В голове снова посветлело, и она, взмахнув палочкой и подтвердив свою личность, прошла к одному из множества столиков. Едва она отодвинула стул, ее накрыли чары конфиденциальности — теперь никто не мог увидеть ни ее, ни книги, которые она потребует.
По запросу перед ней очутилось несколько внушительных справочников. Она не знала точно, где искать, но нужно было начать с чего-то.
Шерринфорд мог оказаться чем угодно: заклинанием, замком, городом, артефактом. Ситуация осложнялась тем, что большинство действительно подробных справочников по магическим объектам были выстроены в семантическом, а не в алфавитном порядке. И Шерринфорд мог с одинаковым успехом оказаться рядом с Хогсмитом, Диадемой Рейвенкло или Веритасерумом.
Но его не было ни в одном из разделов.
Страница за страницей, фолиант за фолиантом — ничего. Шерринфорда не существовало в справочниках и каталогах, и поисковое заклинание по всей библиотеке не дало никаких результатов.
Гермиона вышла из библиотеки спустя несколько часов с ощущением жгучего, болезненного, едкого разочарования. Разумеется, было глупо думать, что информацию, ради которой Малфой подлил ей приворотное зелье, будет легко найти, но настолько сокрушительной неудачи Гермиона не ожидала.
И это была не последняя неожиданность в этот день. Вернувшись домой, Гермиона обнаружила на подоконнике сложенный пополам лист бумаги.
Последнее время письма приносили одни неприятности. Захотелось спалить листок, но она, конечно, развернула его. В этот раз там не было обвинений в нерасторопности от Невилла и завуалированных угроз от Малфоя. На белоснежной бумаге знакомым изящным почерком с заметным наклоном влево было написано буквально две строчки: «Если вы располагаете временем и возможностью, приглашаю вас на ужин. Автомобиль будет у вас в десять минут одиннадцатого». И, разумеется, подпись: «МХ».
Любопытно, как он поступил бы, если бы у Гермионы не было времени на встречу? Если бы она не вернулась с работы домой? Вероятно, письмо было бы изъято тем же способом, как и доставлено.
Гермиона поднесла листок почти к самым глазам, не зная, что именно хочет разглядеть. Было трудно представить, какие мысли владели Майкрофтом, когда он писал эту записку. Какая-то часть Гермионы (возможно, Та) хотела верить, что он испытывал волнение, но разум подсказывал, что он оставался безупречно-спокоен и прикидывал варианты реакции на записку, выстраивал стратегию предстоящего разговора.
Гермиона убрала листок в стол и направилась в спальню, к шкафу с одеждой. Она разобрала его буквально вчера, но совершенно не помнила, что в нем висит. Открыла.
Предсказуемо, ряды мантий на каждый день, пара парадных и несколько маггловских костюмов. Она не знала, что именно имел в виду Майкрофт, написав: «Приглашаю вас на ужин». Куда именно? Отвезет ее автомобиль к дому на Роберт-стрит или к какому-нибудь фешенебельному ресторану? Будет ужин уютным или торжественным?
— Умойся, — посоветовало зеркало, и Гермиона шикнула на него. Артефакт пошел рябью и обругал.
Гермиона прогнала рябь и уставилась на отражение. Не то, чтобы события последних дней добавили ей привлекательности. И не то, чтобы она выглядела так, словно готова отправиться на ужин с самым неоднозначным мужчиной, который ей когда-либо встречался. Если бы не окклюментный щит, она сейчас не выбирала бы наряд, а, вероятно, каталась бы с воем по полу — ей все еще было больно, плохо и до безумия страшно, тело казалось чужим, мысли — вязкими. Но у менталиста всегда есть преимущество перед остальными: даже если он будет сходить с ума, это будет очень контролируемое безумие.
— Улыбнись, и все наладится, — посоветовало зеркало, и Гермиона засмеялась. Если бы этот совет и правда помог — было бы здорово.
Так и не решив, в каких декорациях Майкрофт предпочитает ужинать, Гермиона выбрала спокойное каждодневное платье, только благодаря черному цвету имевшее право на перевод в категорию вечерних. Капля волшебного макияжа и пара взмахов палочкой, чтобы уложить волосы — и вот она, Гермиона Грейнджер, во всей своей сомнительной красе.
Автомобиль остановился под ее окнами ровно в десять минут одиннадцатого — в пунктуальности Майкрофта сомневаться не приходилось. Набросив на плечи теплую мантию (которая в темноте легко могла бы сойти за пальто), Гермиона спустилась вниз. Водитель открыл перед ней заднюю дверь, Гермиона села на сидение и увидела, что не одна.
У другой дверцы сидела незнакомая женщина пятью или семью годами моложе Гермионы — у нее были темные волосы, спускавшиеся ниже плеч, достаточно широкое лицо с крупными, выразительными глазами, и волевой подбородок.
Она не обернулась на Гермиону, полностью поглощенная своим мобильным телефоном, только сказала:
— Добрый вечер, мисс Грейнджер.
Гермиона не сумела ответить то же самое. Разумеется, не ревностью объяснялось то раздражение, которое поднялось в её душе, и не из-за ревности на кончиках пальцев заискрилась сырая магия.
Она отвернулась к окну и закусила губу так сильно, что, наверное, вот-вот должна была выступить кровь.
Раздался телефонный звонок, женщина сняла трубку, и через динамик Гермиона сумела расслышать голос Майкрофта.
— Вышлите все расшифровки с мобильного Грейвза, — сказал он без приветствия и добавил еще что-то, чего Гермиона не сумела разобрать. Кажется, там была еще фамилия «Ватсон» и что-то о Корее.
Женщина ответила коротко:
— В течение получаса.
— Двадцать минут. После можете быть свободны, — и в трубке раздались гудки.
За окном мелькали дома, яркие вывески магазинов и темные пятна скверов. Гермиона пыталась удержать магию под контролем, хотя и не могла гарантировать, что расстроится, если телефон в руках у женщины взорвется.
В сущности, не было ничего удивительного в том, что у Майкрофта могли быть сотрудники-женщины (судя по диалогу, отношения между ними были сугубо деловыми), и Гермиону это не заботило и заботить было не должно. Но эта женщина её шокировала. Всё в ней — от туфель на каблуках до густых, тщательно уложенных волос — вызывало в Гермионе едва контролируемую злость.
А еще от нее пахло омерзительно-хорошими цитрусовыми духами, очень легкими, но запоминающимися. Можно было аппарировать прямо из машины, но это было бы слишком трусливо. Можно было бы позволить магии вырваться наружу — но ей было уже не девять, чтобы не уметь держать себя в руках. А еще можно было затолкать эту злость, на которую у нее не было никаких прав, поглубже, под щит, захоронить в одном из сундуков на дне океана, и забыть о ней.
Гермиона подозревала, что рано или поздно ей придется спуститься на дно, вытащить из этих сундуков спрятанные в них сокровища и изучить их. Там много чего. Страхи, обиды, воспоминания, сомнения — так много, что они могут уничтожить ее. Поэтому, наверное, она не спустится к ним никогда.
Океан мягко лизнул сознание прохладной волной, и Гермиона сумела успокоиться, хотя бы внешне.
Когда машина остановилась, женщина произнесла, по-прежнему глядя в экран:
— Второй этаж, вас проводят. Хорошего вечера, мисс Грейнджер.
Гермиона сказала ровно:
— Спасибо, — ей понравилось, как прозвучал ее голос. И добавила: — Извините, не знаю вашего имени.
— Антея.
— Она плохо кончила.
Женщина отвлеклась от телефона, посмотрела на Гермиону долгим внимательным взглядом и заметила:
— Да, её утопили в море, кажется. Но об этом не все знают, — и снова принялась что-то строчить.
— До свидания, Антея (1).
Если она сумеет таким же тоном поздороваться с Майкрофтом, то, пожалуй, заслужит какую-нибудь награду от самой себя.
Примечание:
(1) — Антея — героиня мифа о Беллерофонте. Была супругой царя Прета и влюбилась в его воспитанника Беллерофонта. Юноша отверг её, и тогда она оклеветала его перед мужем. Прет поверил Антее и решил убить воспитанника. Впрочем, для Беллерофонта всё кончилось хорошо, в отличие от Антеи, которую он сбросил со скал в море.
Есть еще два варианта происхождения прозвища Антеи. Первый — от «Анфеи», псевдонима, которым пользовались некоторые из греческих богинь, когда являлись смертным. И второй — по имени непобедимого великана Антея.
И я что-то в задумчивости — какой из этих вариантов мне нравится больше. Наверное, с псевдонимом, но он — самый неочевидный.
Глава двадцать третья
Майкрофт предпочел ресторан — как будто стоило сомневаться в этом. Гермиона вышла из машины, кончиками пальцев опершись на руку шофера, который предусмотрительно открыл перед ней дверцу, и прошла вперед.
«Визенгамот», о котором было тошно вспоминать, поражал вычурностью, а этот ресторан, название которого даже не было над деревянными дверями, сделанными под старину, выглядел, напротив, скромно. Но, в конце концов, Гермиона бывала во многих заведениях за свою жизнь, потому оценивала ресторан не по количеству позолоты в отделке. Это было, очевидно, одно из тех мест, куда человек вроде Майкрофта Холмса мог зайти и чувствовать себя комфортно.
Молчаливый метрдотель подошел к ней, едва она переступила через порог, чуть поклонился и жестом предложил следовать наверх.
Майкрофт ждал ее в достаточно просторном помещении, полностью изолированном от посторонних — что-то вроде частного кабинета. Стол уже был сервирован.
Он стоял у окна и негромко говорил по телефону — Гермиона не могла точно разобрать слов, но ей показалось, что он общается с Антеей. Увидев Гермиону, он приветственно кивнул, но не прервал разговора.
Она расслышала:
— В таком случае, мне придется участвовать лично, — пауза, какой-то ответ собеседника, и очень недовольное: — Это не подлежит обсуждению. Да, благодарю.
«Или не с Антеей», — подумала Гермиона и, на всякий случай, убрала Антею подальше, под щит.
Наконец, разговор завершился, и Майкрофт убрал телефон в карман, после чего окинул Гермиону внимательным взглядом и сообщил:
— Вам идет, — имея в виду не то платье, не то макияж, не то все вместе.
— Благодарю, — ответила Гермиона и принюхалась — ей показалось, что в комнате пахнет цитрусовыми духами, и она произнесла резче, чем ожидала от себя: — Необычные декорации для встречи.
Майкрофт пожал плечами:
— Не люблю быть должником.
Гермиона не знала, намек это на рассказ о Малфое или на то приглашение в ресторан ночью. Официант вошел, положил на стол меню, помог Гермионе сесть и бесшумно удалился. Майкрофт расположился напротив, и Гермионе снова почудился цитрусовый аромат. Захотелось сказать что-нибудь об этом, что-то едкое, и вместе с тем — отвернуться, видеть что угодно, кроме черного строгого костюма Майкрофта, его холеных изящных рук и его безмятежных ледяных глаз.
Антея не желала держаться под щитом, норовя выбраться в реальный мир, и Гермиона произнесла, желая уязвить даже не Майкрофта, а ее, почему-то болезненно похожую на Ту Гермиону, а оттого еще более неприятную.
— Вашим сотрудникам не позавидуешь, — а потом все-таки взглянуть Майкрофту в глаза. Ему не нужна была никакая спонтанная легиллименция — очевидно, он и так прочитал или угадал всё то, о чём она ещё даже не успела подумать.
— У моего ассистента много обязанностей.
— Включая сопровождение гостей?
— Разумеется, — сказал он, — а также включая доставку одежды в прачечную, покупку продуктов и слежку за премьер-министром. Она выполняет разного рода поручения, собственно, в этом смысл ее работы.
Если бы не это пожатие плечами и не тон — нарочито-спокойный, равнодушный — Гермиона никогда не произнесла бы того, что сорвалось с ее губ:
— Секс тоже входит в её обязанности? — и забрать назад эти слова уже было нельзя.
Взгляд Майкрофта из прохладного стал действительно ледяным, зрачки сузились, подбородок закаменел.
— Если это потребуется — безусловно, — сказал он.
Официант принял заказ, который Майкрофт озвучил с неожиданным дружелюбием. Но у Гермионы в ушах гремел отзвук бестактного вопроса. Она не могла о нем забыть — и Холмс, конечно, тоже.
Отстраненно и почти с насмешкой Гермиона подумала, что стоит благодарить судьбу, которая увела её в сторону от политики. С таким самоконтролем ей нечего там делать.
Принесли закуски, по бокалам разлили воду: Гермиону от одной мысли о вине все еще мутило, а Майкрофт, кажется, тоже предпочитал большую часть времени не пить спиртное. В комнате было тепло, но Гермиону потряхивало, а зубы едва слышно стучали. Мерлин, она была жалкой, воистину. Несдержанная, подверженная влиянию эмоций, неспособная справиться с собственными воспоминаниями, которые грудой проклятых сокровищ лежали на океанском дне.
А перед глазами стояла Антея — безупречная женщина с тонкими цитрусовыми духами.
Майкрофт Холмс никогда и ничего не делал просто так — и нужно было обладать удивительной наивностью, чтобы думать, будто это короткая встреча была случайной. Майкрофт нарочно отправил свою ассистентку за Гермионой. И она боялась думать о том, зачем он это сделал. Как же она жалка. Она боялась собственных мыслей, не говоря о мире вокруг.
Отлично сервированные блюда были совершенно безвкусными — Гермиона даже не понимала толком, что ест. Пальцы с трудом удерживали приборы, а в голове набатом гремел повторяющийся снова и снова вопрос.
Нужно было что-то сделать или что-то сказать: заговорить о погоде или поблагодарить за гостеприимство, похвалить ужин — что угодно, лишь бы перебить отзвук вырвавшегося вопроса. Она задала его, чтобы задеть Майкрофта, сделать ему больно. Кажется, сделала больно только себе.
— Простите, — сказала она, когда тишина, нарушаемая только тихим звоном приборов, стала действительно невыносимой, — за бестактность.
Майкрофт медленно отложил вилку и нож, вытер губы салфеткой, потом, не задавая уточняющих вопросов, долил в бокал еще воды, и только после этого заметил:
— Вы очень похожи на моего брата, вероятно, я уже об этом говорил.
— Да, — кивнула она, тоже откладывая приборы, — тогда вы назвали меня… «травмированной».
Он тонко улыбнулся, соединяя ладони шпилем перед грудью:
— У вас много общего. Вас объединяет также склад ума, безусловно, научный, склонность к самокритике там, где она не нужна, и решительная слепота к реальным своим недостаткам, излишняя эмоциональность и… — он сделал долгую паузу, за время которой Гермиона, однако, не успела осмыслить его слов — для этого ей бы не хватило и вечности, — стратегия поведения в конфликтных ситуациях. Иными словами, — его ноздри чуть раздулись, — если бы Шерлок желал меня оскорбить, как этого желали вы, он выбрал бы аналогичный способ сделать это.
Ни одна отповедь, никакие крики или обвинения не произвели бы на Гермиону столь сильного эффекта, как эта короткая речь, произнесённая ровным тоном с благожелательной улыбкой. Это было даже не ведро ледяной воды — её как будто нагой бросили в сугроб. Сердце сжалось, дыхание оборвалось.
