Луна едва удержалась от того, чтобы сказать, что это очевидно.
— Сэр, вы говорили, что профессору Дамблдору помог Гриндевальд. Возможно, в их истории можно найти какие-то способы…
Снейп поперхнулся
— Лавгуд, думайте, что говорите!
Луна непонимающе посмотрела на него: что она сказала не так? Снейп вздохнул и все-таки объяснил:
— Просто в некоторых кругах ходили определенного рода слухи, категорически ложные, но достаточно ядовитые. Поэтому ваша фраза прозвучала весьма двусмысленно, хотя я уверен, что никакой двусмысленности в ней на самом деле не было.
Луна задумчиво прикусила костяшку пальцев. Оказывается, профессор — просто мастер заворачивать невозможные конструкции. Как вообще это можно понять?
— На самом деле, Дамблдор и Гриндевальд были друзьями, хорошими, как вы с вашей организованной группировкой.
Девушка хихикнула, услышав такое определение «Отряда Дамблдора».
— Так как среди ваших друзей, — это слово Снейп произнес почему-то недовольно, — легиллиментов нет, придется договариваться со мной.
— Мне кажется, сэр, — сказала Луна, попытавшись поймать взгляд профессора, — что вы уже нашли какое-то решение. Но, видимо, оно идет вразрез с вашими убеждениями, и теперь вы колеблетесь, говорить ли мне о нем.
После этого Луна запрокинула голову и принялась созерцать облака. Она знала, что люди неловко чувствуют себя, когда их намеренья раскрывают, и иногда пользовалась этим. К счастью, на нее никто не обижался — она же «полоумная» Лавгуд, что с нее взять. Облака выглядели сегодня очень жизнерадостно. Одно было похоже на слона с длинным хоботом, другое — на снитч. Из-за деревьев выплыл косматый Хагрид, вслед за ним — гигантский кальмар из Хогвартского озера. Когда последнее щупальце кальмара выползло из-за желтой листвы, профессор Снейп кашлянул и сказал:
— В общем и целом, вы правы, Лавгуд. Я предполагаю, что, чтобы доверять человеку, нужно что-то о нем знать, поэтому готов ответить на те вопросы, которые вас интересуют.
Луна едва сдержала смех — профессор остановился и сложил на груди руки с таким видом, что было ясно: рискни она задать ему слишком личный вопрос, и он просто использует третье Непростительное. Его брови почти сошлись к переносице, губы сжались в тонкую бескровную полоску, крылья носа чуть подрагивали. Точно так же вел себя тот портрет, который Луна нарисовала летом. Правда, она точно знала — портрет хмурится и сверкает глазами только когда на него кто-то смотрит, а в остальное время (девушка как-то случайно заметила) он задумчиво потирает подбородок указательным пальцем и даже иногда улыбается.
— Хорошо, сэр, — сказала она достаточно быстро, и задумалась: о чем же спросить?
В профессоре было много интересного и непонятного, но еще больше — простого, очевидного и грустного. Еще в школе на уроках зельеварения она решила, что Снейп весьма похож на героя Байроновской поэмы, а во время их занятий, чувствуя отголоски его эмоций, еще больше утвердилась в своем мнении. Эффектные жесты и слова, развевающаяся за спиной черная мантия, мрачные мысли, ядовитый язык и тяжелый характер позволили бы ему встать на одну доску с каким-нибудь Манфредом. И, в лучших традициях поэта-вампира, Снейп некогда очень сильно любил какую-то девушку, а потом потерял, и до сих пор оплакивает свою потерю, мучаясь, в добавление ко всему, еще и чувством вины.
Из непонятного были его прошлое и роль в войне, дружба с профессором Дамблдором, ненависть к Гарри и страстное подсознательное желание умереть. Но ни о чем из этого Луна не рискнула бы спросить сейчас, на прогулке в тихом лесу.
— Сэр, — наконец произнесла она, — а где вы научились легиллименции?
Она выбрала наиболее нейтральный вопрос, с одной стороны — достаточно личный и важный, а с другой — не бестактный. Судя по лицу Снейпа, выбор был верным, потому что жесткая складка между бровей разгладилась, лицо посветлело и вообще приобрело куда более дружелюбное выражение, чем минуту назад.
— Как вы, возможно, знаете, Лавгуд, в Британии ментальные науки не в почете. Однако еще во время моей учебы в школе литературу найти было можно. Так вышло, — он на мгновение нахмурился, но продолжил, — что на шестом курсе у меня появилось очень много свободного времени и очень большое желание поменьше думать о своих проблемах, и тогда я начал изучать окклюменцию. Сначала медитации, потом методы возведения барьеров и искажения мыслей и воспоминаний. Я занимался этим весь шестой курс и к концу года достиг неплохих результатов, о которых узнал… один мой друг. Он рассказал мне о легиллименции и показал самые простые техники. Сам он в ментальной магии был полным профаном, щиты — это максимум, на который его хватало, зато хорошо знал теорию. Я гостил у него месяц после шестого курса, отрабатывал приемы беспалочкового проникновения в сознание, а когда вернулся домой, начал тренироваться.
Луна подумала, что тренировался он вряд ли на крысах и мышах, но ничего не сказала. Говоря, Снейп увеличивал скорость ходьбы, и вскоре Луна поняла, что не успевает за ним, но остановить не решилась, прикладывая все силы к тому, чтобы успевать переставлять ноги с его скоростью. Правда, это не помогало — на его шаг приходилось два ее. А то и три.
— Хотя, конечно, я научился только азам. Тому, что я умею сейчас, меня научил Дамблдор. Сам он, как вы понимаете, редко пользовался легиллименцией, но был мастером.
Слово «Неудивительно» повисло в воздухе. Луна хотела было задать новый вопрос, но носок ее кроссовки зацепился за торчащий на дороге корень и она, вскрикнув, совершенно неграциозно полетела вниз, едва успевая выставить перед собой руки и перенести на них вес.
Снейп, по инерции пройдя еще несколько шагов, резко развернулся и подошел к упавшей девушке. Луна поморщилась и попыталась подняться, но сразу же почувствовала боль в лодыжке и в правом запястье.
— Лавгуд, вы в порядке? — спросил профессор, опускаясь на корточки возле нее.
— Да, — ответила она совершенно неискренне.
Северус ругал себя последними словами — неужели столько лет преподавания не научили его быть внимательным?! Он понял, что, уйдя в воспоминания, шел слишком быстро, а Лавгуд, конечно же, оказалась слишком вежливой, чтобы об этом сказать.
— Повернитесь-ка на спину, наложу диагностику.
Он не слишком любил медицину, но с диагностическими чарами и первой помощью справлялся хорошо. Девушка поменяла положение, и Северус провел палочкой по ее затылку, рукам, ногам и позвоночнику, а потом ругнулся про себя. У нее обнаружилось два перелома, не считая десятка синяков и ссадин.
— Лавгуд, — рыкнул он, понимая, что злиться надо на себя, а не на нее, — вас вообще учили смотреть под ноги!
Лавгуд не смутилась и не начала оправдываться, а спокойно сообщила:
— Сэр, вы сейчас сердитесь на себя, а ругаете меня, это нечестно.
«Вот ведь Дамблдор в юбке на мою голову» — подумал Северус, но уже без злобы, после чего сказал:
— Опирайтесь на мою руку и вставайте, аппарируем ко мне домой и я сращу вам переломы.
Северус поднялся на ноги и протянул ей руку и аккуратно помог встать на одну ногу — левую она подала под себя, пошатнулась и до того, как он успел ее поймать, повалилась вперед, вцепившись ему в предплечье левой руки. Северус зашипел, когда помертвевшую, но не пропавшую до конца метку обожгло холодом — рабское клеймо реагировало на чужое прикосновение даже после смерти хозяина. Лавгуд быстро перехватилась за правую руку, но в ее глазах читалось понимание, смешанное со страхом.
Ничего не говоря, Северус аппарировал их к себе домой, усадил девушку на диван и отправился в спальню за набором зелий. Уж заживляющее и легкий Костерост должны были быть!
В душе неистовствовала целая буря эмоций. Он ругал себя за то, что допустил травму своей подопечной. Ругал Лавгуд за то, что она не могла смотреть под ноги и за то, что решила подержаться за его Темную метку. Лорда — за исковерканную жизнь. Себя — за тупость. Поттера — за компанию.
Уровень ярости в его груди достиг небывалых высот, когда он обнаружил, что Костерост закончился. Едва сдержавшись, чтобы не хлопнуть дверью, он влетел в лабораторию, снял все чары защиты от пыли и зажег огонь под котлом. Все-таки ему пришлось вернуться сюда.
— Сидите и не шевелитесь лишний раз, — крикнул он Лавгуд и приступил к делу.
Сначала было страшно — не потерял ли он навыков? Справится ли с отвращением к зельеварению? Но потом руки начали работать сами, голова прояснилась, в душе наступил мир и покой. Ему не нужен был рецепт или подсказки, его тело, его ум сами знали, что делать. Ингредиент за ингредиентом, легкий стук серебряной ложки о края котла, густеющая субстанция, обретающая все более глубокий фиолетовый цвет с каждым верным действием. Казалось, он никогда не переставал заниматься зельеварением.
Не прошло и часа, как Костерост был готов, а Северус почувствовал, что ему жаль отходить от котла. Только мысль о том, что Лавгуд нужна помощь, заставила его выйти из лаборатории.
Луна тем временем почти неподвижно сидела на диване, устроив сломанную ногу на подлокотнике, а руку — на подушке. В какой-то момент ей показалось, что эмоции профессора сведут ее с ума. Когда она дотронулась до его руки, его буквально заморозил животный ужас. Луна не сразу, но все-таки догадалась, что именно на этом месте у него располагается метка Волдеморта. Мысль о том, что она натворила и как больно сделала профессору, испугала ее. А он как-то болезненно воспринял ее страх. И теперь, сидя в его гостиной, Луна пыталась дотянуться до его чувств и понять, не сильно ли он на нее обижен. Странно, но это волновало девушку куда больше, чем собственные переломы.
Когда профессор вышел из своей комнаты, Луна вздохнула с облегчением. В его чувствах преобладало радостное возбуждение (интересно, от чего?) и уверенность в своих действиях.
— Выпейте, — сказал он, протягивая ей непрозрачный стакан. Луна вспомнила, что именно профессор варил все зелья для Больничного крыла, и без вопросов выпила, сразу же сморщившись.
— Костерост? — спросила она. Профессор кивнул и добавил:
— Облегченная версия. Действует в течение получаса, сращивает трещины и небольшие закрытые переломы. Вытяните руки.
Луна послушалась и принялась наблюдать, как профессор быстро и умело наносит на ее кожу заживляющее чуть холодящее зелье. Когда он закончил с руками и перешел к лицу, начал действовать Костерост, и Луна закрыла глаза, стараясь не показывать, как ей больно — лодыжку и запястье как будто расплавляли на открытом огне, а потом лепили заново. Эмоции профессора и собственные мысли отступили на второй план, на первом же осталась боль.
Когда кости срослись, и Луна сумела открыть глаза, Снейп уже сидел в своем кресле с толстой книгой.
— Пошевелите руками, — велел он, увидев, что она пришла в себя.
Девушка подчинилась и с радостью убедилась, что от переломов не осталось и следа. С ногами тоже было все в полном порядке.
— Спасибо, сэр, — сказала она улыбаясь. Профессор пожал плечами.
— Вам пора, Лавгуд. А то вас еще потеряют.
Луна кинула взгляд за окно и согласилась — уже начинало темнеть. Она хотела бы выпить с профессором чаю и поговорить о разном, но времени не было.
Подойдя к двери, она обернулась и спросила:
— Сэр, в субботу в одиннадцать?
Снейп кивнул:
— Да, и постарайтесь ничего больше не ломать.
— До свидания, профессор, хорошей вам недели!
Луна открыла дверь и уже сделала шаг за порог, как услышала негромкое:
— Лавгуд! Если к вам еще раз применят «Круциатус» или произойдет еще что-то опасное, напишите. Если сову пошлете вы, она сможет найти мой дом.
— Хорошо, сэр.
Девушка вышла из дома и отошла уже почти к самой границе антиаппарационных чар, как ей послышалось: «И вам хорошей недели». Правда, она все-таки уже была достаточно далеко, поэтому списала это на собственное воображение. Все-таки слуховые галлюцинации куда менее опасны, чем доброжелательный профессор Снейп.
Неделя прошла достаточно спокойно, единственным значимым событием стало то, что Нотт оказался в Больничном крыле с переломами и стертой памятью о нескольких последних днях. Профессора даже если и подозревали что-то, предпринимать ничего не стали. Гарри чувствовал, что поступил достаточно глупо — мог бы написать официальное заявление в Аврорат и выкинуть парня из школы, но все-таки был собой доволен. После того, как Забини пострадал от проклятья, Гарри выловил Нотта в коридоре и просто размазал по каменной стене, опробовав на нем несколько интересных проклятий из библиотеки Блэков. Потом отменил все эффекты и наложил «Обливиэйт». Уже вечером, сидя в гостиной в кресле перед камином, он ужасался тому, как сильно изменился. Год назад ему в голову не пришло бы так поступить, он скорее злился бы и ругал проклятого слизеринца, но никогда не напал бы первым, тем более чтобы защитить даже не друга, а малознакомого парня, неожиданно попросившего у него покровительства.
Сам Забини продолжал вести себя тихо и достойно — в друзья не набивался, присутствием не раздражал, но по утрам здоровался, а если мог, оказывал простую помощь — открывал двери или передавал записки от Малфоя. Гарри думал, что с новоявленным вассалом нужно будет поговорить, но все откладывал это дело. Малфой, когда Гарри рассказал ему о своих колебаниях, только фыркнул:
— Наслаждайся жизнью. Свой долг как сюзерена ты выполнил — обидчику отомстил. Больше ты ему ничего не должен, пока он сам не придет просить помощи. А он пусть отрабатывает покровительство.
Потом, после паузы, добавил:
— Забини — отличный парень, но податься ему сейчас некуда. Они с матерью сильно разругались, так что дома его никто не ждет. Ты помогаешь ему, и он за тебя пойдет на что угодно.
Гарри только вздохнул, разбираться с Забини не было особого желания, его куда больше волновали Треккот и Снейп. Первый, потому что представлял для четвертой части всех учеников реальную опасность. Второй, потому что с ним предстояло общаться.
Когда наступила суббота, Гарри, Драко и Гермиона встретились в одном из пустующих классов и приступили к работе над зельем поиска. Варил Драко, разрешив Гермионе нарезать ингредиенты. Гарри единогласным решением от процесса был отстранен и сидел на старой парте чуть в стороне от котла, задумчиво качая ногой и размышляя о том, что скажет Снейпу. На самом деле, он ничего не хотел говорить мрачному профессору. Гарри часто думал о том, что увидел в Омуте памяти, и его отношение к Снейпу менялось несколько раз. Он жалел этого, в сущности, неприятного, но несчастного человека, восхищался его смелостью, однако совершенно не желал видеть. Увы, первое «Здравствуйте» предстояло сказать именно Гарри. Накануне друзья до хрипоты обсуждали, кто же первым пойдет к профессору. Конечно, Драко хотел как можно раньше увидеть крестного и сломать ему его внушительный нос, но его останавливало одно соображение. Да, было известно, что профессор жив, но о том, в каком он состоянии, особенно психическом, никто не знал.
— Если крестный тронулся умом, — честно сказал Драко, — то я просто не сумею ничего сделать, даже если он на меня нападет. Я не могу поверить, что он исчез из моей жизни, будучи нормальным.
— Сэр, вы говорили, что профессору Дамблдору помог Гриндевальд. Возможно, в их истории можно найти какие-то способы…
Снейп поперхнулся
— Лавгуд, думайте, что говорите!
Луна непонимающе посмотрела на него: что она сказала не так? Снейп вздохнул и все-таки объяснил:
— Просто в некоторых кругах ходили определенного рода слухи, категорически ложные, но достаточно ядовитые. Поэтому ваша фраза прозвучала весьма двусмысленно, хотя я уверен, что никакой двусмысленности в ней на самом деле не было.
Луна задумчиво прикусила костяшку пальцев. Оказывается, профессор — просто мастер заворачивать невозможные конструкции. Как вообще это можно понять?
— На самом деле, Дамблдор и Гриндевальд были друзьями, хорошими, как вы с вашей организованной группировкой.
Девушка хихикнула, услышав такое определение «Отряда Дамблдора».
— Так как среди ваших друзей, — это слово Снейп произнес почему-то недовольно, — легиллиментов нет, придется договариваться со мной.
— Мне кажется, сэр, — сказала Луна, попытавшись поймать взгляд профессора, — что вы уже нашли какое-то решение. Но, видимо, оно идет вразрез с вашими убеждениями, и теперь вы колеблетесь, говорить ли мне о нем.
После этого Луна запрокинула голову и принялась созерцать облака. Она знала, что люди неловко чувствуют себя, когда их намеренья раскрывают, и иногда пользовалась этим. К счастью, на нее никто не обижался — она же «полоумная» Лавгуд, что с нее взять. Облака выглядели сегодня очень жизнерадостно. Одно было похоже на слона с длинным хоботом, другое — на снитч. Из-за деревьев выплыл косматый Хагрид, вслед за ним — гигантский кальмар из Хогвартского озера. Когда последнее щупальце кальмара выползло из-за желтой листвы, профессор Снейп кашлянул и сказал:
— В общем и целом, вы правы, Лавгуд. Я предполагаю, что, чтобы доверять человеку, нужно что-то о нем знать, поэтому готов ответить на те вопросы, которые вас интересуют.
Луна едва сдержала смех — профессор остановился и сложил на груди руки с таким видом, что было ясно: рискни она задать ему слишком личный вопрос, и он просто использует третье Непростительное. Его брови почти сошлись к переносице, губы сжались в тонкую бескровную полоску, крылья носа чуть подрагивали. Точно так же вел себя тот портрет, который Луна нарисовала летом. Правда, она точно знала — портрет хмурится и сверкает глазами только когда на него кто-то смотрит, а в остальное время (девушка как-то случайно заметила) он задумчиво потирает подбородок указательным пальцем и даже иногда улыбается.
— Хорошо, сэр, — сказала она достаточно быстро, и задумалась: о чем же спросить?
В профессоре было много интересного и непонятного, но еще больше — простого, очевидного и грустного. Еще в школе на уроках зельеварения она решила, что Снейп весьма похож на героя Байроновской поэмы, а во время их занятий, чувствуя отголоски его эмоций, еще больше утвердилась в своем мнении. Эффектные жесты и слова, развевающаяся за спиной черная мантия, мрачные мысли, ядовитый язык и тяжелый характер позволили бы ему встать на одну доску с каким-нибудь Манфредом. И, в лучших традициях поэта-вампира, Снейп некогда очень сильно любил какую-то девушку, а потом потерял, и до сих пор оплакивает свою потерю, мучаясь, в добавление ко всему, еще и чувством вины.
Из непонятного были его прошлое и роль в войне, дружба с профессором Дамблдором, ненависть к Гарри и страстное подсознательное желание умереть. Но ни о чем из этого Луна не рискнула бы спросить сейчас, на прогулке в тихом лесу.
— Сэр, — наконец произнесла она, — а где вы научились легиллименции?
Она выбрала наиболее нейтральный вопрос, с одной стороны — достаточно личный и важный, а с другой — не бестактный. Судя по лицу Снейпа, выбор был верным, потому что жесткая складка между бровей разгладилась, лицо посветлело и вообще приобрело куда более дружелюбное выражение, чем минуту назад.
— Как вы, возможно, знаете, Лавгуд, в Британии ментальные науки не в почете. Однако еще во время моей учебы в школе литературу найти было можно. Так вышло, — он на мгновение нахмурился, но продолжил, — что на шестом курсе у меня появилось очень много свободного времени и очень большое желание поменьше думать о своих проблемах, и тогда я начал изучать окклюменцию. Сначала медитации, потом методы возведения барьеров и искажения мыслей и воспоминаний. Я занимался этим весь шестой курс и к концу года достиг неплохих результатов, о которых узнал… один мой друг. Он рассказал мне о легиллименции и показал самые простые техники. Сам он в ментальной магии был полным профаном, щиты — это максимум, на который его хватало, зато хорошо знал теорию. Я гостил у него месяц после шестого курса, отрабатывал приемы беспалочкового проникновения в сознание, а когда вернулся домой, начал тренироваться.
Луна подумала, что тренировался он вряд ли на крысах и мышах, но ничего не сказала. Говоря, Снейп увеличивал скорость ходьбы, и вскоре Луна поняла, что не успевает за ним, но остановить не решилась, прикладывая все силы к тому, чтобы успевать переставлять ноги с его скоростью. Правда, это не помогало — на его шаг приходилось два ее. А то и три.
— Хотя, конечно, я научился только азам. Тому, что я умею сейчас, меня научил Дамблдор. Сам он, как вы понимаете, редко пользовался легиллименцией, но был мастером.
Слово «Неудивительно» повисло в воздухе. Луна хотела было задать новый вопрос, но носок ее кроссовки зацепился за торчащий на дороге корень и она, вскрикнув, совершенно неграциозно полетела вниз, едва успевая выставить перед собой руки и перенести на них вес.
Снейп, по инерции пройдя еще несколько шагов, резко развернулся и подошел к упавшей девушке. Луна поморщилась и попыталась подняться, но сразу же почувствовала боль в лодыжке и в правом запястье.
— Лавгуд, вы в порядке? — спросил профессор, опускаясь на корточки возле нее.
— Да, — ответила она совершенно неискренне.
Северус ругал себя последними словами — неужели столько лет преподавания не научили его быть внимательным?! Он понял, что, уйдя в воспоминания, шел слишком быстро, а Лавгуд, конечно же, оказалась слишком вежливой, чтобы об этом сказать.
— Повернитесь-ка на спину, наложу диагностику.
Он не слишком любил медицину, но с диагностическими чарами и первой помощью справлялся хорошо. Девушка поменяла положение, и Северус провел палочкой по ее затылку, рукам, ногам и позвоночнику, а потом ругнулся про себя. У нее обнаружилось два перелома, не считая десятка синяков и ссадин.
— Лавгуд, — рыкнул он, понимая, что злиться надо на себя, а не на нее, — вас вообще учили смотреть под ноги!
Лавгуд не смутилась и не начала оправдываться, а спокойно сообщила:
— Сэр, вы сейчас сердитесь на себя, а ругаете меня, это нечестно.
«Вот ведь Дамблдор в юбке на мою голову» — подумал Северус, но уже без злобы, после чего сказал:
— Опирайтесь на мою руку и вставайте, аппарируем ко мне домой и я сращу вам переломы.
Северус поднялся на ноги и протянул ей руку и аккуратно помог встать на одну ногу — левую она подала под себя, пошатнулась и до того, как он успел ее поймать, повалилась вперед, вцепившись ему в предплечье левой руки. Северус зашипел, когда помертвевшую, но не пропавшую до конца метку обожгло холодом — рабское клеймо реагировало на чужое прикосновение даже после смерти хозяина. Лавгуд быстро перехватилась за правую руку, но в ее глазах читалось понимание, смешанное со страхом.
Ничего не говоря, Северус аппарировал их к себе домой, усадил девушку на диван и отправился в спальню за набором зелий. Уж заживляющее и легкий Костерост должны были быть!
В душе неистовствовала целая буря эмоций. Он ругал себя за то, что допустил травму своей подопечной. Ругал Лавгуд за то, что она не могла смотреть под ноги и за то, что решила подержаться за его Темную метку. Лорда — за исковерканную жизнь. Себя — за тупость. Поттера — за компанию.
Уровень ярости в его груди достиг небывалых высот, когда он обнаружил, что Костерост закончился. Едва сдержавшись, чтобы не хлопнуть дверью, он влетел в лабораторию, снял все чары защиты от пыли и зажег огонь под котлом. Все-таки ему пришлось вернуться сюда.
— Сидите и не шевелитесь лишний раз, — крикнул он Лавгуд и приступил к делу.
Сначала было страшно — не потерял ли он навыков? Справится ли с отвращением к зельеварению? Но потом руки начали работать сами, голова прояснилась, в душе наступил мир и покой. Ему не нужен был рецепт или подсказки, его тело, его ум сами знали, что делать. Ингредиент за ингредиентом, легкий стук серебряной ложки о края котла, густеющая субстанция, обретающая все более глубокий фиолетовый цвет с каждым верным действием. Казалось, он никогда не переставал заниматься зельеварением.
Не прошло и часа, как Костерост был готов, а Северус почувствовал, что ему жаль отходить от котла. Только мысль о том, что Лавгуд нужна помощь, заставила его выйти из лаборатории.
Луна тем временем почти неподвижно сидела на диване, устроив сломанную ногу на подлокотнике, а руку — на подушке. В какой-то момент ей показалось, что эмоции профессора сведут ее с ума. Когда она дотронулась до его руки, его буквально заморозил животный ужас. Луна не сразу, но все-таки догадалась, что именно на этом месте у него располагается метка Волдеморта. Мысль о том, что она натворила и как больно сделала профессору, испугала ее. А он как-то болезненно воспринял ее страх. И теперь, сидя в его гостиной, Луна пыталась дотянуться до его чувств и понять, не сильно ли он на нее обижен. Странно, но это волновало девушку куда больше, чем собственные переломы.
Когда профессор вышел из своей комнаты, Луна вздохнула с облегчением. В его чувствах преобладало радостное возбуждение (интересно, от чего?) и уверенность в своих действиях.
— Выпейте, — сказал он, протягивая ей непрозрачный стакан. Луна вспомнила, что именно профессор варил все зелья для Больничного крыла, и без вопросов выпила, сразу же сморщившись.
— Костерост? — спросила она. Профессор кивнул и добавил:
— Облегченная версия. Действует в течение получаса, сращивает трещины и небольшие закрытые переломы. Вытяните руки.
Луна послушалась и принялась наблюдать, как профессор быстро и умело наносит на ее кожу заживляющее чуть холодящее зелье. Когда он закончил с руками и перешел к лицу, начал действовать Костерост, и Луна закрыла глаза, стараясь не показывать, как ей больно — лодыжку и запястье как будто расплавляли на открытом огне, а потом лепили заново. Эмоции профессора и собственные мысли отступили на второй план, на первом же осталась боль.
Когда кости срослись, и Луна сумела открыть глаза, Снейп уже сидел в своем кресле с толстой книгой.
— Пошевелите руками, — велел он, увидев, что она пришла в себя.
Девушка подчинилась и с радостью убедилась, что от переломов не осталось и следа. С ногами тоже было все в полном порядке.
— Спасибо, сэр, — сказала она улыбаясь. Профессор пожал плечами.
— Вам пора, Лавгуд. А то вас еще потеряют.
Луна кинула взгляд за окно и согласилась — уже начинало темнеть. Она хотела бы выпить с профессором чаю и поговорить о разном, но времени не было.
Подойдя к двери, она обернулась и спросила:
— Сэр, в субботу в одиннадцать?
Снейп кивнул:
— Да, и постарайтесь ничего больше не ломать.
— До свидания, профессор, хорошей вам недели!
Луна открыла дверь и уже сделала шаг за порог, как услышала негромкое:
— Лавгуд! Если к вам еще раз применят «Круциатус» или произойдет еще что-то опасное, напишите. Если сову пошлете вы, она сможет найти мой дом.
— Хорошо, сэр.
Девушка вышла из дома и отошла уже почти к самой границе антиаппарационных чар, как ей послышалось: «И вам хорошей недели». Правда, она все-таки уже была достаточно далеко, поэтому списала это на собственное воображение. Все-таки слуховые галлюцинации куда менее опасны, чем доброжелательный профессор Снейп.
Глава 29. Мозгошмыг второй. Снейп в естественной среде
Неделя прошла достаточно спокойно, единственным значимым событием стало то, что Нотт оказался в Больничном крыле с переломами и стертой памятью о нескольких последних днях. Профессора даже если и подозревали что-то, предпринимать ничего не стали. Гарри чувствовал, что поступил достаточно глупо — мог бы написать официальное заявление в Аврорат и выкинуть парня из школы, но все-таки был собой доволен. После того, как Забини пострадал от проклятья, Гарри выловил Нотта в коридоре и просто размазал по каменной стене, опробовав на нем несколько интересных проклятий из библиотеки Блэков. Потом отменил все эффекты и наложил «Обливиэйт». Уже вечером, сидя в гостиной в кресле перед камином, он ужасался тому, как сильно изменился. Год назад ему в голову не пришло бы так поступить, он скорее злился бы и ругал проклятого слизеринца, но никогда не напал бы первым, тем более чтобы защитить даже не друга, а малознакомого парня, неожиданно попросившего у него покровительства.
Сам Забини продолжал вести себя тихо и достойно — в друзья не набивался, присутствием не раздражал, но по утрам здоровался, а если мог, оказывал простую помощь — открывал двери или передавал записки от Малфоя. Гарри думал, что с новоявленным вассалом нужно будет поговорить, но все откладывал это дело. Малфой, когда Гарри рассказал ему о своих колебаниях, только фыркнул:
— Наслаждайся жизнью. Свой долг как сюзерена ты выполнил — обидчику отомстил. Больше ты ему ничего не должен, пока он сам не придет просить помощи. А он пусть отрабатывает покровительство.
Потом, после паузы, добавил:
— Забини — отличный парень, но податься ему сейчас некуда. Они с матерью сильно разругались, так что дома его никто не ждет. Ты помогаешь ему, и он за тебя пойдет на что угодно.
Гарри только вздохнул, разбираться с Забини не было особого желания, его куда больше волновали Треккот и Снейп. Первый, потому что представлял для четвертой части всех учеников реальную опасность. Второй, потому что с ним предстояло общаться.
Когда наступила суббота, Гарри, Драко и Гермиона встретились в одном из пустующих классов и приступили к работе над зельем поиска. Варил Драко, разрешив Гермионе нарезать ингредиенты. Гарри единогласным решением от процесса был отстранен и сидел на старой парте чуть в стороне от котла, задумчиво качая ногой и размышляя о том, что скажет Снейпу. На самом деле, он ничего не хотел говорить мрачному профессору. Гарри часто думал о том, что увидел в Омуте памяти, и его отношение к Снейпу менялось несколько раз. Он жалел этого, в сущности, неприятного, но несчастного человека, восхищался его смелостью, однако совершенно не желал видеть. Увы, первое «Здравствуйте» предстояло сказать именно Гарри. Накануне друзья до хрипоты обсуждали, кто же первым пойдет к профессору. Конечно, Драко хотел как можно раньше увидеть крестного и сломать ему его внушительный нос, но его останавливало одно соображение. Да, было известно, что профессор жив, но о том, в каком он состоянии, особенно психическом, никто не знал.
— Если крестный тронулся умом, — честно сказал Драко, — то я просто не сумею ничего сделать, даже если он на меня нападет. Я не могу поверить, что он исчез из моей жизни, будучи нормальным.
