А я и обомлела. Не желаю я Тилю погибели, уж лучше б сам отступился, да другую полюбил, кто откроет ему душу свою. Хоть опять к духу озерному беги, для жениха своего невесту выглядывай, только и без того долг на мне, что еще отдать придется – не ведаю. Уж лучше б жрица права оказалась, да не принял Бавлин клятвы нерушимой. Пусть все живут, пусть всем счастье будет.
- Испугалась, - в глаза заглянул и снова к себе прижал. – Не бойся, Эринушка, найду я выход. Дадут боги, всё обойдется. И кузнец жив-здоров останется, и невесту себе новую найдет. О тебе ему забыть придется, от этого не отступлюсь.
- Только мы-то как будем?
- Найду путь, обойдем законы, только срок дай. Дорога нас свела, стало быть, и идти по ней рука об руку.
- Ох…
И вновь закрутилось колесо, покатились денечки. Душа от счастья поет, а очи печаль таят, да только печаль та ложная, для родных да знакомых, чтобы радость скрыть. По воду иду – вздыхаю, скотину кормлю – кручинюсь, с мамкой говорю – глаза прячу, а как к себе поднимусь, так разом веселею. И по светелке своей лебедью белой пройдусь, руки, словно крылья, раскинув. В медное зеркало гляжу с улыбкою, от себя таить мне нечего. А чего таить, коли друг сердечный меня за околицей дожидается?
Только стали встречаться мы затемно, чтобы не раскрыть тайну свою прежде времени. Как затихнут родители, спать улягутся, так я к двери спешу, что в садик наш выход открывает. Руки к груди прижму, чтоб стук сердечка унять, обомлею вся от страха, но стоять уж не могу, ноги сами прочь несут. Из дома выберусь, в дыру в заборе ужом юркну и скольжу тенью, от прохожих припозднившихся таюсь. А как за околицу выбегу, тут уж и ловит князюшка мой в объятья нежные. Руками обовьет, к устам прижмется, и страхи все разлетаются.
После за руки возьмемся и бредем себе меж деревьев. То говорим, а то и молчим вовсе. Слов не надо, когда души беседу ведут. Ох, и счастливая я, сама себе завидую. И красив любимый мой, и ласков, и слова такие говорит, что сердце в груди заходится. Да и вовсе князь, какой девке такой жених еще достанется? Арн так и зовет меня – суженой.
- Суженая моя, - говорит, - богами подаренная.
А я и молчу, что не боги свели нас, а дух озерный. И свел-то не за просто так, а должок теперь на мне, только чем платить за счастье мое придется, я и не ведаю. Как подумаю, так и жутко становится, да только разве же теперь от любви своей откажешься? Нет со мной любимого, и сердце на части рвется, а как рядом стоит, так и лечу птицей в небо. А князюшка с улыбкой смотрит:
- Птичка-невеличка…
И радостно мне. В глаза его смотрю да свое отражение вижу. Ни о чем дурном думать не хочется, об одном мечтается, поскорей бы уж с милым рядом быть, да мужем его назвать. Только это в мечтах всё споро выходит, а на деле патокой тянется. Ищет Арнард пути-дорожки хитрые в законах наших, да только пока, куда не глянь, а всюду поперек дороги то буковки, то слова гадкие.
- Потерпи, Эринушка.
Я и терплю, что еще делать остается? Да и времени прошло немножечко, всего пять денечков, как повинились мы, да все обиды друг другу простили. Мне бы еще про духа рассказать, но боязно. Что милый мой скажет, коли узнает, что озеро колдовское нам счастье навеяло? Об этом молчу, и сама забыть стараюсь. Не идет дух за отдачей и ладно. И о словах его не думаю, что сказал, да я забыла, потому как вспомнится, что страшно было, так и дрожь по телу бежит, вот и гоню прочь мысли нехорошие. Всё у нас с Арном, как надо будет, в том я уверена. За него и благодарности дар в храм отнесу да поклонюсь Заступнице. А еще спасибо жрице скажу, что надоумила, подсказала, теперь и легче дышится.
Нет, не сказал мне Тиль о клятве, молчит, таится, а мне и не надобно. Обещался князь к жрецам днем прошедшим съездить, стало быть, этой ночкой расскажет, что выведал. Боязно мне немного, что клятва скрепленной окажется, только верю жрице Аридиной, да и сродники мои живы-здоровы, не спешит покарать Бавлин преступницу. А коли безмолвствует бог, значит, и опасаться нечего. Осталось назначенного часа дождаться, а там и малого сомнения не останется.
Выглянула в окошко – смеркается, недолго осталось. Матушка внизу песню напевает, а мне ей подпеть хочется, но молчу, кручинюсь исправно.
- Эринка, поди-ка сюда! – кричит мамка.
Спустилась послушно, стою, жду, что прикажет. Матушка на меня поглядела и рукой махнула:
- Иди, говорит, сговоренный твой у калитки топчется, сказать чего-то желает.
Вздохнула я, глаза закатила да так и охнула, когда мамкины пальцы за ухо схватили.
- Я тебе, - сказала родительница строго. – Нечего мне тут лик кривить. Смирись уже, жених это твой, и мужем в оговоренный день станет. Хватит дурака валять.
- Так я и не валяю, матушка, - глаза пошире распахнула, чтоб взгляд честней казался, а мамка опять за ухо тянет:
- Не ври, - говорит, - матери. Вижу я, как не валяешь. Уже зло берет от того, как притворяешься. И Тиль хорош, не хуже других-то будет. Любит тебя, а ты по что терзаешь парня? Усох уже, один глаза остались. У-у-у, бесстыжая.
Кулаком потрясла да к дверям подтолкнула. Обернулась я, взглядом обиженным на матушку поглядела да ничего не сказала, за дверь вышла. А саму так и гложет, так огнем внутри и жжет. Сама ведь страдала, когда замуж шла, знаю я. А батя мой, вон, какой красавец, да ведь тоже не по нраву был, упырь лопоухий любился. Да и что же это? Тиля, парня чужого жалеет, а дочь родную и не жалко ни капельки. Страдает кузнецов сын… А я не страдаю? Он-то по любви своей свататься шел, а меня никто не спросил, чего девке хочется. А коли мне его любовь, как камень могильный? Так ведь на грудь и давит, так и душит проклятущая. Вцепился клещом, кровь мою пьет, а врагом я стала. Ох, дай мне сил, Арида-заступница.
Так за калитку и выскочила. В груди злость огнем полыхает, мысли в голове нехорошие, на языке слова обидные крутятся, так их сказать Тилису и хочется. Обожгла взглядом его и прочь пошла, не оглядываясь. Коли надо чего, так догонит, а не догонит, и не так я ему и надобна. Иду-иду, а шагов не слыхать. Обернулась, да носом в грудь кузнецову уткнулась, словно о камень ударилась.
- У-у-у, - завыла я, за нос схватилась. – Медведь неповоротливый, чего крадешься?
- Не крадусь я, ненаглядная, - отвечает. – Это ты ежом сопишь, ничего не слышишь.
- И коли и ежом, то чего рядом не встанешь? Зачем за спиной таишься?
- Не таился, догнал только.
- А догонял зачем? Какая тебе во мне надобность?
Ох, и злая я. И мать отругала, ухо огнем горит, теперь еще и нос ушибла, а он стоит себе, улыбается. Так и взъярилась я на улыбку эту глядя.
- И чего, - говорю, - ты скалишься? Чего по пятам ходишь? Вот навязался, докучливый! Отстань от меня, другую себе найди, а мне тебя ненадобно.
Улыбка и стекла с лица Тиля, словно воск со свечи. Глаза сузил, ну чиста змей подколодный, взглядом тяжелым к земле придавил.
- Ненадобен, стало быть? – спрашивает, а сам ярится всё сильней. – Другую, говоришь? А не ты ли говорила, что готова со мной подружиться? Не ты ли милостивой быть ко мне обещала? Разве трогал я тебя, надоедал? Только и пришел поглядеть да словом перемолвится. За что ты меня так, Эринушка, словами злыми, словно обухом по голове приласкала? Виноват ли я в том, что нет мне без тебя мочи? Отвечай!
За локоть схватил, да только я вывернулась, отскочила подальше и сама зашипела гадиной ядовитой:
- Ответа ждешь, Тилис, сын кузнецов? Так вот тебе мой ответ. Не нужна мне любовь твоя, и ты сам ненадобен. Удавил уже взглядом жалостливым, словами душу изъел. Ну не люб ты мне, что я могу с этим сделать? Нашел бы уж другую, чтобы глядела ласково, а ты всё лбом в закрытые ворота бьешься.
Побелел вдруг жених мой, зубами скрипнул, да в один шаг нагнал. За локоть опять схватил и на себя дернул. Только пискнуть и успела, а он уж ручищами сжал, поднял над землей, словно былинку какую, и прочь с дороги потащил. Вырываюсь – не вырваться. Словами его гадкими называю, а будто не слышит. К себе прижал, рот ладонью закрыл, только ногами и болтаю, бью его, а словно не по ногам, а по стволам древесным луплю. Еще и ноженьки свои отбила, а Тилю всё равно.
Затащил за дом соседний, огляделся, чтоб свидетелей не было, и к дому деда Хавра потащил. Дед глухой, как пень, да слепой почти, хоть убивать у него под носом будут, не увидит. И забор у него поломанный, и пес такой же старый, вот и пролез сговоренный мой в сад запущенный, тут меня на ноги и поставил. Поставить-то поставил, а из рук не выпустил, и рта не освободил. Мычу, топаю, а толку чуть.
- Опять поменялась ты, ненаглядная, - говорит жених мой, а голос такой, будто зимой студеной повеяло. – Стало быть, вернулся дружок твой. Бегаешь к нему, иного не вижу. Кто он? Где ждет тебя? Найду, так и знай, даже если не скажешь. Не жить ему спокойно, Эринушка, вот тебе на том клятва моя. Кровью умоется, но узнает, как чужих невест смущать. Не нужна мне другая, тебя одну вижу, других девок будто и нет. А коли не поймет меня поскудник, так и вовсе возьму грех на душу. Коли жизнь тебе его дорога, то забудь о нем, моя ты. На том стоял и стоять буду. И слова тебе твои злые прощу, да ты и сама их более не скажешь. Хочешь, чтоб дружок твой живой остался, да не калекой ковылял, станешь со мной ласковой. Хочешь, ненавидь, да только время пройдет и свыкнешься. Поняла ли меня, ненаглядная? Кивни, я пойму.
Не кивнула, только глаза широко распахнула и гляжу перед собой испуганно. А ежели и вправду князя поломает? Силен и ловок Арнард, да Тилис посильней будет. Коли признает князя, так отступится, а коли ярость глаза закроет?
- Не шучу я, Эринушка, довела ты меня. Пусть подлым буду, а твоей ласки хоть так, а добьюсь. – Развернул к себе лицом, в глаза заглянул да лицо ручищами обхватил, склонился ко мне: - Поцелуй меня, ненаглядная. В губы целуй, так пойму, что ты меня услышала. – Я головой мотнула, а Тиль не отпускает. – Следить теперь за тобой буду. Прознаю, с кем ты милуешься. Уберу я соперника с дорожки своей. Не будет он больше на чужое зариться. Не доводи ты меня до греха, я ведь за ради тебя на всё пойду.
- А убьешь, так ведь тебе же хуже, - сказала, а у самой и ноги подкосились. Так и представила, как лежит Арн, весь кровь залитый.
- Но и ему ты не достанешься, - ответил кузнец. – Не губи ни его, ни себя, ни меня.
- Не будет тебе ласки моей, пусть хоть дома запрут, - сердито сказала да гордо нос задрала.
А Тиль и не спрашивает, сам целовать начал. И нет в устах его сладости, не вспорхнула душа птицей, как от ласки князюшки моего, одно омерзение. Головой мотнула, да не тут то было. Целует меня жених, а сам уж дышит тяжело, одной рукой по спине гладит, второй затылок не выпускает, держит, чтоб не вырвалась. У меня уже и слезы на глазах, а он не останавливается, к себе всё крепче прижимает. Где же защита твоя, Арида? Помоги, освободи…
- Ах, вы охальники! Ишь, чего удумали! Я вам!
Вот уж кого не ждала, и вдруг сам дед Хавр, хоть и слепой, а углядел. Услыхала, видать, молитву мою Заступница. Машет дед клюкой. Сам еле на ногах держится, а на нас с Тилем идет.
- Кто это? Никак не разберу.
- Тиль – кузнецов сын, да Эринка – дочь Верета-охотника, - сказал жених мой, а я и обомлела.
Вот окаянный, чего удумал! Теперь ведь дед всей деревне расскажет, чего видел, а что не видел, то сам придумает. Вскинула я на Тилиса взгляд гневный, а он усмехается криво:
- Никуда ты от меня, ненаглядная не денешься.
- Ты же опозорил меня, - ответила, едва слышно. – Опозорил!
- Мне и такая сойдет, сам позорил, сам и женюсь. А чтоб разговоров не было, придется со свадьбой поторопиться, - глядит он на меня, только взгляд нехороший, будто издевается. – Я по-доброму хотел, о тебе заботился. Теперь же закончилось мое терпение. Не хочешь по-хорошему, возьму и как-нибудь. А про дружка своего помни. Выслежу и переломаю его. Нет его больше для тебя, один я остался.
- Не сознаюсь я…
- И не надо, дед Хавр за тебя расскажет.
Сжал мою руку и за собой потащил. Быстро идет, широко шагает, а я бегу позади, спотыкаюсь. Дед вслед плюется, ругается. Это ж позор какой! Целовались-обнимались при свидетелях! Девка незамужняя вела себя распутницею, ох, ужас-то! Так распереживалась, что не углядела корня на дороге, так и полетела. Остановился Тиль, на руки поднял, взглянул хмуро и понес, еще более слухи множа. И без того соседи видали, как мы спорили, а потом и как Тилис с дороги прочь меня утащил. Теперь еще и дед добавит, чем в его саду занимались, да домой меня жених на руках принесет. Опутал паук паутиной поганой, и не выберешься.
- Отпусти, - взмолилась я. – Дай хоть самой до дома дойти.
- Тебя ноги не держат, - ответил Тилис.
- Не бежал бы, так и я бы не упала. Отпусти!
Все-таки на ноги поставил, но руку всё одно держит, свободы не дает. Так и шли до дома моего, друг на друга не глядя. Злые оба, как псы, только не грызлись, а как к дому подошли, тут уж и батюшка стоит, на Тиля сердито смотрит. Уже услыхал, видать, про наш спор.
- Ты что же это творишь? – сурово спросил жениха батька мой. – Кто позволил тебе хватать дочь мою да таскать, как мешок с мукой?
Выпустил мою руку кузнец и в пыль на колени повалился перед отцом.
- Прости меня, Верет, - говорит, голоса не понижает, любопытные соседи слушают. А я уже поняла, что змей задумал.
- Не смей! – выкрикнула, да только кто меня, горемычную, слушать будет?
- Виноват я, - кается Тилис. – И бранились, и на руки брал. Только помирились мы, думали, не видит никто. Застал нас дед Хавр, за поцелуем жарким застал.
Вскрикнула я, отпрянула, лицо руками закрыла, от жгучего взгляда батьки спряталась. Да разве же это поможет?
- Целовались, стало быть, - сказал отец мой, да только так сказал, что у меня уши огнем запылали от стыда. А батя продолжает: - Еще и прилюдно.
- Не целовались мы, батюшка! – вскрикнула я.
- Хавр всё видел, - сказал кузнец, на меня не глядя.
- Так ведь он силой меня целовал, батюшка! Не хотела я! Схватил, змей, не вырвешься!
- И за то ответить готов, - Тилис лбом в пыль уткнулся. – Хочешь казни, Верет, только готов я позор твоей дочери искупить. Как скажешь, так и женюсь. Хоть завтра.
- Милость нам, значится, оказываешь? – недобро спросил батюшка. Да вдруг ногой размахнулся и под ребра кузнецова сына ударил. А затем и второй раз. Молчит Тилис, терпит. Нагнулся отец и зашипел тихо: - Что ж ты творишь, поскудник? Я и так тебе дочь отдавал, а ты решил ее не добротой и терпением взять, а через поругание чести девичьей?
- Что хочешь обо мне думай, Верет, только я своего не отдам. На что угодно пойду, а Эринку из рук не выпущу, - тоже тихо ответил мой сговоренный.
Я и обомлела, как поняла, что он сейчас скажет.
- Да кому отдавать-то, коли ты один на нее охотник нашелся?
- Один да не один, - ответил Тиль, распрямив спину. – Еще охотничек завелся, к нему твоя дочь и моя невеста на тайные встречи бегает.
- Лжешь! – воскликнул батька, о соседях позабыв.
- Боги свидетели, - сказал кузнец, а я и попятилась.
Отец на меня взгляд поднял, а глаза-то бешеные, ох. Заступница…
- Иди сюда, - велел мне, а у меня ноги-то и подкосились. Упала на дорогу и сижу, сил встать совсем нет.
- Испугалась, - в глаза заглянул и снова к себе прижал. – Не бойся, Эринушка, найду я выход. Дадут боги, всё обойдется. И кузнец жив-здоров останется, и невесту себе новую найдет. О тебе ему забыть придется, от этого не отступлюсь.
- Только мы-то как будем?
- Найду путь, обойдем законы, только срок дай. Дорога нас свела, стало быть, и идти по ней рука об руку.
- Ох…
Глава 8
И вновь закрутилось колесо, покатились денечки. Душа от счастья поет, а очи печаль таят, да только печаль та ложная, для родных да знакомых, чтобы радость скрыть. По воду иду – вздыхаю, скотину кормлю – кручинюсь, с мамкой говорю – глаза прячу, а как к себе поднимусь, так разом веселею. И по светелке своей лебедью белой пройдусь, руки, словно крылья, раскинув. В медное зеркало гляжу с улыбкою, от себя таить мне нечего. А чего таить, коли друг сердечный меня за околицей дожидается?
Только стали встречаться мы затемно, чтобы не раскрыть тайну свою прежде времени. Как затихнут родители, спать улягутся, так я к двери спешу, что в садик наш выход открывает. Руки к груди прижму, чтоб стук сердечка унять, обомлею вся от страха, но стоять уж не могу, ноги сами прочь несут. Из дома выберусь, в дыру в заборе ужом юркну и скольжу тенью, от прохожих припозднившихся таюсь. А как за околицу выбегу, тут уж и ловит князюшка мой в объятья нежные. Руками обовьет, к устам прижмется, и страхи все разлетаются.
После за руки возьмемся и бредем себе меж деревьев. То говорим, а то и молчим вовсе. Слов не надо, когда души беседу ведут. Ох, и счастливая я, сама себе завидую. И красив любимый мой, и ласков, и слова такие говорит, что сердце в груди заходится. Да и вовсе князь, какой девке такой жених еще достанется? Арн так и зовет меня – суженой.
- Суженая моя, - говорит, - богами подаренная.
А я и молчу, что не боги свели нас, а дух озерный. И свел-то не за просто так, а должок теперь на мне, только чем платить за счастье мое придется, я и не ведаю. Как подумаю, так и жутко становится, да только разве же теперь от любви своей откажешься? Нет со мной любимого, и сердце на части рвется, а как рядом стоит, так и лечу птицей в небо. А князюшка с улыбкой смотрит:
- Птичка-невеличка…
И радостно мне. В глаза его смотрю да свое отражение вижу. Ни о чем дурном думать не хочется, об одном мечтается, поскорей бы уж с милым рядом быть, да мужем его назвать. Только это в мечтах всё споро выходит, а на деле патокой тянется. Ищет Арнард пути-дорожки хитрые в законах наших, да только пока, куда не глянь, а всюду поперек дороги то буковки, то слова гадкие.
- Потерпи, Эринушка.
Я и терплю, что еще делать остается? Да и времени прошло немножечко, всего пять денечков, как повинились мы, да все обиды друг другу простили. Мне бы еще про духа рассказать, но боязно. Что милый мой скажет, коли узнает, что озеро колдовское нам счастье навеяло? Об этом молчу, и сама забыть стараюсь. Не идет дух за отдачей и ладно. И о словах его не думаю, что сказал, да я забыла, потому как вспомнится, что страшно было, так и дрожь по телу бежит, вот и гоню прочь мысли нехорошие. Всё у нас с Арном, как надо будет, в том я уверена. За него и благодарности дар в храм отнесу да поклонюсь Заступнице. А еще спасибо жрице скажу, что надоумила, подсказала, теперь и легче дышится.
Нет, не сказал мне Тиль о клятве, молчит, таится, а мне и не надобно. Обещался князь к жрецам днем прошедшим съездить, стало быть, этой ночкой расскажет, что выведал. Боязно мне немного, что клятва скрепленной окажется, только верю жрице Аридиной, да и сродники мои живы-здоровы, не спешит покарать Бавлин преступницу. А коли безмолвствует бог, значит, и опасаться нечего. Осталось назначенного часа дождаться, а там и малого сомнения не останется.
Выглянула в окошко – смеркается, недолго осталось. Матушка внизу песню напевает, а мне ей подпеть хочется, но молчу, кручинюсь исправно.
- Эринка, поди-ка сюда! – кричит мамка.
Спустилась послушно, стою, жду, что прикажет. Матушка на меня поглядела и рукой махнула:
- Иди, говорит, сговоренный твой у калитки топчется, сказать чего-то желает.
Вздохнула я, глаза закатила да так и охнула, когда мамкины пальцы за ухо схватили.
- Я тебе, - сказала родительница строго. – Нечего мне тут лик кривить. Смирись уже, жених это твой, и мужем в оговоренный день станет. Хватит дурака валять.
- Так я и не валяю, матушка, - глаза пошире распахнула, чтоб взгляд честней казался, а мамка опять за ухо тянет:
- Не ври, - говорит, - матери. Вижу я, как не валяешь. Уже зло берет от того, как притворяешься. И Тиль хорош, не хуже других-то будет. Любит тебя, а ты по что терзаешь парня? Усох уже, один глаза остались. У-у-у, бесстыжая.
Кулаком потрясла да к дверям подтолкнула. Обернулась я, взглядом обиженным на матушку поглядела да ничего не сказала, за дверь вышла. А саму так и гложет, так огнем внутри и жжет. Сама ведь страдала, когда замуж шла, знаю я. А батя мой, вон, какой красавец, да ведь тоже не по нраву был, упырь лопоухий любился. Да и что же это? Тиля, парня чужого жалеет, а дочь родную и не жалко ни капельки. Страдает кузнецов сын… А я не страдаю? Он-то по любви своей свататься шел, а меня никто не спросил, чего девке хочется. А коли мне его любовь, как камень могильный? Так ведь на грудь и давит, так и душит проклятущая. Вцепился клещом, кровь мою пьет, а врагом я стала. Ох, дай мне сил, Арида-заступница.
Так за калитку и выскочила. В груди злость огнем полыхает, мысли в голове нехорошие, на языке слова обидные крутятся, так их сказать Тилису и хочется. Обожгла взглядом его и прочь пошла, не оглядываясь. Коли надо чего, так догонит, а не догонит, и не так я ему и надобна. Иду-иду, а шагов не слыхать. Обернулась, да носом в грудь кузнецову уткнулась, словно о камень ударилась.
- У-у-у, - завыла я, за нос схватилась. – Медведь неповоротливый, чего крадешься?
- Не крадусь я, ненаглядная, - отвечает. – Это ты ежом сопишь, ничего не слышишь.
- И коли и ежом, то чего рядом не встанешь? Зачем за спиной таишься?
- Не таился, догнал только.
- А догонял зачем? Какая тебе во мне надобность?
Ох, и злая я. И мать отругала, ухо огнем горит, теперь еще и нос ушибла, а он стоит себе, улыбается. Так и взъярилась я на улыбку эту глядя.
- И чего, - говорю, - ты скалишься? Чего по пятам ходишь? Вот навязался, докучливый! Отстань от меня, другую себе найди, а мне тебя ненадобно.
Улыбка и стекла с лица Тиля, словно воск со свечи. Глаза сузил, ну чиста змей подколодный, взглядом тяжелым к земле придавил.
- Ненадобен, стало быть? – спрашивает, а сам ярится всё сильней. – Другую, говоришь? А не ты ли говорила, что готова со мной подружиться? Не ты ли милостивой быть ко мне обещала? Разве трогал я тебя, надоедал? Только и пришел поглядеть да словом перемолвится. За что ты меня так, Эринушка, словами злыми, словно обухом по голове приласкала? Виноват ли я в том, что нет мне без тебя мочи? Отвечай!
За локоть схватил, да только я вывернулась, отскочила подальше и сама зашипела гадиной ядовитой:
- Ответа ждешь, Тилис, сын кузнецов? Так вот тебе мой ответ. Не нужна мне любовь твоя, и ты сам ненадобен. Удавил уже взглядом жалостливым, словами душу изъел. Ну не люб ты мне, что я могу с этим сделать? Нашел бы уж другую, чтобы глядела ласково, а ты всё лбом в закрытые ворота бьешься.
Побелел вдруг жених мой, зубами скрипнул, да в один шаг нагнал. За локоть опять схватил и на себя дернул. Только пискнуть и успела, а он уж ручищами сжал, поднял над землей, словно былинку какую, и прочь с дороги потащил. Вырываюсь – не вырваться. Словами его гадкими называю, а будто не слышит. К себе прижал, рот ладонью закрыл, только ногами и болтаю, бью его, а словно не по ногам, а по стволам древесным луплю. Еще и ноженьки свои отбила, а Тилю всё равно.
Затащил за дом соседний, огляделся, чтоб свидетелей не было, и к дому деда Хавра потащил. Дед глухой, как пень, да слепой почти, хоть убивать у него под носом будут, не увидит. И забор у него поломанный, и пес такой же старый, вот и пролез сговоренный мой в сад запущенный, тут меня на ноги и поставил. Поставить-то поставил, а из рук не выпустил, и рта не освободил. Мычу, топаю, а толку чуть.
- Опять поменялась ты, ненаглядная, - говорит жених мой, а голос такой, будто зимой студеной повеяло. – Стало быть, вернулся дружок твой. Бегаешь к нему, иного не вижу. Кто он? Где ждет тебя? Найду, так и знай, даже если не скажешь. Не жить ему спокойно, Эринушка, вот тебе на том клятва моя. Кровью умоется, но узнает, как чужих невест смущать. Не нужна мне другая, тебя одну вижу, других девок будто и нет. А коли не поймет меня поскудник, так и вовсе возьму грех на душу. Коли жизнь тебе его дорога, то забудь о нем, моя ты. На том стоял и стоять буду. И слова тебе твои злые прощу, да ты и сама их более не скажешь. Хочешь, чтоб дружок твой живой остался, да не калекой ковылял, станешь со мной ласковой. Хочешь, ненавидь, да только время пройдет и свыкнешься. Поняла ли меня, ненаглядная? Кивни, я пойму.
Не кивнула, только глаза широко распахнула и гляжу перед собой испуганно. А ежели и вправду князя поломает? Силен и ловок Арнард, да Тилис посильней будет. Коли признает князя, так отступится, а коли ярость глаза закроет?
- Не шучу я, Эринушка, довела ты меня. Пусть подлым буду, а твоей ласки хоть так, а добьюсь. – Развернул к себе лицом, в глаза заглянул да лицо ручищами обхватил, склонился ко мне: - Поцелуй меня, ненаглядная. В губы целуй, так пойму, что ты меня услышала. – Я головой мотнула, а Тиль не отпускает. – Следить теперь за тобой буду. Прознаю, с кем ты милуешься. Уберу я соперника с дорожки своей. Не будет он больше на чужое зариться. Не доводи ты меня до греха, я ведь за ради тебя на всё пойду.
- А убьешь, так ведь тебе же хуже, - сказала, а у самой и ноги подкосились. Так и представила, как лежит Арн, весь кровь залитый.
- Но и ему ты не достанешься, - ответил кузнец. – Не губи ни его, ни себя, ни меня.
- Не будет тебе ласки моей, пусть хоть дома запрут, - сердито сказала да гордо нос задрала.
А Тиль и не спрашивает, сам целовать начал. И нет в устах его сладости, не вспорхнула душа птицей, как от ласки князюшки моего, одно омерзение. Головой мотнула, да не тут то было. Целует меня жених, а сам уж дышит тяжело, одной рукой по спине гладит, второй затылок не выпускает, держит, чтоб не вырвалась. У меня уже и слезы на глазах, а он не останавливается, к себе всё крепче прижимает. Где же защита твоя, Арида? Помоги, освободи…
- Ах, вы охальники! Ишь, чего удумали! Я вам!
Вот уж кого не ждала, и вдруг сам дед Хавр, хоть и слепой, а углядел. Услыхала, видать, молитву мою Заступница. Машет дед клюкой. Сам еле на ногах держится, а на нас с Тилем идет.
- Кто это? Никак не разберу.
- Тиль – кузнецов сын, да Эринка – дочь Верета-охотника, - сказал жених мой, а я и обомлела.
Вот окаянный, чего удумал! Теперь ведь дед всей деревне расскажет, чего видел, а что не видел, то сам придумает. Вскинула я на Тилиса взгляд гневный, а он усмехается криво:
- Никуда ты от меня, ненаглядная не денешься.
- Ты же опозорил меня, - ответила, едва слышно. – Опозорил!
- Мне и такая сойдет, сам позорил, сам и женюсь. А чтоб разговоров не было, придется со свадьбой поторопиться, - глядит он на меня, только взгляд нехороший, будто издевается. – Я по-доброму хотел, о тебе заботился. Теперь же закончилось мое терпение. Не хочешь по-хорошему, возьму и как-нибудь. А про дружка своего помни. Выслежу и переломаю его. Нет его больше для тебя, один я остался.
- Не сознаюсь я…
- И не надо, дед Хавр за тебя расскажет.
Сжал мою руку и за собой потащил. Быстро идет, широко шагает, а я бегу позади, спотыкаюсь. Дед вслед плюется, ругается. Это ж позор какой! Целовались-обнимались при свидетелях! Девка незамужняя вела себя распутницею, ох, ужас-то! Так распереживалась, что не углядела корня на дороге, так и полетела. Остановился Тиль, на руки поднял, взглянул хмуро и понес, еще более слухи множа. И без того соседи видали, как мы спорили, а потом и как Тилис с дороги прочь меня утащил. Теперь еще и дед добавит, чем в его саду занимались, да домой меня жених на руках принесет. Опутал паук паутиной поганой, и не выберешься.
- Отпусти, - взмолилась я. – Дай хоть самой до дома дойти.
- Тебя ноги не держат, - ответил Тилис.
- Не бежал бы, так и я бы не упала. Отпусти!
Все-таки на ноги поставил, но руку всё одно держит, свободы не дает. Так и шли до дома моего, друг на друга не глядя. Злые оба, как псы, только не грызлись, а как к дому подошли, тут уж и батюшка стоит, на Тиля сердито смотрит. Уже услыхал, видать, про наш спор.
- Ты что же это творишь? – сурово спросил жениха батька мой. – Кто позволил тебе хватать дочь мою да таскать, как мешок с мукой?
Выпустил мою руку кузнец и в пыль на колени повалился перед отцом.
- Прости меня, Верет, - говорит, голоса не понижает, любопытные соседи слушают. А я уже поняла, что змей задумал.
- Не смей! – выкрикнула, да только кто меня, горемычную, слушать будет?
- Виноват я, - кается Тилис. – И бранились, и на руки брал. Только помирились мы, думали, не видит никто. Застал нас дед Хавр, за поцелуем жарким застал.
Вскрикнула я, отпрянула, лицо руками закрыла, от жгучего взгляда батьки спряталась. Да разве же это поможет?
- Целовались, стало быть, - сказал отец мой, да только так сказал, что у меня уши огнем запылали от стыда. А батя продолжает: - Еще и прилюдно.
- Не целовались мы, батюшка! – вскрикнула я.
- Хавр всё видел, - сказал кузнец, на меня не глядя.
- Так ведь он силой меня целовал, батюшка! Не хотела я! Схватил, змей, не вырвешься!
- И за то ответить готов, - Тилис лбом в пыль уткнулся. – Хочешь казни, Верет, только готов я позор твоей дочери искупить. Как скажешь, так и женюсь. Хоть завтра.
- Милость нам, значится, оказываешь? – недобро спросил батюшка. Да вдруг ногой размахнулся и под ребра кузнецова сына ударил. А затем и второй раз. Молчит Тилис, терпит. Нагнулся отец и зашипел тихо: - Что ж ты творишь, поскудник? Я и так тебе дочь отдавал, а ты решил ее не добротой и терпением взять, а через поругание чести девичьей?
- Что хочешь обо мне думай, Верет, только я своего не отдам. На что угодно пойду, а Эринку из рук не выпущу, - тоже тихо ответил мой сговоренный.
Я и обомлела, как поняла, что он сейчас скажет.
- Да кому отдавать-то, коли ты один на нее охотник нашелся?
- Один да не один, - ответил Тиль, распрямив спину. – Еще охотничек завелся, к нему твоя дочь и моя невеста на тайные встречи бегает.
- Лжешь! – воскликнул батька, о соседях позабыв.
- Боги свидетели, - сказал кузнец, а я и попятилась.
Отец на меня взгляд поднял, а глаза-то бешеные, ох. Заступница…
- Иди сюда, - велел мне, а у меня ноги-то и подкосились. Упала на дорогу и сижу, сил встать совсем нет.
