Вдох-выдох. Дышать, не ощущая собственного тела, было странно, но помогало обрести хотя бы иллюзию контроля. Предположим, что сейчас предварительные ласки закончатся и перейдут в более решительные действия — что тогда? Гермиона подозревала, что тогда она при первой же возможности самым прозаичным образом прыгнет с моста в Темзу, чтобы не жить с воспоминаниями о произошедшем.
Она постаралась отрешиться от реальности, надеясь, что найдётся какой-нибудь выход, и отчаянно желая закрыть глаза. К сожалению, безвольная, накачанная зельем дурочка не собиралась выпускать из виду объект своего обожания.
Времени оставалось всё меньше. Возможно, кто-то видел, как она уходила? В ресторане было полно народу, в том числе и знакомых, и они… Подумали, что её свидание завершилось весьма удачно. Она жила вдали от прессы и светских сплетен, о её личной жизни никто ничего не знал, так что близость с Малфоем если и вызовет пересуды, то уж точно не насторожит.
Тогда, возможно…
Камера видеонаблюдения, направленная на них с Малфоем, заставила сердце Гермионы дрогнуть от бешеной, безумной надежды — если Майкрофт Холмс видит решительно всё, что происходит в Лондоне, может, он увидел и её исчезновение в компании Малфоя? В подсознании время текло медленнее, чем в реальности, и, по субъективным ощущениям, Гермиона радовалась этой мысли долгих две минуты, прежде чем с болью осознала, насколько надежда бесплодна. Холмс, конечно, знал обо всём в Лондоне, но едва ли он следил ежеминутно за её, Гермионы Грейнджер, перемещениями. И даже если предположить, что именно в этот вечер он решил поинтересоваться, что она делает и где находится, если предположить, что камеру не сбивали магглоотталкивающие чары, если принять множество «если» за правду, то это ничего не изменит. Если Майкрофт смотрел через камеру на то, как Гермиона выходила из «Визенгамота», то он увидел также её страстный поцелуй с Малфоем и прочитал по её лицу неподдельное желание скорее остаться с ним наедине. И не нужно было быть ясновидящей, чтобы угадать, какие чувства вызвала в нём эта сцена. В лучшем случае, ревность (правда, Гермиона не была уверена, что он способен ревновать), а в худшем — отвращение.
Момент был неподходящий, но Гермиона внутренне содрогнулась, представив, что прочтёт в глазах Майкрофта брезгливость. В любом случае, надеяться на помощь с его стороны было бы глупо и наивно.
Малфой, тяжело сопя, уже укладывал Гермиону на ковёр перед камином, не встречая с ее стороны никакого сопротивления, а только горячее содействие.
«Ты менталист или нет?» — рявкнул ей откуда-то из глубины голос, страшно похожий на Ронов. Конечно, она менталист, но разве это поможет? Она не могла из этого «полусознания» воздействовать даже на саму себя, не говоря уже о том, чтобы выжечь мозги Малфою. Значит, требовалось снова слиться с телом, почувствовать его — и тут же оказаться в плену препарата. Если бы Гермиона могла, она в кровь искусала бы себе губы, борясь с ужасом и пытаясь сделать хоть что-то, но она не могла. Она была меньше, чем мыслью, узницей отравленного тела и взбесившихся желаний.
А потом её пронзила резкая боль, когда Малфой вошёл в неё. Было почти так же больно, как в далёкий первый раз, она вскрикнула и вместе с тем осознала, что чувствует боль. Сама. Боль собственного тела.
Вверх уже начинала подниматься сладкая, жуткая истома, но разум еще был ясен и чист. Вместо страстного вздоха с ее губ сорвалось:
— Иммобилус!
В это беспалочковое заклинание она вложила всю силу, всю злобу, и Малфой отлетел в сторону, с грохотом ударился о стену и стёк по ней — голый, потный и жалкий.
Гермиона осталась лежать на полу, балансируя на грани и желая только одного: не расколдовать опоившую и решившую её изнасиловать тварь. Разум мутился, сердце бешено стучало не то из-за пережитого, не то из-за нежности к Драко. Он выглядел несчастным, лежа на полу, светлые, почти пепельные волосы выбились из хвоста и закрывали покрасневшее лицо. Он тяжело, надсадно дышал и быстро моргал, в голубых глазах читалось удивление и ещё что-то невыразимое. С трудом поднявшись и почему-то шатаясь, Гермиона приблизилась к нему, опустилась на колени и погладила по лицу.
Она должна была снять с него ужасное заклятие, лишавшее его возможности двигаться и говорить, но, вместе с тем, отчётливо ощущала, что не должна этого делать. Что-то ей запрещало, заставляя просто сидеть и ласково гладить мужчину по щеке, утешая и даря надежду на то, что рано или поздно всё будет хорошо, и они обязательно будут вместе.
В гостиной не было часов, или же Гермиона их не видела — во всяком случае, она не могла бы сказать, сколько времени просидела совершенно обнажённой рядом с парализованным Драко Малфоем, бездумно касаясь кончиками пальцев его лица и не думая совершенно ни о чём. Но постепенно ощущения вернулись, она почувствовала, что мерзнет, от холода начали неметь пальцы, зубы стали выбивать дробь. Вместе с тем, совершенно прошло опьянение любовным напитком — она снова была собой, и её чувства и желания принадлежали только ей.
С трудом, с болью во всём теле, она поднялась на ноги. Кожа была липкой от пота, а на бёдрах еще оставалась смазка — от этого Гермиону затошнило, и она поспешила разыскать свою палочку и применить очищающее заклинание. Повеяло свежестью, стало ещё холоднее, но значительно легче.
Совершенно машинально, бездумно она оделась, очистила платье, чтобы на нём не осталось даже следа чужих рук, частиц чужого запаха, привела в порядок слегка надорванный воротник парадной мантии, и только после этого обернулась к Малфою.
У неё вышло очень мощное заклятие, потому что он всё ещё не мог шевельнуться, но смотрел с откровенной ненавистью и, бесспорно, страхом. Гермиона сглотнула, избавляясь от горечи во рту, приблизилась к нему и, не задавая вопросов и не сотрясая воздух попусту, скомандовала:
— Легиллименс!
Разум Малфоя был отнюдь не открытой книгой — Гермиона ударилась о жёсткий барьер, с виду непроницаемый. Кто бы ни учил его окклюменции, он не жалел на занятия ни сил, ни времени. Изменяя силу нажима, Гермиона попыталась не лезть напрямик, а пойти через ассоциации, и к Мордреду моральные принципы. После того, что он сделал (едва не сделал) с ней, она имела полное право выпотрошить его башку.
«Гермиона», — запустила она самую очевидную цепочку. Сегодняшняя постыдная едва не состоявшаяся близость, Гермиона, входящая в кафе Фортескью, её рука, и дальше туман.
Отдышавшись, она продолжила.
«Майкрофт», — стопка галеонов, газета, обрывок фразы: «…вызывать моего любопытства», — сказанной голосом Майкрофта, и снова густой туман защиты, в глубине которого таился барьер.
Гермиона не собиралась сдаваться. До сих пор был только один человек, разум которого она так и не сумела постигнуть — Джеймс Брук, хорёк ни за что не станет вторым.
«Встреча», — вечер в ресторане «Визенгамот», белые перчатки, бутылка огневиски, лакированный ботинок.
— Гермиона?
Она дёрнулась и резко покинула сознание Малфоя, обернулась и встретилась взглядом с Нарциссой. Сколько лет они не встречались? Она не постарела ни на день, только волосы стали окончательно седыми, но это была не серая блёклая седина, а благородная, белоснежная, с оттенком серебра. Кожа её по-прежнему была ровной, разве что у самых углов глаз и у кончиков губ залегли маленькие тонкие морщинки, которые можно было заметить, только присмотревшись.
— Гермиона, дорогая, доброе утро, — произнесла Нарцисса легко и доброжелательно, как будто за окном не стояла ночная темень, а её сын не валялся на полу в самой жалкой из возможных поз.
— Здравствуйте, Нарцисса, — отозвалась Гермиона, почему-то невольно крепче сжимая рукоять волшебной палочки, словно опасаясь нападения.
— Не ожидала увидеть вас здесь, — продолжила Нарцисса, разводя руки в стороны, не то демонстрируя радость от встречи, не то показывая, что безоружна.
— Это ошибка Драко. Он, видимо, не предупредил вас о том, что пригласил меня.
— Он, к сожалению, не унаследовал и половины разума Блэков, в полной мере получив присущую Малфоям гордость.
Гермиона смотрела на Нарциссу и явственно читала в её лице и в её словах: «Я знала, что задумал мой сын, и советовала ему другой план, но он сделал по-своему. Если бы он слушался меня, всё было бы иначе».
— Полагаю, что он унаследовал от отца знаменитую осмотрительность, без которой ему пришлось бы непросто, — Гермиона посмотрела Нарциссе в глаза, предупреждая, что просто так этого не оставит.
— Да, к счастью, — Нарцисса кивнула, — как и нелюбовь к проигрышам. Малфои — все такие, поверьте.
«Он ещё продолжит игру», — вот что она говорила.
Гермиона так сдавила рукоятку палочки, что было странно, как это дерево не треснуло.
— Главное, чтобы игра была честной, — отрезала Гермиона.
— Гриффиндор, — тонко улыбнулась Нарцисса, — честь и благородство. Очень… похвальные качества, я всегда ценила их, особенно в вас, дорогая.
От этого её «дорогая» у Гермионы мурашки прошли по коже. Нужно было уходить, так и не откопав в голове Малфоя причины, заставившие его подлить ей приворотное зелье. На войну с Нарциссой она была не готова.
— Да, благородство и преданность, — добавила Гермиона, — жаль, что их недооценивают.
Гермиона не сомневалась в том, что Нарцисса поняла намёк: она не одна, и Гриффиндор не бросает своих, и у неё ещё хватит влияния, чтобы защитить себя и заставить Драко заплатить за сделанное.
— Я никогда не была из числа тех, кто о них забывает, — Нарцисса, кажется, хотела приблизиться и поцеловать Гермиону, как делала это раньше, но она отпрянула, выставляя вперед палочку, после чего извинилась и аппарировала в свою лондонскую квартиру.
Она была не пуста.
Гермиона не успела даже вскрикнуть от неожиданности, как её незваный и нежеланный визитёр вскинул руки вверх и торопливо выпалил:
— Это я!
Она выдохнула, радуясь, что не успела запустить заклинанием, и нахмурилась — последним, кого она ожидала застать в своём доме, был Гарри.
— Как сломалась твоя палочка с пером феникса? — спросила она, не опуская собственной палочки, готовая атаковать мгновенно: после приворота Малфоя она не собиралась быть беспечной.
— Ты сломала её, когда мы отбивались от змеи Волдеморта в Годриковой впадине, — внятно и быстро ответил Гарри, а потом нервно спросил: — Что случилось?
Гермиона спрятала палочку и практически без сил рухнула в кресло. Ей очень хотелось закрыть лицо руками и разрыдаться, но при Гарри она не могла себе позволить этого. Вернее, не при нынешнем Гарри — тому, с кем она когда-то бежала от змеи Нагайны, она доверяла безоговорочно. Возможно, Гарри каким-то образом угадал ход её мыслей или подумал о том же, потому что, вместо того, чтобы занять место в кресле напротив, он опустился на колени рядом с Гермионой и пробормотал:
— Знаю, из меня неважное доверенное лицо.
Гермиона ничего не ответила, опасаясь, что, если откроет рот, всё-таки разревётся, и Гарри продолжил:
— Я не знаю толком, в чём дело, но со мной связался твой… Холмс и потребовал немедленно тебя найти, не сказал ни слова. Я уже думал аппарировать в Дувр или в Министерство, но… Хорошо, что ты дома.
Она все-таки истерически всхлипнула, и Гарри быстро спросил:
— Так что случилось? — Гермиона понадеялась, что он не заметит, насколько она не в себе.
«Вдох-выдох, Грейнджер, — велела она, понимая, что рыдания начинают её душить, — Вдох-выдох!».
— Эй, ну… — надежда умерла, не успев возникнуть, потому что рука Гарри легла ей на лоб, охлаждая горящую кожу, потом он уверенно взял её руку, считая пульс, и мягко сказал: — Всё хорошо, всё…
На этом его непонимающем, но заботливом «хорошо» выдержка Гермионы дала трещину, самоконтроль улетел в тартарары, и она разрыдалась, истерично всхлипывая, размазывая по лицу слёзы и сопли, отбиваясь от пытавшегося её успокоить Гарри.
— Не хорошо, Гарри, — с трудом сказала она, но подавилась слезами и закашлялась почти до рвоты, — совсем не хорошо.
Придя в себя в гостиной Малфоев, она была спокойна, действовала и говорила, как заведённая, и уверенно начала считывать разум хорька. Потом пикировка с Нарциссой — и у неё даже голос не срывался от ужаса и отвращения.
Зато теперь от этого неестественного спокойствия не осталось и следа. Она вцепилась пальцами в руку Гарри, краем сознания отмечая, что стискивает слишком сильно, наверняка причиняя боль.
Когда слёзы закончились и перешли в сухой надсадный кашель, Гарри сунул ей под нос стакан воды — холодной и горьковатой, и, осторожно погладив по голове, сказал:
— У тебя истерика. Ну-ка, тихо… Попей, а потом всё расскажешь…
Гермиона не хотела рассказывать. Ей казалось, что никакие силы в мире не заставят её признаться в том, какой она была непроходимой дурой, раз позволила Малфою себя обмануть, и тем более, в том, что именно он с ней сделал. «Едва не сделал», — тут же одёрнула она себя.
Но, при этом, где-то в сердце горело злое, бешеное, безумное: рассказать Гарри, рассказать Джинни, рассказать… да, рассказать Холмсу, ничего не преувеличивая и не преуменьшая, так, как все было на самом деле, а потом посмотреть, что будет. Если бы ей было восемнадцать, и она не растеряла бы еще юношеского максимализма, то представила бы, как все, кому она немного важна, уничтожают Малфоев. Пожалуй, её лучшие друзья Гарри и Рон так и сделали бы, только их, к сожалению, давно не было рядом. Тот Гарри, который гладил её по голове и пытался говорить утешающую дребедень, не был на такое способен.
— Нечего рассказывать, — отрезала она, сама понимая, что говорит с трудом и что горло сорвано.
— Мне так не кажется, — мягко сказал Гарри. — И Холмс — не тот человек, чтобы…
— Гарри, — Гермиона вырвала свою ладонь, которую он начал ободряюще пожимать, из его рук, — Майкрофт Холмс не моя нянька, а мои дела и проблемы его не касаются.
Пожалуй, это было слишком грубо, но ей нестерпимо хотелось, чтобы Гарри ушел, унес с собой свои утешения и оставил ее наедине с собой.
— Мне так не показалось, — Гарри качнул головой.
— Что? — она как будто не расслышала его слов.
— Мне так не показалось, — Гарри поднялся на ноги и расположился в кресле, привычно начиная ерошить и без того лохматую голову. — Я, конечно, был сильно пьян, но кое-что все-таки помню. Он ведь пришёл сразу и…
Та ночь, пьяный Гарри и приводящий его в порядок Майкрофт были невероятно далёкими. Гермиона потёрла переносицу — в носу мерзко хлюпало — и прервала его:
— Это была случайность!
— Дважды, — напомнил Гарри. — Он уже дважды просил меня присмотреть за тобой, и, кажется, в прошлый раз не ошибся.
Она ответила тихо, но зло:
— Майкрофт не имеет права лезть в мою жизнь. Так же, как и ты.
Гарри замолчал. Он ещё долго колебался — то порывался встать, то опять усаживался в кресло, дёргал себя за волосы, пытался заговорить, но не закончил ни одного слова.
Она постаралась отрешиться от реальности, надеясь, что найдётся какой-нибудь выход, и отчаянно желая закрыть глаза. К сожалению, безвольная, накачанная зельем дурочка не собиралась выпускать из виду объект своего обожания.
Времени оставалось всё меньше. Возможно, кто-то видел, как она уходила? В ресторане было полно народу, в том числе и знакомых, и они… Подумали, что её свидание завершилось весьма удачно. Она жила вдали от прессы и светских сплетен, о её личной жизни никто ничего не знал, так что близость с Малфоем если и вызовет пересуды, то уж точно не насторожит.
Тогда, возможно…
Камера видеонаблюдения, направленная на них с Малфоем, заставила сердце Гермионы дрогнуть от бешеной, безумной надежды — если Майкрофт Холмс видит решительно всё, что происходит в Лондоне, может, он увидел и её исчезновение в компании Малфоя? В подсознании время текло медленнее, чем в реальности, и, по субъективным ощущениям, Гермиона радовалась этой мысли долгих две минуты, прежде чем с болью осознала, насколько надежда бесплодна. Холмс, конечно, знал обо всём в Лондоне, но едва ли он следил ежеминутно за её, Гермионы Грейнджер, перемещениями. И даже если предположить, что именно в этот вечер он решил поинтересоваться, что она делает и где находится, если предположить, что камеру не сбивали магглоотталкивающие чары, если принять множество «если» за правду, то это ничего не изменит. Если Майкрофт смотрел через камеру на то, как Гермиона выходила из «Визенгамота», то он увидел также её страстный поцелуй с Малфоем и прочитал по её лицу неподдельное желание скорее остаться с ним наедине. И не нужно было быть ясновидящей, чтобы угадать, какие чувства вызвала в нём эта сцена. В лучшем случае, ревность (правда, Гермиона не была уверена, что он способен ревновать), а в худшем — отвращение.
Момент был неподходящий, но Гермиона внутренне содрогнулась, представив, что прочтёт в глазах Майкрофта брезгливость. В любом случае, надеяться на помощь с его стороны было бы глупо и наивно.
Малфой, тяжело сопя, уже укладывал Гермиону на ковёр перед камином, не встречая с ее стороны никакого сопротивления, а только горячее содействие.
«Ты менталист или нет?» — рявкнул ей откуда-то из глубины голос, страшно похожий на Ронов. Конечно, она менталист, но разве это поможет? Она не могла из этого «полусознания» воздействовать даже на саму себя, не говоря уже о том, чтобы выжечь мозги Малфою. Значит, требовалось снова слиться с телом, почувствовать его — и тут же оказаться в плену препарата. Если бы Гермиона могла, она в кровь искусала бы себе губы, борясь с ужасом и пытаясь сделать хоть что-то, но она не могла. Она была меньше, чем мыслью, узницей отравленного тела и взбесившихся желаний.
А потом её пронзила резкая боль, когда Малфой вошёл в неё. Было почти так же больно, как в далёкий первый раз, она вскрикнула и вместе с тем осознала, что чувствует боль. Сама. Боль собственного тела.
Вверх уже начинала подниматься сладкая, жуткая истома, но разум еще был ясен и чист. Вместо страстного вздоха с ее губ сорвалось:
— Иммобилус!
В это беспалочковое заклинание она вложила всю силу, всю злобу, и Малфой отлетел в сторону, с грохотом ударился о стену и стёк по ней — голый, потный и жалкий.
Гермиона осталась лежать на полу, балансируя на грани и желая только одного: не расколдовать опоившую и решившую её изнасиловать тварь. Разум мутился, сердце бешено стучало не то из-за пережитого, не то из-за нежности к Драко. Он выглядел несчастным, лежа на полу, светлые, почти пепельные волосы выбились из хвоста и закрывали покрасневшее лицо. Он тяжело, надсадно дышал и быстро моргал, в голубых глазах читалось удивление и ещё что-то невыразимое. С трудом поднявшись и почему-то шатаясь, Гермиона приблизилась к нему, опустилась на колени и погладила по лицу.
Она должна была снять с него ужасное заклятие, лишавшее его возможности двигаться и говорить, но, вместе с тем, отчётливо ощущала, что не должна этого делать. Что-то ей запрещало, заставляя просто сидеть и ласково гладить мужчину по щеке, утешая и даря надежду на то, что рано или поздно всё будет хорошо, и они обязательно будут вместе.
В гостиной не было часов, или же Гермиона их не видела — во всяком случае, она не могла бы сказать, сколько времени просидела совершенно обнажённой рядом с парализованным Драко Малфоем, бездумно касаясь кончиками пальцев его лица и не думая совершенно ни о чём. Но постепенно ощущения вернулись, она почувствовала, что мерзнет, от холода начали неметь пальцы, зубы стали выбивать дробь. Вместе с тем, совершенно прошло опьянение любовным напитком — она снова была собой, и её чувства и желания принадлежали только ей.
С трудом, с болью во всём теле, она поднялась на ноги. Кожа была липкой от пота, а на бёдрах еще оставалась смазка — от этого Гермиону затошнило, и она поспешила разыскать свою палочку и применить очищающее заклинание. Повеяло свежестью, стало ещё холоднее, но значительно легче.
Совершенно машинально, бездумно она оделась, очистила платье, чтобы на нём не осталось даже следа чужих рук, частиц чужого запаха, привела в порядок слегка надорванный воротник парадной мантии, и только после этого обернулась к Малфою.
У неё вышло очень мощное заклятие, потому что он всё ещё не мог шевельнуться, но смотрел с откровенной ненавистью и, бесспорно, страхом. Гермиона сглотнула, избавляясь от горечи во рту, приблизилась к нему и, не задавая вопросов и не сотрясая воздух попусту, скомандовала:
— Легиллименс!
Разум Малфоя был отнюдь не открытой книгой — Гермиона ударилась о жёсткий барьер, с виду непроницаемый. Кто бы ни учил его окклюменции, он не жалел на занятия ни сил, ни времени. Изменяя силу нажима, Гермиона попыталась не лезть напрямик, а пойти через ассоциации, и к Мордреду моральные принципы. После того, что он сделал (едва не сделал) с ней, она имела полное право выпотрошить его башку.
«Гермиона», — запустила она самую очевидную цепочку. Сегодняшняя постыдная едва не состоявшаяся близость, Гермиона, входящая в кафе Фортескью, её рука, и дальше туман.
Отдышавшись, она продолжила.
«Майкрофт», — стопка галеонов, газета, обрывок фразы: «…вызывать моего любопытства», — сказанной голосом Майкрофта, и снова густой туман защиты, в глубине которого таился барьер.
Гермиона не собиралась сдаваться. До сих пор был только один человек, разум которого она так и не сумела постигнуть — Джеймс Брук, хорёк ни за что не станет вторым.
«Встреча», — вечер в ресторане «Визенгамот», белые перчатки, бутылка огневиски, лакированный ботинок.
— Гермиона?
Она дёрнулась и резко покинула сознание Малфоя, обернулась и встретилась взглядом с Нарциссой. Сколько лет они не встречались? Она не постарела ни на день, только волосы стали окончательно седыми, но это была не серая блёклая седина, а благородная, белоснежная, с оттенком серебра. Кожа её по-прежнему была ровной, разве что у самых углов глаз и у кончиков губ залегли маленькие тонкие морщинки, которые можно было заметить, только присмотревшись.
— Гермиона, дорогая, доброе утро, — произнесла Нарцисса легко и доброжелательно, как будто за окном не стояла ночная темень, а её сын не валялся на полу в самой жалкой из возможных поз.
— Здравствуйте, Нарцисса, — отозвалась Гермиона, почему-то невольно крепче сжимая рукоять волшебной палочки, словно опасаясь нападения.
— Не ожидала увидеть вас здесь, — продолжила Нарцисса, разводя руки в стороны, не то демонстрируя радость от встречи, не то показывая, что безоружна.
— Это ошибка Драко. Он, видимо, не предупредил вас о том, что пригласил меня.
— Он, к сожалению, не унаследовал и половины разума Блэков, в полной мере получив присущую Малфоям гордость.
Гермиона смотрела на Нарциссу и явственно читала в её лице и в её словах: «Я знала, что задумал мой сын, и советовала ему другой план, но он сделал по-своему. Если бы он слушался меня, всё было бы иначе».
— Полагаю, что он унаследовал от отца знаменитую осмотрительность, без которой ему пришлось бы непросто, — Гермиона посмотрела Нарциссе в глаза, предупреждая, что просто так этого не оставит.
— Да, к счастью, — Нарцисса кивнула, — как и нелюбовь к проигрышам. Малфои — все такие, поверьте.
«Он ещё продолжит игру», — вот что она говорила.
Гермиона так сдавила рукоятку палочки, что было странно, как это дерево не треснуло.
— Главное, чтобы игра была честной, — отрезала Гермиона.
— Гриффиндор, — тонко улыбнулась Нарцисса, — честь и благородство. Очень… похвальные качества, я всегда ценила их, особенно в вас, дорогая.
От этого её «дорогая» у Гермионы мурашки прошли по коже. Нужно было уходить, так и не откопав в голове Малфоя причины, заставившие его подлить ей приворотное зелье. На войну с Нарциссой она была не готова.
— Да, благородство и преданность, — добавила Гермиона, — жаль, что их недооценивают.
Гермиона не сомневалась в том, что Нарцисса поняла намёк: она не одна, и Гриффиндор не бросает своих, и у неё ещё хватит влияния, чтобы защитить себя и заставить Драко заплатить за сделанное.
— Я никогда не была из числа тех, кто о них забывает, — Нарцисса, кажется, хотела приблизиться и поцеловать Гермиону, как делала это раньше, но она отпрянула, выставляя вперед палочку, после чего извинилась и аппарировала в свою лондонскую квартиру.
Она была не пуста.
Глава восемнадцатая
Гермиона не успела даже вскрикнуть от неожиданности, как её незваный и нежеланный визитёр вскинул руки вверх и торопливо выпалил:
— Это я!
Она выдохнула, радуясь, что не успела запустить заклинанием, и нахмурилась — последним, кого она ожидала застать в своём доме, был Гарри.
— Как сломалась твоя палочка с пером феникса? — спросила она, не опуская собственной палочки, готовая атаковать мгновенно: после приворота Малфоя она не собиралась быть беспечной.
— Ты сломала её, когда мы отбивались от змеи Волдеморта в Годриковой впадине, — внятно и быстро ответил Гарри, а потом нервно спросил: — Что случилось?
Гермиона спрятала палочку и практически без сил рухнула в кресло. Ей очень хотелось закрыть лицо руками и разрыдаться, но при Гарри она не могла себе позволить этого. Вернее, не при нынешнем Гарри — тому, с кем она когда-то бежала от змеи Нагайны, она доверяла безоговорочно. Возможно, Гарри каким-то образом угадал ход её мыслей или подумал о том же, потому что, вместо того, чтобы занять место в кресле напротив, он опустился на колени рядом с Гермионой и пробормотал:
— Знаю, из меня неважное доверенное лицо.
Гермиона ничего не ответила, опасаясь, что, если откроет рот, всё-таки разревётся, и Гарри продолжил:
— Я не знаю толком, в чём дело, но со мной связался твой… Холмс и потребовал немедленно тебя найти, не сказал ни слова. Я уже думал аппарировать в Дувр или в Министерство, но… Хорошо, что ты дома.
Она все-таки истерически всхлипнула, и Гарри быстро спросил:
— Так что случилось? — Гермиона понадеялась, что он не заметит, насколько она не в себе.
«Вдох-выдох, Грейнджер, — велела она, понимая, что рыдания начинают её душить, — Вдох-выдох!».
— Эй, ну… — надежда умерла, не успев возникнуть, потому что рука Гарри легла ей на лоб, охлаждая горящую кожу, потом он уверенно взял её руку, считая пульс, и мягко сказал: — Всё хорошо, всё…
На этом его непонимающем, но заботливом «хорошо» выдержка Гермионы дала трещину, самоконтроль улетел в тартарары, и она разрыдалась, истерично всхлипывая, размазывая по лицу слёзы и сопли, отбиваясь от пытавшегося её успокоить Гарри.
— Не хорошо, Гарри, — с трудом сказала она, но подавилась слезами и закашлялась почти до рвоты, — совсем не хорошо.
Придя в себя в гостиной Малфоев, она была спокойна, действовала и говорила, как заведённая, и уверенно начала считывать разум хорька. Потом пикировка с Нарциссой — и у неё даже голос не срывался от ужаса и отвращения.
Зато теперь от этого неестественного спокойствия не осталось и следа. Она вцепилась пальцами в руку Гарри, краем сознания отмечая, что стискивает слишком сильно, наверняка причиняя боль.
Когда слёзы закончились и перешли в сухой надсадный кашель, Гарри сунул ей под нос стакан воды — холодной и горьковатой, и, осторожно погладив по голове, сказал:
— У тебя истерика. Ну-ка, тихо… Попей, а потом всё расскажешь…
Гермиона не хотела рассказывать. Ей казалось, что никакие силы в мире не заставят её признаться в том, какой она была непроходимой дурой, раз позволила Малфою себя обмануть, и тем более, в том, что именно он с ней сделал. «Едва не сделал», — тут же одёрнула она себя.
Но, при этом, где-то в сердце горело злое, бешеное, безумное: рассказать Гарри, рассказать Джинни, рассказать… да, рассказать Холмсу, ничего не преувеличивая и не преуменьшая, так, как все было на самом деле, а потом посмотреть, что будет. Если бы ей было восемнадцать, и она не растеряла бы еще юношеского максимализма, то представила бы, как все, кому она немного важна, уничтожают Малфоев. Пожалуй, её лучшие друзья Гарри и Рон так и сделали бы, только их, к сожалению, давно не было рядом. Тот Гарри, который гладил её по голове и пытался говорить утешающую дребедень, не был на такое способен.
— Нечего рассказывать, — отрезала она, сама понимая, что говорит с трудом и что горло сорвано.
— Мне так не кажется, — мягко сказал Гарри. — И Холмс — не тот человек, чтобы…
— Гарри, — Гермиона вырвала свою ладонь, которую он начал ободряюще пожимать, из его рук, — Майкрофт Холмс не моя нянька, а мои дела и проблемы его не касаются.
Пожалуй, это было слишком грубо, но ей нестерпимо хотелось, чтобы Гарри ушел, унес с собой свои утешения и оставил ее наедине с собой.
— Мне так не показалось, — Гарри качнул головой.
— Что? — она как будто не расслышала его слов.
— Мне так не показалось, — Гарри поднялся на ноги и расположился в кресле, привычно начиная ерошить и без того лохматую голову. — Я, конечно, был сильно пьян, но кое-что все-таки помню. Он ведь пришёл сразу и…
Та ночь, пьяный Гарри и приводящий его в порядок Майкрофт были невероятно далёкими. Гермиона потёрла переносицу — в носу мерзко хлюпало — и прервала его:
— Это была случайность!
— Дважды, — напомнил Гарри. — Он уже дважды просил меня присмотреть за тобой, и, кажется, в прошлый раз не ошибся.
Она ответила тихо, но зло:
— Майкрофт не имеет права лезть в мою жизнь. Так же, как и ты.
Гарри замолчал. Он ещё долго колебался — то порывался встать, то опять усаживался в кресло, дёргал себя за волосы, пытался заговорить, но не закончил ни одного слова.
