Поскорей бутыль схватила Эринка, в княжьих объятьях развернулась, слезть собралась. Да только Олард рук-то не расцепил, так и держит княгинюшку, снизу вверх на нее смотрит.
- До чего ж хороша ты, лапушка. Уж день который о тебе одной думаю, встречи жду. Вели, как пес за тобой ходить стану, всё, что ни попросишь, сделаю. Почто тебе сын мой сдался? Молод еще, горяч и неопытен, а мне тепло твое для души надобно. Отогрей меня, нежная, и сама отогрейся. А уж я любить тебя стану, как никто другой не полюбит. Арнард что, велю жениться вскорости, он и женится, о тебе позабудет, а мне ты одна нужна, другой уж не будет.
- Уж больно скор ты, князь, на любезности, - отвечает Эринка, а сама слово лишнего молвить опасается. Как бы тайны не выдать, да от князя быстрей уйти. – Всего несколько дней прошел со знакомства, а ты уж мне весь мир обещаешь. Не говори ты мне слов таких бесстыдных, пресветлый. Хоть и мужичка я, а гордость свою имею. У тебя дворец да богатства, а у меня честь моя, ее сберечь и собираюсь. Отпусти, господин, не гневи богов мыслями срамными. У тебя жена есть, почто тебе полюбовница?
- Не жена она мне, - Олард молвил, а сам еще крепче обнял, отпускать не хочет. – Хоть и соединили нас словом божьим, а всё одно сожительница. А для жара моего и одного взгляда хватило. Лишился покоя из-за девки простой, иной уж не вижу.
- Три дня назад с Милоликой любезничал, теперь со мной потешиться решил? – гневом очи синие наполнились, да молнией сверкнули. – Почто словами лживыми опутать хочешь? Не хочу я счастья такого, отпусти меня, да другую себе выбери. Отпусти, говорю, не гневи Заступницу.
А Олард и не слышит будто. С сундука снял, а на пол не ставит, так и держит, к себе прижимает, в глаза заглядывает. Сжимает в руке бутыль Эринка, на голову княжескую поглядывает, да ударить никак не решится. Покушение это, еще хуже сделает, вот и страдает от лихого желания, а исполнить его не может. Был бы Тилис, так и ударила бы, не пожалела, а как с князем поступить? Как пресветлого бутылью облагодетельствовать?
- Отпусти, говорю!
Вроде послушался Олард, на пол Эринку поставил, бутыль из рук забрал, на сундук поставил, да всё рукой одной, второй за невестку держится, выпустить добычу из когтей не хочет. А как от наливки-то освободился, так за лицо Эринку и обнял. Моргнуть она не успела, а пресветлый уж к губам прижался. Эринка бутыль-то и нащупала, рукой горлышко сжала, замахнуться хотела, да голос тут прозвучал с яростью:
- Ах, ты ведьма проклятая! Мало тебе сына, так ты и отца к рукам прибрать решила? Вот вернется Арнард, скажу я ему, чем жена его тешилась, как с отцом его миловалась. И почто тебя сокол наш выбрал? Почто за себя взял, блудню поганую?
Отпрянул тут князь, взглядом стылым в Эринку впился. А после к няньке-то и обернулся:
- Жена, говоришь?
- Жена, пресветлый князь, - кивает ревнивица.
Тут и сложилось всё у пресветлого. И отлучки сыновни вспомнил, когда не сыскать было Арнарда, и походы из города тайные, а потом и ночевки в доме нянькином. И зачем Арника за отцом до дома Милолики бегом бежала, тоже понял. Опять с братцем спелась, тайну его сохранить помогала. Да и мужичку защищала, за мысли о блуде отца ругала. Так ведь и не блуд выходит, к жене своей ходил князь наследный, законы древние забыв. Да и подарки дорогие не дарят простым полюбовницам, им и бусы стеклянные за радость будут. А тут каменья и злато на бабу деревенскую навешал.
- Вот как, стало быть, - глаза сузил пресветлый, вновь Эринку оглядел. – Жена, значит. Выходит, сын мой, кровь свою решил смешать с кровью грязной, род свой позору предать?
А сам всё больше ярится, и куда только любовь его делась? Уж и не мыслит о том, о чем грезилось, по-иному на невестку смотреть стал. Зло, с презрением. И краса ее уж душу не радует. Одно дело у сына полюбовницу забрать, то не ценность, иную найдет, а вот на жену, богами принятую покушаться, проклятым быть. Развернулся князь пресветлый да прочь пошел. А как до порога добрался, так и обернулся, подумал немного да охранника-то Эринкиного и позвал.
Стоит княгиня пресветлая, на няньку с укором смотрит, а та и охнула.
- Что ж ты наделала, ревнивица? Почто не спасла, а погубила? Ты ведь не то княжеским детям обещала, не в том клялась, тетенька. Разве ж стала бы я с князем по доброй воле целоваться? Насильно он то со мной сделал, а я уж и ударить его хотела, да ты всё поняла по-своему. И что же будет теперь?
А Милолика рот рукой прикрыла, от слез уже кривится.
- Не хотела я, дитятко, само ведь вырвалось. Как увидала, что целует тебя, так обо всем от злости и позабыла. Ты прости меня, Эринушка, прости дуру глупую.
Не успела ответить княгинюшка, охранник к ней подошел. Лицо, как камень, застыло. За руку взял, слово не сказав, к дверям потащил. А как Эринка дернулась, так взглядом тяжелым и ответил:
- Жить хочешь? – спросил.
- Хочу, - отвечает пресветлая.
- Вот и слушайся. Что могу, для тебя еще сделаю, а дальше не прислужник я больше Арнарда.
Замолчала испуганно, головой кивнула да послушно за дверь и вышла. Свистнул охранник негромко, к ним двое соглядатаев и подошли. Передал им страж верный княгиню пресветлую да сказал напоследок:
- Увозите, куда велено, иначе поздно станет. Велел мне князь Олард душу невинную загубить, убить по тихому да ко дворцу тело мертвое доставить. Спасайте жену князя Арнарда, а я к князю пойду, скажу, что нашлись у Эрин помощники, отбили да с собой увезли. Только не медлите, он ведь и иного душегуба прислать надумает, коли мне не доверится.
- Вот уж лихо, - соглядатай один молвил.
А второй Эринку за руку взял и за собой увести собрался. Да только она вдруг опомнилась, ладонь вырвала и назад в дом кинулась. В светелку свою забежала да оберег забытый в руки схватила. Хотела на шею надеть да снова страж явился, силком из дома вытащил. Нянька следом бросилась, да соглядатай не выпустил. Подхватили княгиню пресветлую да к коням готовым и увели.
Целый день о том охранник хотел ей поведать, от беды до часу увести, а вот и не успели с нянькиным похмельем. И от князевых приставаний не сохранили, и от лютой беды не уберегли. А как на коня посадили Эринку, так охранник ее и сказал:
- Не поминай меня словом лихим, госпожа пресветлая. Служил я верно, да теперь хозяин поменялся. Беги подальше, а муж сам тебя сыщет. Мне же на глаза не попадайся боле, повеления княжьего ослушаться не сумею.
- Боги с тобой, - кивнула Эринка, да поводья и тронула.
Едет княгиня на коне, как ночь, черном, а сама себя ругает, почто мужнин подарок не надевала? Всё на него любовалась, к губам прижимала, гладила. Глядишь, и отвел бы беду. Теперь уж поздно, свершилось то, чего опасались, вот и бежит из города Эльгидов, от мужа любимого удаляясь.
- Защити, Заступница!
Скачут рядом ее охранники, слова не скажут, назад поглядывают. А Эринке-то еще страшнее сделалось. Куда везут ее, ничего не знает, вот и спросить решилась.
- Куда скачем мы, люди добрые?
- К перваку, в дом его, - отвечает один охранник. – Там тебя схороним, так велено.
- Зря это, - говорит второй, задумавшись. – Там искать точно станут. Едем другой дорогой, там за реку переберемся и в деревеньке моей схоронимся. А как минует угроза, так до первака и поедем.
Подумал второй да кивнул:
- Дело. Первак князю Аранрду душою предан, стало быть, мог о княгине позаботиться. Показывай дорогу.
Вот и свернули на дорогу другую. Едут, а опять недовольные.
- Земля рыхлая, следы видать.
- Так ежели они про дом мой не знают, то и сворачивать им не за чем. А я птица невеликая, никому не нужная, потому неведомая.
- И то верно. Да только копыта лошадиные, словно указайка сыскная, путь указывают.
- Скоро через мост переберемся, там камень пойдет, следы и исчезнут.
А до моста доехали, так браниться и стали. Нет переправы, одни столбы остались.
- Давно ли в деревню свою ездил? – первый охранник спрашивает.
- Зимой был, - вздохнул второй. – Был мост в целости. Кому разбирать надобно было?
- Тьфу ты лиходей неумный, - совсем уж первый злой стал. – Глубока ль река?
- Глубока, - второй кивает. – Дальше еще мост будет. Чего на месте стоять да браниться?
- Теперь уж и выхода не осталось.
- Быть может, назад воротиться, да куда велено ехать? – спросила Эринка.
А куда ж еще деться? Справа река, слева лес темный, как пройти по нему неведомо. Да и по дороге одинокой ехать тяжко стало. Ночь землю опутала, не видать ничего. Вот и едут неспешно. Один охранник на другого ругается, да себя самого словом недобрым поминает. Кого ждать из тьмы непроглядной? То ли зверя лестного, то ли людишек лихих. Сберечь княгиню велено, а они ей новую опасность придумали.
Как могут, спешат беглецы бедовые, да только, видать, сам Дух Черный решил над шутку злую сыграть. До моста второго еще не доехали, а тут уж свет факелов позади показался. Скачут за ними всадники, коней понукают.
- Впереди они где-то! – крикнул кто-то. – Вон, и следы свежие.
- Верно сказал оборванец, сюда трое свернули, не обманул хрыч старый.
Тут беглецы коней своих и пришпорили, покуда темнотой скрыты. Охранник первый второго бранит пуще прежнего, шипит на него гадом холодным:
- Вот тебе и не подумают, вот тебе и не догонят. Куда теперь схоронимся, где переждем?
- До моста немного осталось, успеем, - второй отвечает.
До моста-то доскакали, как мимо еще не проехали? Уйти бы скорей, да кони подковами громко цокают, беглецов выдают. Вцепилась в поводья Эринка бедная, ни жива, ни мертва на коне сидит. От страха голова кружится, того гляди на землю свалится, душегубам на радость.
- Вон они! – снова сзади крикнули.
- Надо было в лесу схорониться, как их приметили. Глядишь, мимо бы проскакали.
- Теперь о том думать поздно.
А погоня всё ближе, уж сами по мосту грохочут, добычу почуяли. Не уйти от ворон лебедушке, так оравой и заклюют. Ох, ты ж судьбинушка злая. То одна горесть, то другая, а все-то были и не горести, вот она беда настоящая. Ну, где же ты, Заступница? Почто одну оставила? Помоги же верной дочери, отведи лихо, еще одну милость сделай. Да молчит Заступница, будто и мольбы не слышит.
Вот уж и свет факелов близко, вот уж и окружать добычу стали, дорогу закрыли. Деваться и некуда. Совсем ослабла пресветлая, с коня на землю сползла, на душегубов своих смотрит. Неужто и вправду конец пришел неминуемый? Неужто не видать ей больше Арнарда? Не назовет он жены своей голубкой нежной, не прижмет к груди горячей. Ласковым взором не утешит, уста поцелуем не потревожит сладостным. Неужто и вправду помирать придется, жизни-то не увидевши?
Охранники следом на землю спрыгнули, мечи-то выхватили, да княгиню собой закрыли. Да только двое их, а душегубов десяток наберется. А посередь них и охранник прежний. Глядит взглядом хмурым, да в драку вступать не спешит. Да толку-то? И без него воинов хватает. Вот и скрестились мечи под вскрик княгинюшки. Коротко схватка длилась, да Эринку не спасла. Лежат на земле защитники, кровью обливаются. Одна княгиня против них осталась.
Вскочила Эринка на ноги да прочь бросилась. Кому ж помирать хочется? Вот и бежит пресветлая, у смерти еще немного выторговать желает. Да куда ж от коней быстроногих скроешься? Вот и гоняют ее, будто зайца ушастого, забавляются. То конем наехать грозят, а то отступают, дорогу дают. А как отбежит, так снова поперек встанут.
- А хороша баба, - один смеется. – Чего добру за даром пропадать? Утешить бы надо перед смертушкой.
- Да пусть еще побегает, - второй отвечает. – Когда еще сама княгиня пресветлая с нами поиграть захочет?
Нет больше сил у Эринки, как подкошенная рухнула, дышит тяжко. Лицом в траву зарылась, пот и слезы земле отдает. Ты прими мое горюшко, земля родная, да любимому передай, как прощание. Пусть знает, что за счастье наше несбывшееся отдаю душу чистую, с его именем на устах помирать стану. А душегубов поганых ты прими под покров сырой. Пусть им слезы мои проклятьем черным обернуться. Пусть моя боль им достанется, да вздоха последнего напоминанием о злодействе станет.
Подхватили Эринку под руки, на ноги поставили, да в лицо заглянули.
- Теперь и к иной забаве перейти можно.
- Да люди ли вы? – не сдержался ли тут Эринкин охранник прежний. – И без того ей бедной досталось. Зачем мучения еще сильней делать? За что помирать будет? За любовь княжескую. За то, что в счастье поверила. А коли Арнард прознает, как жена его с жизнью прощалась, всех до единого выловит, да на крюк подвесит. Не простит он жены погибели. А за мучения ее в сто крат больше мучений отмерит.
- Верно чужак говорит, - нашелся и у стража бывшего товарищ. – Дело сделаем, да домой воротимся. Хватит уже дурью друг перед другом хвастаться.
Остальные спорить не стали. Потащили княгиню к реке глубокой. Веревкой камень найденный к шее привязали, столкнуть уже в воду хотели, да опять страж вмешался. Подошел к Эринке, руку пожал незаметно:
- Прости, душа светлая, спасти не могу, а в последний раз добро сделаю. Понять ничего не успеешь. Прощай, Эринушка.
Да и ударил ее. Угасло сознание княгинюшки, будто свечу охранник бывший задул. И как в воду скинули, уже пресветлая не увидела. Потянул ко дну камень тяжелый тело послушное, сомкнула река над головой дочери охотника воды быстрые, в объятья холодные приняла на веки вечные. А как заря над землей занялась, так последние круги на воде истаяли, снова рябью река подернулась, сокрыв от людей злодейство страшное…
- Эй! Куда напираешь?! Плетьми-то попотчую!
- Я сам тебя попотчую, мало не покажется!
- А ну, разойдись, чего глотки дерете?
Орут мужики, в воротах застрявши, никому проезду нет. Перевернусь телега аккурат на въезде, всем дорогу перекрыла, вот людишки и ругаются, всем в город надо. Стражи на чем свет бранятся, хозяина нерадивого пинками охаживают, да только что бедолаге одному-то сделать? А помощники меж собой грызутся, кто виновней дознаться пытаются. А тут еще и парень какой-то промеж телег столпившихся пробирается, взглядом злым народ, как огнем прожигает.
- Ты куда это тащишься?
- Держи охальника, ишь, чего удумал, наперед других в город попасть хочет!
Бросил коня парень, по телегам полез, вот мужики и заходятся, им-то добро бросать не с руки. За плащ ухватили охальника, а он с плеч-то слетел, а на рубахе кольчужной лев глазами сияет, пасть в рыке грозном раскрыл. Так и охнул мужик, плащ стащивший:
- Князев дружинник!
- Ну что, что дружинник, чем особенный?
Хотели с телеги стащить, на которой парня остановили, а он меч-то и вытянул. Сверкнул глазами на мече лев заколдованный, народец-то и отпрянул, чего с дураком связываться? А парень, слова не сказав, снова к воротам двинулся. Уж на землю соскочил, мимо последних телег протиснулся да тут стражник к нему обернулся:
- Куда прешь? Не видишь, ход закрыт? Пока дурень товар свой не соберет, никто в ворота не двинется.
Сверкнул тут парень глазами, ответить собрался, да бежит уж страж второй, на первого глядит с яростью. А сам до земли и склонился:
- Здравствуй, князь пресветлый.
Тут уж и народ ахнул, сам князь наследный мимо прошел, а людишки ему почтения не оказали, да так, кто мог, лбами в землю и бухнулись.
- До чего ж хороша ты, лапушка. Уж день который о тебе одной думаю, встречи жду. Вели, как пес за тобой ходить стану, всё, что ни попросишь, сделаю. Почто тебе сын мой сдался? Молод еще, горяч и неопытен, а мне тепло твое для души надобно. Отогрей меня, нежная, и сама отогрейся. А уж я любить тебя стану, как никто другой не полюбит. Арнард что, велю жениться вскорости, он и женится, о тебе позабудет, а мне ты одна нужна, другой уж не будет.
- Уж больно скор ты, князь, на любезности, - отвечает Эринка, а сама слово лишнего молвить опасается. Как бы тайны не выдать, да от князя быстрей уйти. – Всего несколько дней прошел со знакомства, а ты уж мне весь мир обещаешь. Не говори ты мне слов таких бесстыдных, пресветлый. Хоть и мужичка я, а гордость свою имею. У тебя дворец да богатства, а у меня честь моя, ее сберечь и собираюсь. Отпусти, господин, не гневи богов мыслями срамными. У тебя жена есть, почто тебе полюбовница?
- Не жена она мне, - Олард молвил, а сам еще крепче обнял, отпускать не хочет. – Хоть и соединили нас словом божьим, а всё одно сожительница. А для жара моего и одного взгляда хватило. Лишился покоя из-за девки простой, иной уж не вижу.
- Три дня назад с Милоликой любезничал, теперь со мной потешиться решил? – гневом очи синие наполнились, да молнией сверкнули. – Почто словами лживыми опутать хочешь? Не хочу я счастья такого, отпусти меня, да другую себе выбери. Отпусти, говорю, не гневи Заступницу.
А Олард и не слышит будто. С сундука снял, а на пол не ставит, так и держит, к себе прижимает, в глаза заглядывает. Сжимает в руке бутыль Эринка, на голову княжескую поглядывает, да ударить никак не решится. Покушение это, еще хуже сделает, вот и страдает от лихого желания, а исполнить его не может. Был бы Тилис, так и ударила бы, не пожалела, а как с князем поступить? Как пресветлого бутылью облагодетельствовать?
- Отпусти, говорю!
Вроде послушался Олард, на пол Эринку поставил, бутыль из рук забрал, на сундук поставил, да всё рукой одной, второй за невестку держится, выпустить добычу из когтей не хочет. А как от наливки-то освободился, так за лицо Эринку и обнял. Моргнуть она не успела, а пресветлый уж к губам прижался. Эринка бутыль-то и нащупала, рукой горлышко сжала, замахнуться хотела, да голос тут прозвучал с яростью:
- Ах, ты ведьма проклятая! Мало тебе сына, так ты и отца к рукам прибрать решила? Вот вернется Арнард, скажу я ему, чем жена его тешилась, как с отцом его миловалась. И почто тебя сокол наш выбрал? Почто за себя взял, блудню поганую?
Отпрянул тут князь, взглядом стылым в Эринку впился. А после к няньке-то и обернулся:
- Жена, говоришь?
- Жена, пресветлый князь, - кивает ревнивица.
Тут и сложилось всё у пресветлого. И отлучки сыновни вспомнил, когда не сыскать было Арнарда, и походы из города тайные, а потом и ночевки в доме нянькином. И зачем Арника за отцом до дома Милолики бегом бежала, тоже понял. Опять с братцем спелась, тайну его сохранить помогала. Да и мужичку защищала, за мысли о блуде отца ругала. Так ведь и не блуд выходит, к жене своей ходил князь наследный, законы древние забыв. Да и подарки дорогие не дарят простым полюбовницам, им и бусы стеклянные за радость будут. А тут каменья и злато на бабу деревенскую навешал.
- Вот как, стало быть, - глаза сузил пресветлый, вновь Эринку оглядел. – Жена, значит. Выходит, сын мой, кровь свою решил смешать с кровью грязной, род свой позору предать?
А сам всё больше ярится, и куда только любовь его делась? Уж и не мыслит о том, о чем грезилось, по-иному на невестку смотреть стал. Зло, с презрением. И краса ее уж душу не радует. Одно дело у сына полюбовницу забрать, то не ценность, иную найдет, а вот на жену, богами принятую покушаться, проклятым быть. Развернулся князь пресветлый да прочь пошел. А как до порога добрался, так и обернулся, подумал немного да охранника-то Эринкиного и позвал.
Стоит княгиня пресветлая, на няньку с укором смотрит, а та и охнула.
- Что ж ты наделала, ревнивица? Почто не спасла, а погубила? Ты ведь не то княжеским детям обещала, не в том клялась, тетенька. Разве ж стала бы я с князем по доброй воле целоваться? Насильно он то со мной сделал, а я уж и ударить его хотела, да ты всё поняла по-своему. И что же будет теперь?
А Милолика рот рукой прикрыла, от слез уже кривится.
- Не хотела я, дитятко, само ведь вырвалось. Как увидала, что целует тебя, так обо всем от злости и позабыла. Ты прости меня, Эринушка, прости дуру глупую.
Не успела ответить княгинюшка, охранник к ней подошел. Лицо, как камень, застыло. За руку взял, слово не сказав, к дверям потащил. А как Эринка дернулась, так взглядом тяжелым и ответил:
- Жить хочешь? – спросил.
- Хочу, - отвечает пресветлая.
- Вот и слушайся. Что могу, для тебя еще сделаю, а дальше не прислужник я больше Арнарда.
Замолчала испуганно, головой кивнула да послушно за дверь и вышла. Свистнул охранник негромко, к ним двое соглядатаев и подошли. Передал им страж верный княгиню пресветлую да сказал напоследок:
- Увозите, куда велено, иначе поздно станет. Велел мне князь Олард душу невинную загубить, убить по тихому да ко дворцу тело мертвое доставить. Спасайте жену князя Арнарда, а я к князю пойду, скажу, что нашлись у Эрин помощники, отбили да с собой увезли. Только не медлите, он ведь и иного душегуба прислать надумает, коли мне не доверится.
- Вот уж лихо, - соглядатай один молвил.
А второй Эринку за руку взял и за собой увести собрался. Да только она вдруг опомнилась, ладонь вырвала и назад в дом кинулась. В светелку свою забежала да оберег забытый в руки схватила. Хотела на шею надеть да снова страж явился, силком из дома вытащил. Нянька следом бросилась, да соглядатай не выпустил. Подхватили княгиню пресветлую да к коням готовым и увели.
Целый день о том охранник хотел ей поведать, от беды до часу увести, а вот и не успели с нянькиным похмельем. И от князевых приставаний не сохранили, и от лютой беды не уберегли. А как на коня посадили Эринку, так охранник ее и сказал:
- Не поминай меня словом лихим, госпожа пресветлая. Служил я верно, да теперь хозяин поменялся. Беги подальше, а муж сам тебя сыщет. Мне же на глаза не попадайся боле, повеления княжьего ослушаться не сумею.
- Боги с тобой, - кивнула Эринка, да поводья и тронула.
Едет княгиня на коне, как ночь, черном, а сама себя ругает, почто мужнин подарок не надевала? Всё на него любовалась, к губам прижимала, гладила. Глядишь, и отвел бы беду. Теперь уж поздно, свершилось то, чего опасались, вот и бежит из города Эльгидов, от мужа любимого удаляясь.
- Защити, Заступница!
Скачут рядом ее охранники, слова не скажут, назад поглядывают. А Эринке-то еще страшнее сделалось. Куда везут ее, ничего не знает, вот и спросить решилась.
- Куда скачем мы, люди добрые?
- К перваку, в дом его, - отвечает один охранник. – Там тебя схороним, так велено.
- Зря это, - говорит второй, задумавшись. – Там искать точно станут. Едем другой дорогой, там за реку переберемся и в деревеньке моей схоронимся. А как минует угроза, так до первака и поедем.
Подумал второй да кивнул:
- Дело. Первак князю Аранрду душою предан, стало быть, мог о княгине позаботиться. Показывай дорогу.
Вот и свернули на дорогу другую. Едут, а опять недовольные.
- Земля рыхлая, следы видать.
- Так ежели они про дом мой не знают, то и сворачивать им не за чем. А я птица невеликая, никому не нужная, потому неведомая.
- И то верно. Да только копыта лошадиные, словно указайка сыскная, путь указывают.
- Скоро через мост переберемся, там камень пойдет, следы и исчезнут.
А до моста доехали, так браниться и стали. Нет переправы, одни столбы остались.
- Давно ли в деревню свою ездил? – первый охранник спрашивает.
- Зимой был, - вздохнул второй. – Был мост в целости. Кому разбирать надобно было?
- Тьфу ты лиходей неумный, - совсем уж первый злой стал. – Глубока ль река?
- Глубока, - второй кивает. – Дальше еще мост будет. Чего на месте стоять да браниться?
- Теперь уж и выхода не осталось.
- Быть может, назад воротиться, да куда велено ехать? – спросила Эринка.
А куда ж еще деться? Справа река, слева лес темный, как пройти по нему неведомо. Да и по дороге одинокой ехать тяжко стало. Ночь землю опутала, не видать ничего. Вот и едут неспешно. Один охранник на другого ругается, да себя самого словом недобрым поминает. Кого ждать из тьмы непроглядной? То ли зверя лестного, то ли людишек лихих. Сберечь княгиню велено, а они ей новую опасность придумали.
Как могут, спешат беглецы бедовые, да только, видать, сам Дух Черный решил над шутку злую сыграть. До моста второго еще не доехали, а тут уж свет факелов позади показался. Скачут за ними всадники, коней понукают.
- Впереди они где-то! – крикнул кто-то. – Вон, и следы свежие.
- Верно сказал оборванец, сюда трое свернули, не обманул хрыч старый.
Тут беглецы коней своих и пришпорили, покуда темнотой скрыты. Охранник первый второго бранит пуще прежнего, шипит на него гадом холодным:
- Вот тебе и не подумают, вот тебе и не догонят. Куда теперь схоронимся, где переждем?
- До моста немного осталось, успеем, - второй отвечает.
До моста-то доскакали, как мимо еще не проехали? Уйти бы скорей, да кони подковами громко цокают, беглецов выдают. Вцепилась в поводья Эринка бедная, ни жива, ни мертва на коне сидит. От страха голова кружится, того гляди на землю свалится, душегубам на радость.
- Вон они! – снова сзади крикнули.
- Надо было в лесу схорониться, как их приметили. Глядишь, мимо бы проскакали.
- Теперь о том думать поздно.
А погоня всё ближе, уж сами по мосту грохочут, добычу почуяли. Не уйти от ворон лебедушке, так оравой и заклюют. Ох, ты ж судьбинушка злая. То одна горесть, то другая, а все-то были и не горести, вот она беда настоящая. Ну, где же ты, Заступница? Почто одну оставила? Помоги же верной дочери, отведи лихо, еще одну милость сделай. Да молчит Заступница, будто и мольбы не слышит.
Вот уж и свет факелов близко, вот уж и окружать добычу стали, дорогу закрыли. Деваться и некуда. Совсем ослабла пресветлая, с коня на землю сползла, на душегубов своих смотрит. Неужто и вправду конец пришел неминуемый? Неужто не видать ей больше Арнарда? Не назовет он жены своей голубкой нежной, не прижмет к груди горячей. Ласковым взором не утешит, уста поцелуем не потревожит сладостным. Неужто и вправду помирать придется, жизни-то не увидевши?
Охранники следом на землю спрыгнули, мечи-то выхватили, да княгиню собой закрыли. Да только двое их, а душегубов десяток наберется. А посередь них и охранник прежний. Глядит взглядом хмурым, да в драку вступать не спешит. Да толку-то? И без него воинов хватает. Вот и скрестились мечи под вскрик княгинюшки. Коротко схватка длилась, да Эринку не спасла. Лежат на земле защитники, кровью обливаются. Одна княгиня против них осталась.
Вскочила Эринка на ноги да прочь бросилась. Кому ж помирать хочется? Вот и бежит пресветлая, у смерти еще немного выторговать желает. Да куда ж от коней быстроногих скроешься? Вот и гоняют ее, будто зайца ушастого, забавляются. То конем наехать грозят, а то отступают, дорогу дают. А как отбежит, так снова поперек встанут.
- А хороша баба, - один смеется. – Чего добру за даром пропадать? Утешить бы надо перед смертушкой.
- Да пусть еще побегает, - второй отвечает. – Когда еще сама княгиня пресветлая с нами поиграть захочет?
Нет больше сил у Эринки, как подкошенная рухнула, дышит тяжко. Лицом в траву зарылась, пот и слезы земле отдает. Ты прими мое горюшко, земля родная, да любимому передай, как прощание. Пусть знает, что за счастье наше несбывшееся отдаю душу чистую, с его именем на устах помирать стану. А душегубов поганых ты прими под покров сырой. Пусть им слезы мои проклятьем черным обернуться. Пусть моя боль им достанется, да вздоха последнего напоминанием о злодействе станет.
Подхватили Эринку под руки, на ноги поставили, да в лицо заглянули.
- Теперь и к иной забаве перейти можно.
- Да люди ли вы? – не сдержался ли тут Эринкин охранник прежний. – И без того ей бедной досталось. Зачем мучения еще сильней делать? За что помирать будет? За любовь княжескую. За то, что в счастье поверила. А коли Арнард прознает, как жена его с жизнью прощалась, всех до единого выловит, да на крюк подвесит. Не простит он жены погибели. А за мучения ее в сто крат больше мучений отмерит.
- Верно чужак говорит, - нашелся и у стража бывшего товарищ. – Дело сделаем, да домой воротимся. Хватит уже дурью друг перед другом хвастаться.
Остальные спорить не стали. Потащили княгиню к реке глубокой. Веревкой камень найденный к шее привязали, столкнуть уже в воду хотели, да опять страж вмешался. Подошел к Эринке, руку пожал незаметно:
- Прости, душа светлая, спасти не могу, а в последний раз добро сделаю. Понять ничего не успеешь. Прощай, Эринушка.
Да и ударил ее. Угасло сознание княгинюшки, будто свечу охранник бывший задул. И как в воду скинули, уже пресветлая не увидела. Потянул ко дну камень тяжелый тело послушное, сомкнула река над головой дочери охотника воды быстрые, в объятья холодные приняла на веки вечные. А как заря над землей занялась, так последние круги на воде истаяли, снова рябью река подернулась, сокрыв от людей злодейство страшное…
Глава 16
- Эй! Куда напираешь?! Плетьми-то попотчую!
- Я сам тебя попотчую, мало не покажется!
- А ну, разойдись, чего глотки дерете?
Орут мужики, в воротах застрявши, никому проезду нет. Перевернусь телега аккурат на въезде, всем дорогу перекрыла, вот людишки и ругаются, всем в город надо. Стражи на чем свет бранятся, хозяина нерадивого пинками охаживают, да только что бедолаге одному-то сделать? А помощники меж собой грызутся, кто виновней дознаться пытаются. А тут еще и парень какой-то промеж телег столпившихся пробирается, взглядом злым народ, как огнем прожигает.
- Ты куда это тащишься?
- Держи охальника, ишь, чего удумал, наперед других в город попасть хочет!
Бросил коня парень, по телегам полез, вот мужики и заходятся, им-то добро бросать не с руки. За плащ ухватили охальника, а он с плеч-то слетел, а на рубахе кольчужной лев глазами сияет, пасть в рыке грозном раскрыл. Так и охнул мужик, плащ стащивший:
- Князев дружинник!
- Ну что, что дружинник, чем особенный?
Хотели с телеги стащить, на которой парня остановили, а он меч-то и вытянул. Сверкнул глазами на мече лев заколдованный, народец-то и отпрянул, чего с дураком связываться? А парень, слова не сказав, снова к воротам двинулся. Уж на землю соскочил, мимо последних телег протиснулся да тут стражник к нему обернулся:
- Куда прешь? Не видишь, ход закрыт? Пока дурень товар свой не соберет, никто в ворота не двинется.
Сверкнул тут парень глазами, ответить собрался, да бежит уж страж второй, на первого глядит с яростью. А сам до земли и склонился:
- Здравствуй, князь пресветлый.
Тут уж и народ ахнул, сам князь наследный мимо прошел, а людишки ему почтения не оказали, да так, кто мог, лбами в землю и бухнулись.
