся мерзко:
- Что глаза пялишь, девка? Никак понравился? Так ты скажи, я и приголублю.
Отец тут с возка слез, кнут в руке свернул и на воина пошел, брови грозно хмуря:
- Ты почто дочери моей срамное предлагаешь? Шутками погаными позоришь имя честное?
Перепугалась тут Эринка за батюшку. С телеги слетела, да в ноги кинулась. За руку схватила, целует, слезами обливается:
- Наплюй ты на злодея бесстыжего. Что взять с охальника? Коль ни ума, ни чести нет, своего уж не вложишь. Давай, уйдем, родименький, от греха подальше. А боги великие всё видят, они за всё и стребуют.
- Что мелишь, дура? На княжьего ратника рот раззявила?!
Охнула девка, обернулась. Разгневался воин, к ним с отцом направился. Верет дочь на ноги поднял, да за спину себе задвинул. А сам кнут крепче сжал, голову пригнул, на ратника волком смотрит. Того гляди и кинется. И быть бы беде нежданной, да только вдруг лошадь за спиной заржала, и голос грозный, как гром грянул:
- Что тут у вас?!
Обернулась Эринка, а там… Михай! По девке знакомой лишь взглядом скользнул. После взглянул на Верета, да на ратнике остановился. Тот вдруг и ростом стал меньше. Поклонился и на мужика с дочкой пальцем указывает:
- Эти вот в храм хотели, мы не пускаем. Княжна Ариде молитву за брата возносит, вот и сторожим тут. Так пес этот на княжьих воинов с кнутом попер…
- Так ведь врет он! – Эринка воскликнула. – Слова срамные мне говорил, вот батюшка и заступился! Не дал честь дочкину порочить.
Хотела уж по имени прислужника купцова назвать, да заробела. Только за спину ему заглянула, а там еще три воина на лошадях сидят. Арна и близко нет.
- Не вру я, - ратник ответил. – Все скажут, что мужик на нас против приказа пошел.
- Да как же… - так Эринка и выдохнула, да отец удержал и на Михая взглянул хмуро.
А тот на них и не смотрит, рукой махнул, да сказал только:
- Позже в храм идите. А сейчас уезжай, мужик, нечего под ногами путаться.
Батюшка так и поклонился ему, словно господину знатному. Дочь к телеге подтолкнул и коня повернул. О чем Михай с ратниками разговаривал, того уж Эринка не слышала, только воин злой, что с Веретом ругался, вслед поглядел недобро. А девка вывернулась, да с Михая взора не сводит. Это ж надо такое, вроде у купца служит, а ратники княжьи слушаются. Вот загадка какая…
- Поехали домой, дочка, - отец говорит, - в другой раз Ариде дары поднесешь.
- А базар?
- Всё после, - сказал, как топором рубанул, дочь спорить не посмела.
Едут отец с дочерью, да теперь в молчании. В Эльград спешили – душа пела, обратно с хмурью на сердце. А всё ратник поганый. Вот так зло людям глаза и застит, как тучи хмурые, что солнышко прячут. Да боги-то всё видят, каждому по делам и помыслам воздастся. На батьку взглянула девка, он лишь в ответ покосился, да молчать уж не стал, сказал, усмехнувшись:
- Всякое, дочка, бывает. Псы княжеские лают, сами просят, чтоб шкуру им попортили. Да за каждую шавку князь строго спросит. Помогла нам сегодня Заступница. Видать, чужие молитвы уши ей не закрыли, всё одно о чужой беде услышала. И за это тоже богиню благодарить станем, да до земли поклонимся.
- А я же как увидала, родименький, что ты за кнут взялся, так и обомлела, - призналась Эринка, а сама отцом любуется. Заступился за дочь свою неразумную, не испугался пса шелудивого.
- А я думал, не отвоюю дочь свою, когда ты его дураком и охальником назвала, - и рассмеялся вдруг батюшка весело. – Если бы язык мечом был, в самую печенку бы его уколола.
- Да что ты говоришь такое, батюшка, - смутилась девка, а самой приятно сделалось. Хвалит, стало быть, батька.
Поцеловал Верет дочь в щеку румяную, тут и полегчало сразу. От сердца обида и отлегла у обоих. Едут дальше, друг на дружку с улыбкой поглядывают. Вот и съездили в город воители. Ни в храм не зашли, ни на базар не попали, мамкиных указов не исполнили. Даже сплетен не слушали, только с ратниками полаялись и назад повернули. Каждому забава найдется, а Верет с Эринкой свою уж нашли.
До ворот почти доехали, глядь, а князь с дружиной назад уж спешит. Натянул вожжи батюшка, да на землю спрыгнул. Эринка следом, пополам и согнулись, опять на конские ноги смотрят. Проехали вроде, девка голову подняла, да отец удержал. Глядит, всадник один вернулся, конь его перед отцом с дочерью ногами перебирает. Остальные в сторонке стоять остались, дальше не едут. Да вдруг, то ли шепнул кто, то ли послышалось:
- Эринка…
После конь с места сорвался. Эринка голову вывернула, вслед глядит всаднику. Плащ дорогой, на нем зверь диковинный золотом горит, и у других зверь такой, да только серебряный. А зачем возвращался всадник, да перед носом крутился, того и не ведомо.
Батька выпрямился, в затылке почесал, после плечами пожал и усмехнулся:
- Надо ж чего почудилось.
- Чего, батюшка?
- Будто имя твое услышал, - отец признался, да рукой и махнул. – Глупость это. Почудилось.
А там на телегу и вернулся, Эринка следом вскарабкалась. Из города уже без помех уехали. И до дороги к деревне никто важный не встретился. С возка не спрыгивали, спины не гнули. Едут себе, каждый свое думает. О чем батя думал, не ведомо, а у Эринки свои размышления. Несправедливо выходит! Боги всех слышат, а в доме их, коль знать зашла, простым людям и места нет? За чужое горе ругать грех, а всё в него упирается. Неужто может кто помешать с богиней беседовать? Зашла б себе Эринка, да в сторонке постояла, жриц шепотом поспрашивала. У княжны беда, да ведь и у других бывает горюшко.
- О чем задумалась, Эринушка?
Голову к отцу повернула девка, а говорить не осмелилась. Опять ругать станет, что чужое горе бранит. Пока думала, что ответить, уже и на дорожку нужную свернули. Глядят, а впереди мужик рыжий шагает, мешок холщевый на плечо закинул. Верет ухмыльнулся:
- А вот и попутчик нам нашелся, доченька. Здоров будь, Хал!
Ункин отец обернулся, улыбнулся устало и на возок к нам сел.
- Никак домой отпустили, - завел беседу Верет, а Эринке любопытно, вот уши-то пошире и распахнула, слушает.
- Милостью Бавлина, - кивнул Хал. – Князь Арнард велел завтра в Эльград прийти, деньгу получить за работу.
- Отыскали наследника-то?
- Отыскали, - вздохнул сыскарь. – Да только нет уж наследника, один сынок-то у господина остался. Батя слег, матушка глаза выплакала, сестрица одна за всех ходит молиться. Старшой-то брат жениться не успел, детей не оставил. Так был бы господин молодой дядькой при племянниках, а теперь быть Арнарду наследником, закончилась у него жизнь вольная.
- А с князем Стигнардом-то чего приключилось?
- Темное дело, - ответил Хал, да неохотно. – Молчать велено, кто ослушается, накажут жестоко. Теперь уж жрецы да князья разбираться будут. А мы, Верет, носы свои совать не станем, нам они еще самим сгодятся.
- И то верно, - кивнул Эринкин батюшка.
- В деревне какие новости? Мои-то там как?
- Радость у нас, Хал, дочку замуж выдаем…
Мужики говорят, а Эринка молчит, про свадьбу проклятую говорить не желает. Без нее хорошо справляются. Про другую свадьбу думает. Теперь уж Видар к Унке посватается, и поедут в другой раз в город с подружкой вместе. Вот и славно. Счастья тебе, князь молодой, в остальном боги помогут.
Глава 5
Ой, вы ж, грезы девичьи. То во сне придут, то под красным солнышком тают, что туман речной. Сладко да складно мечтается девке румяной, покуда под кровом отчим живет. Чего только не привидится. Таких и сказок народ не расскажет, каких себе девка надумает. О женихе-королевиче, да о доме – дворце белокаменном, о чудесах расчудесных, что во сне приснились. Да и пусть мерещится доля лучшая, всё жить веселей. На то и юность зеленая, чтоб сказками тешится. Придет пора, так правда-то и откроется, да грезы разлетятся. А пока мамка с батькой рядом, пусть сны свои смотрит, сердешная, да в морок их верит.
Так и Эринка на грезы свои любуется, да в чудо верит. А покуда день миновал, прошла неспешно ноченька, сны тревожные навеяла. Что видала, к утру позабылось, а на душе тяжесть осталась. Глаза Эринка открыла, в окошко глянула, солнышко уже лучиками первыми небо раскрасило, тьму разогнало, дню новому начало положило. Села на кровати девка, ладонь к груди прижала и шелохнуться боится. И страшно ей, и сладко, а почему, понять не может. Так и сидела, в окно глазела, пока матушка снизу не крикнула.
И покатился день своим чередом. Мамке помогла, к скотине да птице горластой сбегала, в доме прибрала. Между делом к Унке заглянул, красе подругиной подивилась, поохала, на платье расшитое глядючи. Сережки с бусами перебрали вместе, косы лентами оплели. А как иначе, коли день у Унки радостный? Видар со сватами прийти обещался. Вот и не в себе подруженька. По дому, как угорелая мечется, причитает, из рук всё падает, только успевай подхватывать. Мать ее посмеивается, батька глядит строго, а Эринка за Ункой следом, успокаивает.
- Ох, и боязно мне, Эринка, - Уна в комнатке своей на постелю села, руки на коленях сложила и глядит испугано. – А как не придет? Вдруг передумает? И что делать-то тогда?
- Придет, - отвечает подруга уверено. – Уж вся деревня знает, что Видар деньки считал, сыскаря дожидался. Быть тебе счастливой, подруженька.
- А ты как же? – Унка глядит с жалостью. – Мне-то, вон, счастья воз, а тебе пригоршню?
Вздохнула Эринка, да и улыбнулась, тоску скрывая.
- Не бывать тому, - Уна ногой топнула и снова собой стала. – Завтра же вместе в город напросимся. Теперь уж проедем. А коли завтра не получится, то и послезавтра сгодится. Всё одно со жрицами поговорим. Не может быть такого, чтобы духи нам так разно судьбу показали.
- Так ведь у каждого своя судьба, Унушка. Видать, мне на роду написано с нелюбимым жить, в тоске по любимому сгорая.
Сказала Эринка, а у самой слеза по щеке потекла. Отвернулась девка, будто в окно взглянуть хочет, да стерла каплю соленую. Не дело это. У подруги день великий, а она с горестями. Не хочет праздник портить. Пусть Унка сегодня одну радость видит.
- Ты не горюй, Эринка, - подошла подруженька, за плечи обняла, головой прижалась. – Будет и у тебя счастье свое, а уж я-то тебе в том помощница первая. Наизнанку извернусь, а придумаю, как беду на радость поменять. Веришь ли мне?
- Верю, подружка любимая, - обняла в ответ Эринка, да вместе и вздохнули.
А там и распрощались до вечера. Одна жениха ждать осталась, вторая домой помчалась, вдруг мамка заждалась, да бранить станет. А мать-то и вправду ждет уже. Смотрит лукаво, улыбается.
- Приоденься, - говорит, - доченька. В гости мы с тобой званы по-соседски.
- Да кто ж в гости днем-то зовет? – дивится дочка.
- А вот есть кому, - смеется матушка, да и не стала таиться боле: - К родне твоей новой идем. Пока мужики работают, Нельга нам хозяйство твое будущее покажет. Душистым отваром с пирогами сладкими угостит. Подумали мы с ней, нечего тебя толпой-то смущать. С Тилисом еще друг на дружку налюбуетесь, а пока без него походишь. Без мужиков-то поспокойней будет. Ну что глядишь на меня жалобно? Быть тебе кузнечихой, никуда не денешься.
- Да голова болит чего-то, матушка…
Врет девка, сама глазом не моргнет, да и мамка не из глупых будет. Вот дочкин умысел-то и разгадала. Взглянула сурово, да пальцем на лесенку тыкнула. Пришлось Эринке покориться. Головой поникла страдалица да к себе поплелась. Надела платье новое, вздохнула тяжко. Ох, уж горюшко. А пока одежу меняла, мать в дверях уж стоит.
- На днях в Эльград съездим, - говорит родительница, да на дочь поглядывает. – Купим ткани знатной на платье свадебное. Хочет жених твой, чтоб ты краше всех была, деньжат принес. Не скупой-то парень. Хорошо за кузнецом быть, у него и работа и деньжата водятся. Ладный муж будет.
- Про то я уж слышала, - отвечает Эринка сердито. Да ладонью рот и прикрыла. Ишь чего вышло – матери дерзит.
Лета головой покачала, но браниться не стала. Вздохнула только и вниз ушла. А девка в зеркало медное взгляд бросила. Вот уж хороша невеста счастливая, глаз не отвесть: брови насуплены, глаза тусклые, губы, как ниточка тонкая, до того сжала их. Унка петь готова, а из Эринки замогильные стенания лезут. Пригладила волосы, вздохнула тяжко и к мамке направилась.
А та уж на крыльце стоит. Лицо солнышку подставила, улыбается. Глядит на нее дочка, а матушка-то красавица! Тут уж и так понятно, за что батюшке полюбилась. Отчего упырю лопоухому не отдал. Как такую-то из рук выпустишь? Опять вздохнула Эринка, о себе напраслину думает. Другая она, мол, вот Арн и позабыл ее сразу. Так и не появился, друг долгожданный, седмица уж миновала. Обманул, видать, дух озерный. Поманил любовью чистой, да на сына кузнецова подменил. Не судьба, значится, по любви замуж выйти, а мечта лишь девичья.
Увидала мамка дочь хмурую, за собой поманила. Идут по улице, что лебеди белые. Матушка Эринку под руку держит, соседям улыбается, да поклоны отвешивает. А рядом дочь, будто тень неприметная. Глядит на нее Лета, губы поджимает, да на людях молчит. Про себя недовольство держит. Идет дочка рядом, не противится, и то ладно.
А пока идут, мать поучает:
