Поверхностные мысли читать было легко, словно страницы Гермиона перелистнула мелкие переживания и сиюминутные впечатления и нашла нужное воспоминание — как на экране телевизора в номере отеля появляется сообщение о том, что близкие будут убиты, если Джима Мориарти не оправдают.
Как и предполагалось.
Гермиона потянулась к разуму другого присяжного — и нашла ровно то же самое. У всех двенадцати. Как под копирку, один в один. Она нахмурилась, но не успела поймать за хвост нужную мысль, потому что судья объявил о том, что пора удаляться на совещание.
Его выпустят, признают невиновным. Это была часть плана. Она знала об этом. Но была не готова услышать это лично.
Воспользовавшись суматохой в зале, полном прессы и любопытных, Гермиона встала и вышла прочь, никем не замеченная и не остановленная.
Прав был Кингсли, не стоило ей сюда приходить. Старые раны, давно превратившиеся в грубые шрамы, вскрылись и начали кровоточить.
Примечания:
(1) — Майкрофт и правда совсем не похож на Мефистофеля из «Фауста» Гете — веселого гуляку, хитреца и проныру. Зато на одержимого великой идеей, надменного, легко выбирающего меньшее из двух зол и очень умного Люцифера Джона Мильтона (трагедия «Потерянный рай») может походить, если посмотреть под определенным углом на пьяную голову. И на Воланда Михаила Булгакова — еще больше. Кстати, Булгаков наряду с Достоевским, Чеховым, Пушкиным и Тургеневым, пожалуй, самые известные за рубежом русские писатели. «Мастера и Маргариту» большинство образованных британцев читали, и Гермиона — уж точно не исключение.
План нёсся вперед, как набравший скорость Хогвартс-экспресс, и едва ли хоть что-то могло теперь его остановить.
Издалека Гермиона следила за тем, как Шерлок Холмс и Джеймс Брук разыгрывали как по нотам пьесу, давно продуманную и просчитанную лучшими аналитиками двух миров. Это было гадко и низко — потому что Холмс, в этом не было никаких сомнений, о плане не знал. Он играл с Бруком, не подозревая, что в это время за ним, как за насекомым под микроскопом, наблюдает его старший брат.
Если бы только было можно, Гермиона бы самоустранилась из этой игры — но она не могла себе этого позволить и только повторяла, как заговор, одно и то же: «Как только это закончится, я покину Британию и больше никогда не прикоснусь к политике». Это «больше никогда» стало для неё точкой опоры, живительным источником сил и энергии. Если бы не оно, ей не хватило бы мужества следовать плану.
Час Икс приближался — неотвратимо, решительно, с грубой жестокостью реальности, где нет места иллюзиям и надеждам. Гермиона почти спокойно читала в ещё не отпечатанной газете интервью Джеймса, назвавшегося — Мерлин, как выговорить? — Ричардом Бруком. «Я был бы рад, если бы меня звали каким-нибудь Генри или Ричардом», — кажется, так он сказал ей однажды. Чудовищная смесь правды и лжи — Ричард Брук.
Возможно, если бы в один из этих дней с каким-нибудь вопросом или уточнением к ней заглянул бы младший Холмс, она не выдержала бы и рассказала бы ему всё, а главное, заверила бы, что он не умрёт, что бы ни произошло, что его спасут. Но Шерлоку было чем заняться и без волшебных загадок, так что он не пришёл — к счастью.
И тот самый день наступил.
Рассчитать точное время начала операции было невозможно, поэтому невыразимцы дежурили во всех восьми точках возможного разрешения конфликта между Бруком и Холмсом. Гермиона сидела у себя дома — ждала патронуса, нервничала, пыталась не поддаться детской привычке грызть от волнения ногти, и ничего не делала. Читать не удавалось, о том, чтобы заняться научной работой, не могло быть и речи, маггловского телевизора или колдорадио у неё дома никогда не было, так что единственным, чем она могла себя занять, оказалось сосредоточенное созерцание огня в камине.
Было около девяти вечера, когда посреди гостиной возник крупный серебряный ворон и тусклым голосом кого-то из невыразимцев сообщил:
— Холмс в точке шесть, Брук направляется в точку два.
Точка шесть — госпиталь святого Варфоломея, точка два — квартира Холмса и его друга на Бейкер-стрит. Гермиона приманила к себе собственные листы с расчётами и задумчиво кивнула — Шерлок едва ли захочет разыгрывать финальный акт предполагаемой трагедии у себя дома, значит, Бруку придётся приехать в больницу. Наверное, это покажется ему даже более правильным вариантом: больница-морг-смерть. Эта ассоциация должна быть ему приятной.
Снова потянулось ожидание — нужно было получить точное подтверждение места и времени.
Около десяти огонь в камине позеленел, задрожал и практически выплюнул на пол профессора Вагнера. Гермиона вскочила на ноги и тут же подала учителю руку. Тот вцепился в неё, существенно надавил, поднимаясь на ноги, и быстро спросил, безо всяких приветствий:
— Дорогая моя, скажите, что вы не имеете отношения к этому делу!
— О чём вы? — спросила Гермиона.
Профессор выглядел всклокоченным и нервным.
— Очень рад это слышать. Да-да, если бы имели — вы бы сейчас были в Министерстве, конечно. Какое счастье. Я бы заскочил раньше, но и сейчас едва вырвался, — он все так же сжимал руку Гермионы, и она воспользовалась этим, чтобы усадить его в кресло.
— Профессор Вагнер! Успокойтесь, прошу. Чаю?
Он выдохнул и хмыкнул:
— А думаете, поможет? Какие же вы, британцы, потешные с этим чаем. Не надо. Лучше сядьте-ка рядом и повторите еще раз: вы не имеете никакого отношения к той чехарде, которая творится в вашем Министерстве?
— Что за чехарда? — Гермиона почувствовала, что её сердце начинает стучать сильнее. Что-то было не так. Что-то произошло.
Вагнер еще раз выдохнул и, кажется, попытался успокоиться. Вытащил платок и промокнул им лоб и шею, прокашлялся и сказал:
— Без подробностей только, дорогая. Вчера вечером мы с целителем Остерманом сидели у него дома и обсуждали возможности лечения ретроградной амнезии заклинаниями подавления воли — очень увлекательный вопрос, кстати, дорогая, если будет время, я вышлю вам одну статейку на эту тему, — он нахмурился, поняв, что сбился. — Да, мы были заняты, поэтому появление совы было очень неуместным. Остерман даже предлагал прогнать проклятую птицу, сбившую весь настрой! Тем не менее, он всё-таки вскрыл посылку, адресованную ему, — Вагнер облизнул тонкие губы, — там была книга. Маггловская книга о волшебстве на английском языке, дорогая. О вашем Гарри Поттере. Едва ли магглы могли бы получить эту информацию сами.
Окклюментный щит послушно изогнулся, скрывая все воспоминания о книге и выставляя вперед набор ложных воспоминаний. Даже если Вагнер захочет проверить её, он ничего не увидит.
— Целитель Остерман — член Международной конфедерации магов, как вы знаете. Он не мог не начать проверку. Сегодня собирался совет конфедерации, мы вспомнили, что эта же книга мелькала в воспоминаниях вашего беспамятного Смита. Кто-то из британских волшебников сознательно пошёл на нарушение Статута, а если учесть их панику из-за этого маггла… Не зря ведь вас пригласили как эксперта, правда? Кто-то в вашем Министерстве покрывает это нарушение, причем уже несколько лет. И я очень рад узнать, что вы…
— Я шокирована, профессор, — произнесла Гермиона, — не могу поверить, что кто-то…
— Главное, что вы не замешаны в этом, — лёгкое ментальное касание Гермиона не стала отбивать. Профессор должен был проверить ее. — Вам ещё писать диссертацию, вам нельзя вмешиваться в такие скандалы. Репутация может пострадать, сами понимаете.
— Профессор, в Министерстве много моих друзей, что будет… Что с ними будет?
Вагнер нахмурил брови:
— Завтра начнётся проверка. Ваш министр уже получил уведомление. И если он хочет сохранить пост, ему лучше не усугублять ситуацию и не пытаться затирать следы.
— Вы хотите, чтобы я, — голос у Гермионы подрагивал, но она не пыталась это скрыть, — намекнула ему на это?
Профессор протянул руку и сжал её пальцы дружеским жестом:
— Дорогая, я испытываю большую симпатию к вам лично и к британской научной школе. Мне бы не хотелось, чтобы этот скандал ударил по вашему Отделу тайн, например, или по Хогвартсу, или по колледжу Мерлина и Морганы в Оксфорде. Поэтому — да. Я прошу вас сказать министру, что он не должен ничего предпринимать, если не желает очень больших потерь, в том числе и репутационных.
— Профессор, вы ведь ненавидите политику.
Вагнер кашлянул, выпрямил спину и достойно сказал:
— Официально заявляю, что терпеть её не могу. Но целитель Остерман упросил меня участвовать в качестве эксперта-менталиста.
— Спасибо, что предупредили меня, — произнесла Гермиона после нескольких минут молчания. — Если вы не возражаете, я…
— Конечно! — он поднялся из кресла и подошел к камину. — Но учтите — я вам ничего не говорил!
Он скрылся в зелёном пламени, а Гермиона зачерпнула немного летучего пороха и вошла в трубу за ним следом.
— Атриум Министерства Магии!
Короткий полет — и она уже выходила из камина в тихом и пустом по вечернему времени Министерстве.
Окклюментный щит держался очень крепко, не пропуская ни единой сторонней мысли и отсекая посторонние эмоции. Превратив домашний костюм в мантию, она поспешила в кабинет Кингсли. Он был один — сидел за столом, обхватив седеющую голову руками, и бессмысленно таращился в пустой стол.
— Кингсли!
Он вздрогнул и поднял на неё глаза.
— Откуда ты узнала?
— Не важно.
— Я надеялся, ты не узнаешь, — вздохнул он. — Было бы проще.
Эти слова Гермиона пропустила мимо ушей и резко спросила:
— Что мы будем делать?
Он улыбнулся очень грустно, опустив углы губ.
— Ничего, Гермиона. Мы не будем делать ничего.
В первое мгновение она не поняла его слов, и только потом их смысл дошел до неё. Они не будут делать ничего, в том числе и для реализации сегодняшнего плана. Невыразимцы уже получили приказ оставить посты. Шерлок Холмс, лишний свидетель, знающий о магии и не подверженный «Обливиэйту», просто умрёт, а Брука найти не так-то просто — Аврорат не сумел этого сделать за восемь лет.
Не сходилось.
— Я возьму на себя всю ответственность. Уйду в отставку.
Не сходилось всё равно! Можно было отменить план, но тогда начнётся конфликт с британским правительством во главе с Майкрофтом Холмсом, который ни за что не простит гибели младшего брата и сделает всё, что в его силах, чтобы уничтожить магическую Британию. Как быстро на него выйдут проверяющие из МКМ? После того, как Кингсли пройдет добровольный допрос с Сывороткой правды под наблюдением Вагнера, к Майкрофту Холмсу обязательно придут, чтобы, в зависимости от того, что он знает, стереть ему память или устранить.
Едва Гермиона подумала об этом, как дверь распахнулась, и на порог влетел растрепанный Тони Голдстейн.
— Министр, вызывали?
Кажется, на секунду Кингсли смутился, а потом бодро сказал:
— Да, Тони, заходи! Спасибо, что откликнулся.
— Привет, Тони, — помертвевшим, чужим голосом сказала Гермиона.
Теперь всё сошлось. Чтобы обезопасить всех волшебников, включённых в программу внедрения магии в маггловский мир, нужно просто стереть память тому, кто знает о ней слишком многое. Майкрофту сотрут память не специалисты МКМ, а люди Кингсли — собственно, Тони Голдстейн. Ему аккуратно подотрут все воспоминания, связанные с Бруком, космической программой, а ещё с ней, Гермионой — потому что именно она вела те проекты, которые находились за гранью дозволенного.
Профессор Вагнер понятия не имел, что происходило в магической Британии, иначе не дал бы совета не усугублять положение. Усугубить его было невозможно.
— Гермиона, — начал Кингсли, — ты должна понять…
— Я понимаю, — ответила она резко. — Я всё понимаю, кроме того, что ты собираешься поручать это дело болвану вроде Голдстейна.
Тони рядом охнул — и Гермиона почувствовала нечто вроде шевеления совести, но очень ненадолго. Нужно было держать лицо и не дать дрогнуть ни единому мускулу.
— Я сама сотру Холмсу воспоминания обо всём лишнем, — продолжила она.
Кингсли категорически ответил:
— Нет. Гермиона, я знаю тебя, и не подпущу к Холмсу. Твое гриффиндорство в этом случае недопустимо.
Гермиона позволила губам сжаться в тонкую линию и прошипела:
— На кону благополучие моих друзей. Книга о Гарри. Первым пострадает он. За ним — Джинни, Луна, я знаю, что она давно у тебя в невыразимцах… Неужели ты думаешь, что я способна, — она сглотнула слёзы, которые безо всякого притворства встали в горле, — пожертвовать ими ради двух малознакомых мне людей? Мне жаль младшего Холмса, но… — слёзы уже душили, — но я давно научилась выбирать из двух зол. Что до старшего — то ему ничего не грозит. Только удаление лишних воспоминаний.
Кингсли покачал головой:
— Пойдёт Тони.
Гермиона встретилась с министром взглядом и зло спросила:
— Что ваш Тони сделает? Выжжет ему мозги? Ваши недоучки из отдела обливиации только на это и способны. И это при работе с мозгами посредственными. В мозги старшего Холмса даже мне будет сложно влезть, а Тони…
Она видела краем глаза выражение его лица, видела обиженную гримасу, но сейчас ей не было до него никакого дела.
— Хочешь — отправь со мной отряд авроров, пусть контролируют, — закончила она, — но дай сделать дело нормально, — а потом прибавила уже тише, спокойнее, мягче и почти жалобно: — Кингсли, всё-таки я работала с ним несколько лет. Качественный «Обливиэйт» — это то, чего он заслужил.
Кингсли задумался, лоб прорезала вертикальная морщина. Он колебался, очевидно, а Гермиона боялась выдохнуть, чтобы не сбить его с мысли.
Наконец, он проговорил:
— Пожалуйста, не делай глупостей. С тобой пойдёт Тони. И… сделайте это сейчас.
Никаких глупостей — это она могла гарантировать. Только то, что нужно.
Вместе с молчаливым Тони они вышли из Министерства, и Гермиона протянула приятелю (наверное, уже бывшему) руку. Он колебался, прежде чем принять её.
«Прости, Тони», — подумала она, но ничего не сказала и аппарировала в кабинет Майкрофта в клубе. Разумеется, он был там — сидел у огня и ждал начала операции, от участия в которой его отстранили.
На звук аппарации он среагировал сразу, поднялся из кресла, обернулся — и его плечи напряглись, когда он увидел Тони.
— Здравствуйте, мистер Холмс, — вежливо сказал он и встал за спиной у Майкрофта — чтобы не позволить ему сбежать.
— Добрый вечер, Майкрофт, — произнесла Гермиона и поняла, что слёзы все-таки брызнули у неё из глаз.
— Гермиона, — ответил он, уже поняв по её виду, по виду Тони и по ещё сотне мелких деталей, что именно произошло и что произойдёт вскоре, — рад визиту.
Немой вопрос: «Что касательно моего брата?».
«Мне очень жаль», — такой же немой ответ.
— Я гарантирую, что не причиню вам вреда, — проговорила она глухо, — лишние воспоминания о мире магии будут заменены с большой точностью, ваш блестящий ум никоим образом не пострадает.
— Рад это слышать, — с улыбкой ответил Майкрофт. Он улыбался не как василиск, а как осуждённый перед виселицей. Его голубые глаза потемнели, под глазами проступили тени, лицо как будто осунулось. Если можно стареть в один миг, то Майкрофт постарел. Но спину не согнул, голову держал так же высоко.
Как и предполагалось.
Гермиона потянулась к разуму другого присяжного — и нашла ровно то же самое. У всех двенадцати. Как под копирку, один в один. Она нахмурилась, но не успела поймать за хвост нужную мысль, потому что судья объявил о том, что пора удаляться на совещание.
Его выпустят, признают невиновным. Это была часть плана. Она знала об этом. Но была не готова услышать это лично.
Воспользовавшись суматохой в зале, полном прессы и любопытных, Гермиона встала и вышла прочь, никем не замеченная и не остановленная.
Прав был Кингсли, не стоило ей сюда приходить. Старые раны, давно превратившиеся в грубые шрамы, вскрылись и начали кровоточить.
Примечания:
(1) — Майкрофт и правда совсем не похож на Мефистофеля из «Фауста» Гете — веселого гуляку, хитреца и проныру. Зато на одержимого великой идеей, надменного, легко выбирающего меньшее из двух зол и очень умного Люцифера Джона Мильтона (трагедия «Потерянный рай») может походить, если посмотреть под определенным углом на пьяную голову. И на Воланда Михаила Булгакова — еще больше. Кстати, Булгаков наряду с Достоевским, Чеховым, Пушкиным и Тургеневым, пожалуй, самые известные за рубежом русские писатели. «Мастера и Маргариту» большинство образованных британцев читали, и Гермиона — уж точно не исключение.
Глава двадцать четвертая
План нёсся вперед, как набравший скорость Хогвартс-экспресс, и едва ли хоть что-то могло теперь его остановить.
Издалека Гермиона следила за тем, как Шерлок Холмс и Джеймс Брук разыгрывали как по нотам пьесу, давно продуманную и просчитанную лучшими аналитиками двух миров. Это было гадко и низко — потому что Холмс, в этом не было никаких сомнений, о плане не знал. Он играл с Бруком, не подозревая, что в это время за ним, как за насекомым под микроскопом, наблюдает его старший брат.
Если бы только было можно, Гермиона бы самоустранилась из этой игры — но она не могла себе этого позволить и только повторяла, как заговор, одно и то же: «Как только это закончится, я покину Британию и больше никогда не прикоснусь к политике». Это «больше никогда» стало для неё точкой опоры, живительным источником сил и энергии. Если бы не оно, ей не хватило бы мужества следовать плану.
Час Икс приближался — неотвратимо, решительно, с грубой жестокостью реальности, где нет места иллюзиям и надеждам. Гермиона почти спокойно читала в ещё не отпечатанной газете интервью Джеймса, назвавшегося — Мерлин, как выговорить? — Ричардом Бруком. «Я был бы рад, если бы меня звали каким-нибудь Генри или Ричардом», — кажется, так он сказал ей однажды. Чудовищная смесь правды и лжи — Ричард Брук.
Возможно, если бы в один из этих дней с каким-нибудь вопросом или уточнением к ней заглянул бы младший Холмс, она не выдержала бы и рассказала бы ему всё, а главное, заверила бы, что он не умрёт, что бы ни произошло, что его спасут. Но Шерлоку было чем заняться и без волшебных загадок, так что он не пришёл — к счастью.
И тот самый день наступил.
Рассчитать точное время начала операции было невозможно, поэтому невыразимцы дежурили во всех восьми точках возможного разрешения конфликта между Бруком и Холмсом. Гермиона сидела у себя дома — ждала патронуса, нервничала, пыталась не поддаться детской привычке грызть от волнения ногти, и ничего не делала. Читать не удавалось, о том, чтобы заняться научной работой, не могло быть и речи, маггловского телевизора или колдорадио у неё дома никогда не было, так что единственным, чем она могла себя занять, оказалось сосредоточенное созерцание огня в камине.
Было около девяти вечера, когда посреди гостиной возник крупный серебряный ворон и тусклым голосом кого-то из невыразимцев сообщил:
— Холмс в точке шесть, Брук направляется в точку два.
Точка шесть — госпиталь святого Варфоломея, точка два — квартира Холмса и его друга на Бейкер-стрит. Гермиона приманила к себе собственные листы с расчётами и задумчиво кивнула — Шерлок едва ли захочет разыгрывать финальный акт предполагаемой трагедии у себя дома, значит, Бруку придётся приехать в больницу. Наверное, это покажется ему даже более правильным вариантом: больница-морг-смерть. Эта ассоциация должна быть ему приятной.
Снова потянулось ожидание — нужно было получить точное подтверждение места и времени.
Около десяти огонь в камине позеленел, задрожал и практически выплюнул на пол профессора Вагнера. Гермиона вскочила на ноги и тут же подала учителю руку. Тот вцепился в неё, существенно надавил, поднимаясь на ноги, и быстро спросил, безо всяких приветствий:
— Дорогая моя, скажите, что вы не имеете отношения к этому делу!
— О чём вы? — спросила Гермиона.
Профессор выглядел всклокоченным и нервным.
— Очень рад это слышать. Да-да, если бы имели — вы бы сейчас были в Министерстве, конечно. Какое счастье. Я бы заскочил раньше, но и сейчас едва вырвался, — он все так же сжимал руку Гермионы, и она воспользовалась этим, чтобы усадить его в кресло.
— Профессор Вагнер! Успокойтесь, прошу. Чаю?
Он выдохнул и хмыкнул:
— А думаете, поможет? Какие же вы, британцы, потешные с этим чаем. Не надо. Лучше сядьте-ка рядом и повторите еще раз: вы не имеете никакого отношения к той чехарде, которая творится в вашем Министерстве?
— Что за чехарда? — Гермиона почувствовала, что её сердце начинает стучать сильнее. Что-то было не так. Что-то произошло.
Вагнер еще раз выдохнул и, кажется, попытался успокоиться. Вытащил платок и промокнул им лоб и шею, прокашлялся и сказал:
— Без подробностей только, дорогая. Вчера вечером мы с целителем Остерманом сидели у него дома и обсуждали возможности лечения ретроградной амнезии заклинаниями подавления воли — очень увлекательный вопрос, кстати, дорогая, если будет время, я вышлю вам одну статейку на эту тему, — он нахмурился, поняв, что сбился. — Да, мы были заняты, поэтому появление совы было очень неуместным. Остерман даже предлагал прогнать проклятую птицу, сбившую весь настрой! Тем не менее, он всё-таки вскрыл посылку, адресованную ему, — Вагнер облизнул тонкие губы, — там была книга. Маггловская книга о волшебстве на английском языке, дорогая. О вашем Гарри Поттере. Едва ли магглы могли бы получить эту информацию сами.
Окклюментный щит послушно изогнулся, скрывая все воспоминания о книге и выставляя вперед набор ложных воспоминаний. Даже если Вагнер захочет проверить её, он ничего не увидит.
— Целитель Остерман — член Международной конфедерации магов, как вы знаете. Он не мог не начать проверку. Сегодня собирался совет конфедерации, мы вспомнили, что эта же книга мелькала в воспоминаниях вашего беспамятного Смита. Кто-то из британских волшебников сознательно пошёл на нарушение Статута, а если учесть их панику из-за этого маггла… Не зря ведь вас пригласили как эксперта, правда? Кто-то в вашем Министерстве покрывает это нарушение, причем уже несколько лет. И я очень рад узнать, что вы…
— Я шокирована, профессор, — произнесла Гермиона, — не могу поверить, что кто-то…
— Главное, что вы не замешаны в этом, — лёгкое ментальное касание Гермиона не стала отбивать. Профессор должен был проверить ее. — Вам ещё писать диссертацию, вам нельзя вмешиваться в такие скандалы. Репутация может пострадать, сами понимаете.
— Профессор, в Министерстве много моих друзей, что будет… Что с ними будет?
Вагнер нахмурил брови:
— Завтра начнётся проверка. Ваш министр уже получил уведомление. И если он хочет сохранить пост, ему лучше не усугублять ситуацию и не пытаться затирать следы.
— Вы хотите, чтобы я, — голос у Гермионы подрагивал, но она не пыталась это скрыть, — намекнула ему на это?
Профессор протянул руку и сжал её пальцы дружеским жестом:
— Дорогая, я испытываю большую симпатию к вам лично и к британской научной школе. Мне бы не хотелось, чтобы этот скандал ударил по вашему Отделу тайн, например, или по Хогвартсу, или по колледжу Мерлина и Морганы в Оксфорде. Поэтому — да. Я прошу вас сказать министру, что он не должен ничего предпринимать, если не желает очень больших потерь, в том числе и репутационных.
— Профессор, вы ведь ненавидите политику.
Вагнер кашлянул, выпрямил спину и достойно сказал:
— Официально заявляю, что терпеть её не могу. Но целитель Остерман упросил меня участвовать в качестве эксперта-менталиста.
— Спасибо, что предупредили меня, — произнесла Гермиона после нескольких минут молчания. — Если вы не возражаете, я…
— Конечно! — он поднялся из кресла и подошел к камину. — Но учтите — я вам ничего не говорил!
Он скрылся в зелёном пламени, а Гермиона зачерпнула немного летучего пороха и вошла в трубу за ним следом.
— Атриум Министерства Магии!
Короткий полет — и она уже выходила из камина в тихом и пустом по вечернему времени Министерстве.
Окклюментный щит держался очень крепко, не пропуская ни единой сторонней мысли и отсекая посторонние эмоции. Превратив домашний костюм в мантию, она поспешила в кабинет Кингсли. Он был один — сидел за столом, обхватив седеющую голову руками, и бессмысленно таращился в пустой стол.
— Кингсли!
Он вздрогнул и поднял на неё глаза.
— Откуда ты узнала?
— Не важно.
— Я надеялся, ты не узнаешь, — вздохнул он. — Было бы проще.
Эти слова Гермиона пропустила мимо ушей и резко спросила:
— Что мы будем делать?
Он улыбнулся очень грустно, опустив углы губ.
— Ничего, Гермиона. Мы не будем делать ничего.
В первое мгновение она не поняла его слов, и только потом их смысл дошел до неё. Они не будут делать ничего, в том числе и для реализации сегодняшнего плана. Невыразимцы уже получили приказ оставить посты. Шерлок Холмс, лишний свидетель, знающий о магии и не подверженный «Обливиэйту», просто умрёт, а Брука найти не так-то просто — Аврорат не сумел этого сделать за восемь лет.
Не сходилось.
— Я возьму на себя всю ответственность. Уйду в отставку.
Не сходилось всё равно! Можно было отменить план, но тогда начнётся конфликт с британским правительством во главе с Майкрофтом Холмсом, который ни за что не простит гибели младшего брата и сделает всё, что в его силах, чтобы уничтожить магическую Британию. Как быстро на него выйдут проверяющие из МКМ? После того, как Кингсли пройдет добровольный допрос с Сывороткой правды под наблюдением Вагнера, к Майкрофту Холмсу обязательно придут, чтобы, в зависимости от того, что он знает, стереть ему память или устранить.
Едва Гермиона подумала об этом, как дверь распахнулась, и на порог влетел растрепанный Тони Голдстейн.
— Министр, вызывали?
Кажется, на секунду Кингсли смутился, а потом бодро сказал:
— Да, Тони, заходи! Спасибо, что откликнулся.
— Привет, Тони, — помертвевшим, чужим голосом сказала Гермиона.
Теперь всё сошлось. Чтобы обезопасить всех волшебников, включённых в программу внедрения магии в маггловский мир, нужно просто стереть память тому, кто знает о ней слишком многое. Майкрофту сотрут память не специалисты МКМ, а люди Кингсли — собственно, Тони Голдстейн. Ему аккуратно подотрут все воспоминания, связанные с Бруком, космической программой, а ещё с ней, Гермионой — потому что именно она вела те проекты, которые находились за гранью дозволенного.
Профессор Вагнер понятия не имел, что происходило в магической Британии, иначе не дал бы совета не усугублять положение. Усугубить его было невозможно.
— Гермиона, — начал Кингсли, — ты должна понять…
— Я понимаю, — ответила она резко. — Я всё понимаю, кроме того, что ты собираешься поручать это дело болвану вроде Голдстейна.
Тони рядом охнул — и Гермиона почувствовала нечто вроде шевеления совести, но очень ненадолго. Нужно было держать лицо и не дать дрогнуть ни единому мускулу.
— Я сама сотру Холмсу воспоминания обо всём лишнем, — продолжила она.
Кингсли категорически ответил:
— Нет. Гермиона, я знаю тебя, и не подпущу к Холмсу. Твое гриффиндорство в этом случае недопустимо.
Гермиона позволила губам сжаться в тонкую линию и прошипела:
— На кону благополучие моих друзей. Книга о Гарри. Первым пострадает он. За ним — Джинни, Луна, я знаю, что она давно у тебя в невыразимцах… Неужели ты думаешь, что я способна, — она сглотнула слёзы, которые безо всякого притворства встали в горле, — пожертвовать ими ради двух малознакомых мне людей? Мне жаль младшего Холмса, но… — слёзы уже душили, — но я давно научилась выбирать из двух зол. Что до старшего — то ему ничего не грозит. Только удаление лишних воспоминаний.
Кингсли покачал головой:
— Пойдёт Тони.
Гермиона встретилась с министром взглядом и зло спросила:
— Что ваш Тони сделает? Выжжет ему мозги? Ваши недоучки из отдела обливиации только на это и способны. И это при работе с мозгами посредственными. В мозги старшего Холмса даже мне будет сложно влезть, а Тони…
Она видела краем глаза выражение его лица, видела обиженную гримасу, но сейчас ей не было до него никакого дела.
— Хочешь — отправь со мной отряд авроров, пусть контролируют, — закончила она, — но дай сделать дело нормально, — а потом прибавила уже тише, спокойнее, мягче и почти жалобно: — Кингсли, всё-таки я работала с ним несколько лет. Качественный «Обливиэйт» — это то, чего он заслужил.
Кингсли задумался, лоб прорезала вертикальная морщина. Он колебался, очевидно, а Гермиона боялась выдохнуть, чтобы не сбить его с мысли.
Наконец, он проговорил:
— Пожалуйста, не делай глупостей. С тобой пойдёт Тони. И… сделайте это сейчас.
Никаких глупостей — это она могла гарантировать. Только то, что нужно.
Вместе с молчаливым Тони они вышли из Министерства, и Гермиона протянула приятелю (наверное, уже бывшему) руку. Он колебался, прежде чем принять её.
«Прости, Тони», — подумала она, но ничего не сказала и аппарировала в кабинет Майкрофта в клубе. Разумеется, он был там — сидел у огня и ждал начала операции, от участия в которой его отстранили.
На звук аппарации он среагировал сразу, поднялся из кресла, обернулся — и его плечи напряглись, когда он увидел Тони.
— Здравствуйте, мистер Холмс, — вежливо сказал он и встал за спиной у Майкрофта — чтобы не позволить ему сбежать.
— Добрый вечер, Майкрофт, — произнесла Гермиона и поняла, что слёзы все-таки брызнули у неё из глаз.
— Гермиона, — ответил он, уже поняв по её виду, по виду Тони и по ещё сотне мелких деталей, что именно произошло и что произойдёт вскоре, — рад визиту.
Немой вопрос: «Что касательно моего брата?».
«Мне очень жаль», — такой же немой ответ.
— Я гарантирую, что не причиню вам вреда, — проговорила она глухо, — лишние воспоминания о мире магии будут заменены с большой точностью, ваш блестящий ум никоим образом не пострадает.
— Рад это слышать, — с улыбкой ответил Майкрофт. Он улыбался не как василиск, а как осуждённый перед виселицей. Его голубые глаза потемнели, под глазами проступили тени, лицо как будто осунулось. Если можно стареть в один миг, то Майкрофт постарел. Но спину не согнул, голову держал так же высоко.
