Здесь она не стала звонить в дверь или изображать коммивояжера, а просто открыла замок и прошла внутрь — еще вчера она на своем опыте поняла, как редко городские жители готовы впускать в дом незваных гостей.
Поднявшись по лестнице на первый этаж, она вдруг запоздало подумала, что зря пришла с утра — хозяева дома наверняка на работе, и…
«И» значения не имело — в темной комнате, пахнущей благовониями и травами, похожей на кабинет профессора Трелони, только отделанной в красных тонах, за мольбертом стояла рослая женщина в одной только свободной тунике, с голыми босыми ногами. Ее черные густые волосы водопадом кудрей стекали по плечам и спине, а рука быстро, нервно, дергано металась по холсту, заполняя его отрывистыми линиями и фигурами.
Она услышала, что Гермиона вошла, вздрогнула, но не оборачивалась до тех пор, пока не довела до конца зигзаг алого цвета. И только после этого положила кисть, отставила в сторону палитру и посмотрела на Гермиону.
Остальные родители, которых она встречала, выглядели благополучными. Менталисты, пусть и бездарные, помогли им принять смерти детей, смириться с ними.
Миссис Адамс, если это только была она, не выглядела благополучной. У нее оказалось очень худое лицо, практически череп, обтянутый кожей, и огромные темные глаза, казавшиеся еще больше из-за черных кругов. Губы были не красными, как можно было бы ожидать, а почти желтыми. И хриплый, прокуренный голос:
— Тебе тут что надо?
Гермиона коснулась ее сознания и едва не прервала контакт сразу же — ее обдало волной отчаянья и ужаса. Она редко работала с такого типа травмами. Ее специализацией были проблемы клинического характера, излечение расстройств, аномалий. А миссис Адамс находилась в глубокой, черной депрессии, кислой, как протухшая тыква.
— Миссис Адамс, — проговорила Гермиона.
Женщина сделала странное движение, словно пытаясь кивнуть и покачать головой одновременно, и выдохнула:
— Мисс Сток теперь. Не миссис Адамс. И ты можешь проваливать, я не покупаю пылесосы.
— У меня нет с собой ни одного пылесоса, мисс Сток, — Гермиона послала ей волну спокойствия, которая провалилась как в черную дыру. — Мне нужно с вами поговорить.
С минуту мисс Сток разглядывала Гермиону то под одним, то под другим углом, а потом по ее щекам побежали слезы, она улыбнулась и сказала:
— Кристиан. Вы хотите поговорить про Кристиана. Я знала, что кто-нибудь захочет. Это вы, да?
— Да, мисс Сток, — согласилась Гермиона, и женщина кинулась вперед, Гермиона вскинула руку с палочкой, чтобы остановить ее, но ничего не сделала.
Мисс Сток обняла ее за шею, ее обдало запахами чужого тела, каких-то таблеток и тех же благовоний, которыми пахло в комнате. Женщина возбужденно зашептала:
— Я знала, что кто-то придет. Хорошо, что вы. Вы такая хорошая.
— Усни, — прошептала Гермиона, обнимая ее в ответ и перехватывая осевшее тело.
Мисс Сток была тяжелой и плотной, но магией Гермиона усадила ее в кресло у плотно зашторенного окна и мягко проникла в ее сознание.
В нем было темно, холодно, и кое-где плясали языки пламени.
Первым делом Гермиона потянулась к закладкам — видимо, тот, кто создавал их, был полной бездарностью, раз позволил женщине практически сойти с ума.
Разум мисс Сток — Эллы — был нашинкован на лоскуты и много раз перешит, но не с помощью окклюменции. Закладок не было, как не было корректировок и фальшивых воспоминаний. Ее сознание самостоятельно перекраивало историю, чтобы защититься от правды.
Собрав волю в кулак, Гермиона попыталась отыскать первый лоскут.
Он был светлый и счастливый, окрашенный в белоснежные тона, свадебный. Несколько раз в воспоминаниях мелькнуло зеркало, и отражающаяся там девушка совсем не походила на изможденный скелет с гривой черных волос — она была настоящей красавицей.
Все началось, когда на свет появился Кристиан.
Воспоминания о нем не были скрыты ничем, никакой пеленой, и воспринимались так ярко и остро, что несколько раз Гермиона едва не прервала контакта. Но, в конце концов, она была мордредовым менталистом. Она не могла просто сбегать от памяти пациента, пусть и такой болезненной. Она ведь выдержала бесконечные блуждания по разуму Брука — неужели пропитанное отчаяньем сознание мисс Сток окажется хуже?
Конечно, оно не было хуже — в нем не рос лес самоубийц, воспоминания буквально рвались вперед, жаждали быть увиденными, но их обрывочность, незавершенность причиняли почти физическую боль. Каждый раз, когда в памяти мисс Сток всплывало лицо Кристиана, оно тут же начинало покрываться рябью и расплываться — женщина хотела забыть, отчаянно, страстно. Но, при этом, она хотела вечно помнить. Это сводило ее с ума.
Кристиан был необычным ребенком, разумеется. Очень умный, хорошо развитый, он начал читать в два с половиной, к пяти легко считал в уме сложные арифметические примеры, отлично говорил, зачитывался детскими энциклопедиями и говорил, что станет ученым. Он был бы идеальным ребенком, сплошным источником радостей для родителей, если бы только не те случаи. «Те случаи», — так мисс Сток называла все необъяснимое в своем сыне. «Он урод или мутант, Элла», — так говорил ей муж. Она хотела бы всякий раз кричать на него, чтобы он не смел называть их сына уродом, а потом, лежа в постели спиной к нему, думала, что он прав.
Кристиан старался исправиться. Он действительно был умным мальчиком, и для него не было тайной отношение родителей к его странностям. Он пытался сдерживать себя, запретить себе делать «уродства», чтобы не огорчать маму и папу, он давал громкие обещания, что «больше так не будет». Но потом магия вырывалась снова.
Гермиона знала с поразительной точностью, что именно произойдет дальше, но не позволяла себе прерваться.
Она смотрела, как Кристиан постепенно рос, и, наконец, дошла до того рокового дня. Это был (мисс Сток помнила очень ясно) воскресный день, июль, стояла жара. Их маленькая семья отправилась в Лондон. Кристиан все сорок минут в поезде читал что-то, изредка отвлекаясь на пейзаж за окном, для того, чтобы тихо сказать: «Смотри, там лошади, мама!». Кажется, он немного стеснялся того, что ему это интересно.
Первые два часа в городе прошли спокойно — семья гуляла вдоль Темзы, Кристиан рассказывал вычитанные истории про Биг-Бен, а его отец отвечал рассказами о Черчилле и о Маргарет Тэтчер. Миссис Адамс только качала головой, обзывая их занудами, и пыталась переключить беседу на детективов, шпионов и прочие «более интересные вещи».
Погуляв по центру, они собрались в зоопарк, но не добрались до него. Смазанными кадрами замелькали: лицо полицейского, решившего проверить у мистера Адамса документы, вопль Кристиана и черный смерч, вырвавшийся из его тела. Простой вопрос полицейского совпал с рассказами матери о работе полиции — и мальчик испугался, что его родителей в чем-то подозревают.
Когда смерч исчез, полицейский лежал мертвым, деревья вокруг вырвало с корнем, телефонную будку отбросило и смяло. Кристиан задрожал и заплакал, а потом вдруг осел на землю.
Скорая, врачи, снова полиция, пытавшаяся выяснить, что произошло, и, наконец, человек с невыразительным лицом в строгом черном костюме-тройке, который сказал, что никто и ни в чем их не винит.
Мальчик скончался в больничной палате. Родителям дали обнять его, после чего вывели их прочь. Тот же мужчина в черном выразил соболезнования от лица Британского правительства и пообещал заняться похоронами.
Сами похороны — очень пышные и торжественные — женщина помнила слабо. Мир для нее постепенно погружался в черноту, но вдруг в ней вспыхнул огонек надежды. Она решила, что ее сын может быть жив.
Гермиона пролистывала как страницы обрывки лихорадочных записей, диалоги с мужем: «Они забрали его, чтобы изучить! Он жив! Наш мальчик жив и вернется к нам, надо только найти…» — «Ты бредишь!», — отвечал ей муж резко.
Потом развод, миссис Адамс стала мисс Сток. Картины стали ее спасением, якорем, который удерживал ее на поверхности жизни. И, конечно, она верила: ее сын жив.
Гермиона покинула ее сознание с тяжелым сердцем.
Чаще всего обскуров находили волшебники, но, видимо, это был один из случаев, когда он привлек внимание магглов. Человек с бесцветным лицом Гермионе не был знаком, но она узнала его манеру держаться и костюм — это был один из многочисленных агентов внутренней разведки, МИ-5. Она встречала их достаточно, чтобы опознать. Кристиана похоронили быстро, свидетелям заплатили за молчание — потому что такие случаи никогда не афишировались.
Странно, что об этом не сообщили волшебникам: тогда Гермиона еще работала на Министерство, и Майкрофт мог бы рассказать ей о произошедшем, хотя бы для того, чтобы команда обливиаторов стерла память тем, кому необходимо.
Но потом Гермиона прикинула даты и поняла, что в это время она не столько работала с Холмсом, сколько гонялась за Бруком по всей стране. Она могла пропустить этот инцидент.
Она посмотрела на спящую тревожным сном миссис Адамс и невольно ощутила укол вины. Если бы восемь лет назад она лучше выполняла свои обязанности, у этой женщины сейчас была бы нормальная жизнь, не отравленная бесплодной надеждой и не наполненная пустыми сожалениями.
Снова вернувшись в ее разум, Гермиона осторожно поправила ее память, не убирая воспоминания, а приглушая их, и покинула дом, возвращаясь в Министерство.
У нее было еще две семьи, которые требовалось посетить, но она позволила себе малодушие — отложить их на завтра, занявшись документами. Все увиденное требовалось занести в рабочий журнал, а все воспоминания о детях-обскурах — продублировать в Омут памяти. На это ушел весь остаток дня.
Она заработалась настолько, что едва не забыла о том, что ей предстояло вечером. К сожалению, вспомнила.
После непростого дня видеть Малфоя хотелось еще меньше, чем с утра, но Гермиона напомнила себе: «Услуга за услугу», — и стало легче.
Она провела почти час перед зеркалом, приводя себя в порядок — зеркало кривилось и отпускало ехидные комментарии, но, кажется, все-таки одобряло. В сущности, ей было все равно, как выглядеть — для встречи с Малфоем, пожалуй, защитный комбинезон из кожи дракона подходил куда лучше вечерней мантии, но был нюанс: она не собиралась выглядеть ни жалкой, ни слабой, ни глупой, а ей грозило и то, и другое, и третье, заявись она в один из самых дорогих ресторанов волшебной Британии в неподобающей одежде.
— Губы накрась, — мрачно посоветовало зеркало, убежденное, что темно-синий ей категорически не идет и сильно ее старит.
— Тебя забыла спросить, — огрызнулась она, но все-таки добавила косметических чар и отвернулась от зеркала — а потом медленно повернулась обратно.
Из-за стекла на нее смотрело собственное отражение, совершенно обычное, а между тем она была уверена, что на мгновение оно изменилось на отражение Той Гермионы.
«Кажется, у меня едет крыша», — подумала она, но не со злобой, а скорее тревожно. В конечном счете, ее ментальный эксперимент по погружению в подсознание был опасным и безрассудным, и то, что последствия его то и дело проявляются в реальном мире, вызывало естественные опасения.
Отражение не двигалось и не менялось.
Гермиона снова отвернулась, но с нехорошим предчувствием. Впрочем, учитывая ее полную бездарность в прорицаниях, нехорошее предчувствие значило только одно — встреча с Малфоем принесет целый ворох ожидаемых проблем.
Оборвав себя на мысли о том, что можно еще минут пять побыть дома и, например, посмотреть в окно, Гермиона переместилась ко входу в ресторан, под купол защитных чар, скрывавших крыльцо и площадку для аппарации.
Глава шестнадцатая
«Визенгамот» был рестораном из тех, куда не попадёшь просто так — людей с улицы в нём не бывало, столики бронировались заранее совиной почтой, а неопрятно одетому визитёру могли отказать на входе. Никаких домовых эльфов, официантами служили исключительно волшебники, зарплатам которых (Гермиона точно знала) могли бы позавидовать многие министерские работники.
Разумеется, её пустили сразу — несмотря на скандалы и арест, она всё-таки оставалась «Той самой Гермионой Грейнджер». Портье в белоснежных перчатках и чёрной строгой мантии распахнул перед ней дверь и пригласил внутрь, метрдотель во фраке проводил к нужному столику.
Малфой уже ждал её — сидел у окна, закинув ногу на ногу, и листал меню. В этом антураже, среди барочной лепнины, мраморных столешниц и белых цветов в фарфоровых вазах он смотрелся куда эффектней, чем в кафе Фортескью, но вызвал у Гермионы еще большее отторжение. Увидев её, он подскочил и, опередив официанта, отодвинул ей стул.
— Добрый вечер, мисс Грейнджер, — сказал он, улыбаясь бледными губами. Гермиона села и жестом отослала официанта — её подташнивало, есть не хотелось. Едва увидев Малфоя, она начала жалеть, что согласилась на встречу. Возможно, правильнее было бы сначала посоветоваться с кем-нибудь, с кем угодно — может, даже с самим Майкрофтом. Но отступать было поздно — она уже пришла.
Официант исчез, Малфой сел напротив, и Гермиона велела:
— Рассказывайте, мистер Малфой.
— Разговор предстоит достаточно долгий, — проговорил он. — И я позволил себе заказать вино и закуску.
Гермиона как-то отстранённо, краем сознания отметила, что нервничает — слегка подрагивали пальцы. Она чувствовала себя так, словно вернулась в прошлое, в бытность свою работником ДМП, в то время, когда она только начинала узнавать грязный мир волшебной и маггловской политики. Тогда ей часто приходилось беседовать с неприятными людьми, вытягивать из них правду, рассматривать её под микроскопом.
Впрочем, Малфой был не спокойней — хотя воспитание и заставляло его ровно держать спину и не суетиться, глаза у него бегали, а дыхание казалось сбитым.
— Мистер Малфой, — сказала она твёрдо, так, словно Майкрофт Холмс мог её услышать и оценить каждую интонацию, каждую модуляцию голоса, — я не связана никакими служебными или этическими запретами, поэтому ничто не мешает мне поковыряться у вас в мозгах и достать ответ на нужный мне вопрос. Уверяю вас, я это сделаю, если вы будете морочить мне голову.
Конечно, это была ложь — даже не работая с клиентами, она оставалась мастером менталистики, а значит, помнила все положения этического кодекса и не собиралась от него отступать, но Малфою об этом знать было не обязательно. Трусливый хорёк должен был осознавать, что она не станет играть в дурацкие игры. Он бросил неуверенный взгляд в сторону, потом чуть расправил плечи, улыбнулся и спросил лёгким тоном, отбрасывая официальные обращения:
— Ты знала, что Майкрофт Холмс весьма интересовался выборами Министра Магии?
Гермиона сжала одну руку в кулак, но больше ничем себя не выдала и уточнила:
— Откуда у тебя информация?
— Значит, не знала, — Малфой умолк, потому что официант подошёл и разлил по бокалам вино, а потом продолжил: — В отличие от твоего приятеля Лонгботтома. Удивительно, все семь лет учёбы я подозревал, что у него вообще нет мозгов.
