Выбора не было: пришлось спуститься с чердака. Когда немцы увидели одетых в рубище, еле держащихся на ногах и с трудом передвигающихся евреев, они опустили автоматы. Им показали яму, где три года прятались евреи. Двое солдат даже заплакали. Евреи стали просить отпустить их, и немцы были готовы это сделать. Кричал только Вайводс, размахивая пистолетом и угрожая пожаловаться, что отпускают "партизан". Евреев отвезли на машине в комендатуру. .. Михля Хаги умоляла немцев отпустить их, уверяя, что они не партизаны. Только Вайводс был непреклонен. Михля опять обратилась к карателю: "Езуп, мы же выросли с тобой рядом. Отпусти нас. Зачем тебе нужны наши жизни?" В ответ Вайводс ударил её рукояткой пистолета по голове, и она упала».
Воспалённый мозг Семёна силился переварить эту информацию. «Вот тебе и "соседи" - даже выросли рядом. Как говорится, комментарии излишни. К какому классификационному виду относится Вайводс и ему подобные? К Homo sapiens? Не думаю. Это - человек дикий. Лишённый души. Лишённый человеческих чувств. Homo vulgaris. Верить ли теории классика этнопсихологии Лебона, который пишет, что психология народа, его менталитет, в своей сущности, в процессе истории не меняется? По его мнению, может меняться лишь внешняя оболочка. Так какие же соседи на худой конец поджидают евреев моей "доисторической" родины?» - думал Семён.
Человек искусства
(«Извиняться я не должен»)
Как гром средь ясного неба грянула дурная весть: Соломон развёлся. Семён недоумевал: такая дружная семья, славная жена и неповторимый в своём благородстве и весёлом нраве Соломон. Ленинградцы недоумевали: «Уж не сглазили ли мы его?»
Семён, в бытность свою неженатым студентом, не раз бывал в семье Соломона на шабат, и всегда восхищался радушием хозяев и доброй атмосферой, царившей в их доме. Однажды, приглашённый на шабат в эту семью, Семён рассматривал книги в библиотеке Соломона, и его внимание привлекла книга рава Таубера "Тьма перед рассветом".
- Соломон, можно взять почитать эту книгу? - спросил Семён.
- О чём речь, азиджан? Только не "почитать", а я дарю её тебе! - ответил Соломон. А на исходе субботы написал на книге посвящение: «Дорогому Семёну с наилучшими пожеланиями, до 120 лет! От Соломона грузинского». Семён был даже несколько смущён.
После того, как Семён узнал о разводе Соломона, он обратился к Булату с вопросом:
- Реб Булат, как с Соломоном могло такое произойти?
- Я не знаю; никто не знает и не понимает. Это она потребовала развод. Ничем не мотивируя. Соломон плакал, умолял её. Наверное, она - яркая личность, и ей надоело, что её муж не раввин никакой. Он ведь честный парень, не то, что эти карьеристы ленинградцы. Никогда не стремился сделать карьеру; вечно помогает разным юродивым, веселит йешиботников. В общем, шут гороховый. Это то, что я предполагаю о том, что она думает. Ты же знаешь, я о нём совсем другого мнения, он мой лучший друг, поставил меня на ноги...
- Ну да, я помню, он с вами долгое время учился. А что, ещё что-то было?
- Смотри, когда я приехал в Израиль, я был только на самой начальной стадии тшувы . А моя жена вообще не была религиозной. Я к иудаизму-то стал приобщаться ещё в Тбилиси, когда был атеистом. А дело было так. Дома нечего было кушать, начались тяжёлые перестроечные времена, и я потерял работу ведущего инженера, а жена, лучшая преподавательница математики в городе, раньше прибыльно подрабатывала частными уроками, а теперь у людей просто больше не было денег платить. В советское время у нас на столе всегда была красная икра, а потом стали жить впроголодь. И зачастил я к своему брату на шабаты. Он тогда уже несколько лет как был религиозным, и ему из Америки филантропы посылали кашерные продукты. Приходил просто чтобы покушать. И так – через желудок – я стал приобщаться к религии.
- А жена ходила на шабаты?
- Нет, не ходила. Так вот, и в Израиль мы решили переехать с голодухи. Когда мы приехали, нам было страшно тяжело. Жена, учитель математики, мыла подъезды. Никак не получалось у неё усвоить иврит. А я ошивался то там, то здесь. Соломон меня спас, опекал меня, ходил всюду со мной, устроил в йешиву. Без него я бы сошёл с ума. Да… Вот что я забыл: в тот период меня ужасно мучил страх смерти: я отчетливо осознавал, что меня ждёт наказание "карет" – отсечение души, а я очень хотел жить. Ещё в Тбилиси, когда я начал делать тшуву, мне рав Айземан из Америки сказал, что я должен уйти из дома, я не имею права продолжать жить со своей женой. Я ушёл к брату, а тот мне сказал: «Ты выдержишь несколько дней, а потом полезешь на стенку. Возвращайся домой и надейся, что придёт время, и твоя жена тоже сделает тшуву».
- Ваша жена – еврейка? – как бы между прочим спросил Семён. Её внешность вроде бы не вызывала сомнений в её еврействе.
- Да, да, а что такое? - осёкся Булат.
- Нет-нет, ничего, я не сомневался.
- Ты знаешь, Семён, я ведь на самом деле не грузинский еврей, а ашкеназский. Мои предки несколько поколений назад бежали из Белоруссии от погромов, и нас приютил этот гостеприимный народ. Я настолько его полюбил, что мне кажется, что в прошлом перевоплощении души я был не ашкеназским, а грузинским евреем.
- Ничего не исключено, - ровным голосом заметил Семён, в душе посмеиваясь над сентиментальностью Булата.
- И хоть я и бегло говорю по-грузински, настоящие грузины слышат в моей речи лёгкий акцент. И вообще, я не знаю грузинский алфавит, читать-писать-то не умею. А Соломон ведь тоже не грузинский еврей; у него мать - ашкеназка, а отец - грузин. Натуральный. Гой.
- А, это интересно, - оживился Семён. «Ложные грузины», - вспомнил он кличку, которую кто-то дал этой парочке в йешиве.
- Семён, я могу тебе сказать то, что не могу многим другим. Среди моих друзей - цвет грузинской интеллигенции. Среди них ведущий психиатр Грузии, а ещё знаменитый профессор, - и не только они. Они меня очень любят и уважают. Когда я приезжаю в Грузию, они всегда устраивают мне радушный приём. А здесь надо мной посмеиваются, словно я дворовая собака какая. Только то, что в моих руках ключи от шидухов, держит их в минимальных рамках приличия. И вообще, грузины, даже самые простые люди, – обладают благородством и внутренней культурой. Не то, что эти русские – одно быдло сплошное.
Семён вспомнил, что ему однажды сказала Людмила Сергеевна, его преподавательница фортепиано в музучилище, русская по национальности: «У грузин нет ни одной извилины в мозгу. Они полные идиоты».
«"Любовь" между русскими и грузинами, очевидно, взаимна», – с сарказмом подумал Семён.
- Семён, послушай, я хочу сделать музыкальный диск со своими песнями. Во мне проснулся композитор. Я с детства завидую брату, который играет на гитаре и выступал как бард. Теперь я чувствую, что могу его переплюнуть. Ты бы не хотел мне аккомпанировать?
- Почему бы и нет? - ответил Семён.
- Только за работу я платить тебе не буду, а договоримся, что потом будем вместе выступать с концертами - это и будет оплатой.
Семёну не нравились такого рода предложения.
- Реб Булат, я считаю, что музыкант за свою работу должен получать зарплату. И беру я совсем не дорого - пятьдесят шекелей в час.
На том и порешили. Так начала cбываться давняя мечта Булата. По образованию он был технарь, а по призванию - в этом он был убежден - человек искусства.
Булат всё увереннее и увереннее ощущал себя выдающимся певцом. Где можно и где нельзя, прошеный и непрошеный, он стремился исполнить хотя бы одну песню. У себя в женской школе - в этом плане у него было широкое поле действия. На субботних трапезах, которые он проводил для десятков там "охмуряемых" девушек из бывшего "Совка", он вдоволь пел русские романсы, советские лирические, а также песни собственного сочинения. Но с репертуаром на иврите у него были серьёзные проблемы. Кроме песни "Йерушалаим шель заав" ("Золотой Иерусалим"), Булат не знал никакой. Но "советским" девушкам они и не были нужны. А вот от привычного им русского репертуара они просто млели.
Один из уважаемых раввинов устроил в йешиве большую трапезу по поводу завершения изучения всего Талмуда. Вдруг посередине празднества встаёт Булат и в квази-оперной манере начинает петь "Йерушалаим шель заав". Израильтяне, там присутствовавшие, чуть не потеряли дар речи, но из вежливости старались не подавать виду. Дело в том, что у харедимных (ортодоксально религиозных) израильтян на торжественных трапезах не принято, когда кто-то поёт соло, и тем более в такой вычурной манере, но все, как правило, поют вместе. И репертуар тоже строго регламентирован: общеизвестные песнопения на слова Псалмов Давида и других святых текстов. Сомнительно, что даже на Пурим кто-либо из них, даже в состоянии сильного алкогольного опьянения, затянет светско-сионистскую "Йерушалаим шель заав".
Сын рош-йешивы , реб Арье, не выдержал: его лицо приобрело такое выражение, будто кто-то заставил его съесть дохлую крысу.
- Немедленно остановите его! Это хилонимная (светская) песня! Пусть прекратит петь! – его голос дрожал, будто он просил спасти ему жизнь.
Встал пожилой аврех Аркаша Скоморовский, видавший виды бывший москвич-отказник, и подошёл к поющему Булату.
- Что ты поёшь? Ты что, не понимаешь, где ты находишься? Немедленно прекрати!
Булат от неожиданности осёкся, замолк и плюхнулся на стул. Все вздохнули с облегчением. Через несколько минут к нему возвратилось самообладание, и он сказал рядом сидящим:
- Даже если этот Скомороховский попросит у меня прощения, я его не прощу. Пусть он будет трижды проклят!
Через непродолжительное время у Скоморовского обнаружили рак, но, слава Всевышнему, врачи определили недуг на ранней стадии и смогли вовремя остановить развитие болезни.
Диск, который записали Булат с Семёном, оказался удачным. Люди хвалили, диск трогал их за живое. Со временем, однако, Булат стал чувствовать, что ему чего-то не хватает; успех у русскоязычной публики средних лет показался ему явно недостаточным: ведь надо же показать себя и молодёжи, ну и коренным израильтянам тоже! А манера, в которой Семён сочиняет аккомпанемент – старомодна, это не попса какая, а серьёзная музыка. А такую сегодня никто, кроме бывших советских людей среднего и старшего возраста, не понимает.
Благо, с Булатом согласился сотрудничать один известный музыкант, который аккомпанировал в современном стиле. Семён обратился к Булату:
- Реб Булат, давайте сядем, я хотел с вами поговорить.
Они сели за стол.
- Я понимаю, что это ваше легитимное право рвать творческие союзы, и делать это тогда, когда вам заблагорассудится. Но когда я учился в консерватории, у нас считалось непреложным этическим законом, что "рвущий" должен попросить у своего бывшего напарника прощения. Вы в искусстве новичок, и очевидно, не знаете об этом, - сказал Семён.
- Я спрашивал раввина, и тот мне сказал, что я не имею перед тобой никаких обязательств и не должен даже извиняться.
- Реб Булат! Я слышал, как вы разговариваете с раввинами. Вы очень слабо знаете иврит. Они не понимают, о чём вы их спрашиваете, а вы не понимаете, что они вам отвечают.
Лицо Булата побагровело, он резко встал и быстрыми шагами заспешил к выходу из йешивы. Такой наглой грубости от Семёна он не ожидал.
Персонажи в литературе и в реальности
(«Он с ними жил, ему виднее»)
- Ты знаешь, Семён, ученицы женской религиозной школы души не чают в жене Булата. Она там и воспитательница, и преподаватель математики, и вообще для них, оторванных от дома, – почти как мама. Очень тёплый человек. Она гиёрет , тбилисская армянка, - поведал Семёну Ицик, тот самый, которому Семён отказался помочь собирать деньги на свадьбу. Теперь они стали учиться вместе в хевруте .
"Не может быть!" – чуть не подскочил Семён. Но его мозг сразу выдал результат: всё сходится - поломойка, на которую вылили воду - это сама Жюльетта, жена Булата, а карет, небесная кара, которой тот так боялся - это на предмет сожительства с гоюхой. Да к тому же армяне внешне частенько напоминают евреев. Вот как, Петруха, оказалось! Cемён вспомнил, что Булат ему рассказывал, что он якобы намеревался воспрепятствовать гиюру одной нееврейки, поскольку доподлинно знал, что та обманывает раввинский суд, утверждая, будто принимает на себя иго всех заповедей. Но, по словам Булата, его отговорили от этого благого дела. В конце концов, Булат вполне успокоился, когда после этого липового гиюра, один раввин якобы сказал ему, что теперь к этой женщине надо относиться, как к настоящей еврейке. Семён понял, что речь шла про биологическую дочь самого Булата, как оказалось - гоюху.
Параллельно с музыкой в Булате проснулся писатель. Из его несколько экзальтированных рассказов о своей жизни читатель мог узнать о его благородстве и чувстве собственного достоинства; о том, как он любит грузин и вообще всё человечество; о том, какой он удачливый и безвозмездный сват; о том, что он не делает и шага без консультации с раввином; и о том, что он никогда не изменял жене. Больше всего Семёну в рассказах Булата импонировало то, что Булат никогда не скрывал, что он еврей, и при каждом удобном случае защищал честь своего народа. Но Семёну неприятно было читать о якобы существующей между евреями круговой поруке, которую, к тому же, Булат превозносил в своих рассказах как великую добродетель. Может, в Грузии и есть такое, но ведь там повсюду круговая порука! Кроме того, Семёну претило в рассказах Булата явно утрированное славословие грузинам, но он рассудил так: «Он с ними жил, ему виднее».
Булат издал свой первый сборник рассказов, и сиял от счастья. Хотя спонсора для этого издания он нашёл с большим трудом. «Такова судьба великих писателей!» - сетовал Булат. «И великих композиторов!» – подумал Семён, вспомнив из истории музыки, что ни одна симфония Шуберта не была исполнена при его жизни.
- Читатели мне говорят, что мои рассказы являются лучшим образцом еврейской религиозной прозы, - сказал Булат Семёну.
- Интересно. А вот мой папа - он знаток литературы - сказал, что это банальные истории на среднем художественном уровне, - ответил Семён.
- Ну и что? Зато твоему брату они понравились. Если мне память не изменяет, он сказал, что мои рассказы гениальны, - парировал Булат.
- Да, ему нравится всякая мура в духе Маканина.
- Нет, я пишу в стиле Довлатова и Думбадзе. А кто такой Маканин?
- Известный современный русский писатель.
Прах былой дружбы
(«На Востоке просто так не дружат»)
После того, как Семён узнал, что жена Булата – армянка, он задал себе вопрос: «Почему в своих рассказах Булат скрывает это?» Действительно, в уста одного из своих героев, пожилого еврея, жителя Евпатории, автор вложил такие слова: «В том, что ваша, Булат, жена - еврейка, я не сомневался, а вот о вас по ошибке подумал, что вы – грузин».
«Почему Булат покривил душой? - думал Семён. - Стеснялся? Странно, но ведь в сегодняшнем нашем религиозном зазеркалье быть женатым на гоюхе, а потом её обгиюрить, - не считается зазорным. Тем более, что о некоторых своих грехах он написал в рассказах вполне откровенно. Очевидно, фибрами своей души он ощущал, что его рассказы о еврейском чувстве собственного достоинства вступают в противоречие с предательством собственного народа – женитьбой на гоюхе. Видимо, потому он и скрывает этот факт».
Воспалённый мозг Семёна силился переварить эту информацию. «Вот тебе и "соседи" - даже выросли рядом. Как говорится, комментарии излишни. К какому классификационному виду относится Вайводс и ему подобные? К Homo sapiens? Не думаю. Это - человек дикий. Лишённый души. Лишённый человеческих чувств. Homo vulgaris. Верить ли теории классика этнопсихологии Лебона, который пишет, что психология народа, его менталитет, в своей сущности, в процессе истории не меняется? По его мнению, может меняться лишь внешняя оболочка. Так какие же соседи на худой конец поджидают евреев моей "доисторической" родины?» - думал Семён.
Человек искусства
(«Извиняться я не должен»)
Как гром средь ясного неба грянула дурная весть: Соломон развёлся. Семён недоумевал: такая дружная семья, славная жена и неповторимый в своём благородстве и весёлом нраве Соломон. Ленинградцы недоумевали: «Уж не сглазили ли мы его?»
Семён, в бытность свою неженатым студентом, не раз бывал в семье Соломона на шабат, и всегда восхищался радушием хозяев и доброй атмосферой, царившей в их доме. Однажды, приглашённый на шабат в эту семью, Семён рассматривал книги в библиотеке Соломона, и его внимание привлекла книга рава Таубера "Тьма перед рассветом".
- Соломон, можно взять почитать эту книгу? - спросил Семён.
- О чём речь, азиджан? Только не "почитать", а я дарю её тебе! - ответил Соломон. А на исходе субботы написал на книге посвящение: «Дорогому Семёну с наилучшими пожеланиями, до 120 лет! От Соломона грузинского». Семён был даже несколько смущён.
После того, как Семён узнал о разводе Соломона, он обратился к Булату с вопросом:
- Реб Булат, как с Соломоном могло такое произойти?
- Я не знаю; никто не знает и не понимает. Это она потребовала развод. Ничем не мотивируя. Соломон плакал, умолял её. Наверное, она - яркая личность, и ей надоело, что её муж не раввин никакой. Он ведь честный парень, не то, что эти карьеристы ленинградцы. Никогда не стремился сделать карьеру; вечно помогает разным юродивым, веселит йешиботников. В общем, шут гороховый. Это то, что я предполагаю о том, что она думает. Ты же знаешь, я о нём совсем другого мнения, он мой лучший друг, поставил меня на ноги...
- Ну да, я помню, он с вами долгое время учился. А что, ещё что-то было?
- Смотри, когда я приехал в Израиль, я был только на самой начальной стадии тшувы . А моя жена вообще не была религиозной. Я к иудаизму-то стал приобщаться ещё в Тбилиси, когда был атеистом. А дело было так. Дома нечего было кушать, начались тяжёлые перестроечные времена, и я потерял работу ведущего инженера, а жена, лучшая преподавательница математики в городе, раньше прибыльно подрабатывала частными уроками, а теперь у людей просто больше не было денег платить. В советское время у нас на столе всегда была красная икра, а потом стали жить впроголодь. И зачастил я к своему брату на шабаты. Он тогда уже несколько лет как был религиозным, и ему из Америки филантропы посылали кашерные продукты. Приходил просто чтобы покушать. И так – через желудок – я стал приобщаться к религии.
- А жена ходила на шабаты?
- Нет, не ходила. Так вот, и в Израиль мы решили переехать с голодухи. Когда мы приехали, нам было страшно тяжело. Жена, учитель математики, мыла подъезды. Никак не получалось у неё усвоить иврит. А я ошивался то там, то здесь. Соломон меня спас, опекал меня, ходил всюду со мной, устроил в йешиву. Без него я бы сошёл с ума. Да… Вот что я забыл: в тот период меня ужасно мучил страх смерти: я отчетливо осознавал, что меня ждёт наказание "карет" – отсечение души, а я очень хотел жить. Ещё в Тбилиси, когда я начал делать тшуву, мне рав Айземан из Америки сказал, что я должен уйти из дома, я не имею права продолжать жить со своей женой. Я ушёл к брату, а тот мне сказал: «Ты выдержишь несколько дней, а потом полезешь на стенку. Возвращайся домой и надейся, что придёт время, и твоя жена тоже сделает тшуву».
- Ваша жена – еврейка? – как бы между прочим спросил Семён. Её внешность вроде бы не вызывала сомнений в её еврействе.
- Да, да, а что такое? - осёкся Булат.
- Нет-нет, ничего, я не сомневался.
- Ты знаешь, Семён, я ведь на самом деле не грузинский еврей, а ашкеназский. Мои предки несколько поколений назад бежали из Белоруссии от погромов, и нас приютил этот гостеприимный народ. Я настолько его полюбил, что мне кажется, что в прошлом перевоплощении души я был не ашкеназским, а грузинским евреем.
- Ничего не исключено, - ровным голосом заметил Семён, в душе посмеиваясь над сентиментальностью Булата.
- И хоть я и бегло говорю по-грузински, настоящие грузины слышат в моей речи лёгкий акцент. И вообще, я не знаю грузинский алфавит, читать-писать-то не умею. А Соломон ведь тоже не грузинский еврей; у него мать - ашкеназка, а отец - грузин. Натуральный. Гой.
- А, это интересно, - оживился Семён. «Ложные грузины», - вспомнил он кличку, которую кто-то дал этой парочке в йешиве.
- Семён, я могу тебе сказать то, что не могу многим другим. Среди моих друзей - цвет грузинской интеллигенции. Среди них ведущий психиатр Грузии, а ещё знаменитый профессор, - и не только они. Они меня очень любят и уважают. Когда я приезжаю в Грузию, они всегда устраивают мне радушный приём. А здесь надо мной посмеиваются, словно я дворовая собака какая. Только то, что в моих руках ключи от шидухов, держит их в минимальных рамках приличия. И вообще, грузины, даже самые простые люди, – обладают благородством и внутренней культурой. Не то, что эти русские – одно быдло сплошное.
Семён вспомнил, что ему однажды сказала Людмила Сергеевна, его преподавательница фортепиано в музучилище, русская по национальности: «У грузин нет ни одной извилины в мозгу. Они полные идиоты».
«"Любовь" между русскими и грузинами, очевидно, взаимна», – с сарказмом подумал Семён.
- Семён, послушай, я хочу сделать музыкальный диск со своими песнями. Во мне проснулся композитор. Я с детства завидую брату, который играет на гитаре и выступал как бард. Теперь я чувствую, что могу его переплюнуть. Ты бы не хотел мне аккомпанировать?
- Почему бы и нет? - ответил Семён.
- Только за работу я платить тебе не буду, а договоримся, что потом будем вместе выступать с концертами - это и будет оплатой.
Семёну не нравились такого рода предложения.
- Реб Булат, я считаю, что музыкант за свою работу должен получать зарплату. И беру я совсем не дорого - пятьдесят шекелей в час.
На том и порешили. Так начала cбываться давняя мечта Булата. По образованию он был технарь, а по призванию - в этом он был убежден - человек искусства.
Булат всё увереннее и увереннее ощущал себя выдающимся певцом. Где можно и где нельзя, прошеный и непрошеный, он стремился исполнить хотя бы одну песню. У себя в женской школе - в этом плане у него было широкое поле действия. На субботних трапезах, которые он проводил для десятков там "охмуряемых" девушек из бывшего "Совка", он вдоволь пел русские романсы, советские лирические, а также песни собственного сочинения. Но с репертуаром на иврите у него были серьёзные проблемы. Кроме песни "Йерушалаим шель заав" ("Золотой Иерусалим"), Булат не знал никакой. Но "советским" девушкам они и не были нужны. А вот от привычного им русского репертуара они просто млели.
Один из уважаемых раввинов устроил в йешиве большую трапезу по поводу завершения изучения всего Талмуда. Вдруг посередине празднества встаёт Булат и в квази-оперной манере начинает петь "Йерушалаим шель заав". Израильтяне, там присутствовавшие, чуть не потеряли дар речи, но из вежливости старались не подавать виду. Дело в том, что у харедимных (ортодоксально религиозных) израильтян на торжественных трапезах не принято, когда кто-то поёт соло, и тем более в такой вычурной манере, но все, как правило, поют вместе. И репертуар тоже строго регламентирован: общеизвестные песнопения на слова Псалмов Давида и других святых текстов. Сомнительно, что даже на Пурим кто-либо из них, даже в состоянии сильного алкогольного опьянения, затянет светско-сионистскую "Йерушалаим шель заав".
Сын рош-йешивы , реб Арье, не выдержал: его лицо приобрело такое выражение, будто кто-то заставил его съесть дохлую крысу.
- Немедленно остановите его! Это хилонимная (светская) песня! Пусть прекратит петь! – его голос дрожал, будто он просил спасти ему жизнь.
Встал пожилой аврех Аркаша Скоморовский, видавший виды бывший москвич-отказник, и подошёл к поющему Булату.
- Что ты поёшь? Ты что, не понимаешь, где ты находишься? Немедленно прекрати!
Булат от неожиданности осёкся, замолк и плюхнулся на стул. Все вздохнули с облегчением. Через несколько минут к нему возвратилось самообладание, и он сказал рядом сидящим:
- Даже если этот Скомороховский попросит у меня прощения, я его не прощу. Пусть он будет трижды проклят!
Через непродолжительное время у Скоморовского обнаружили рак, но, слава Всевышнему, врачи определили недуг на ранней стадии и смогли вовремя остановить развитие болезни.
Диск, который записали Булат с Семёном, оказался удачным. Люди хвалили, диск трогал их за живое. Со временем, однако, Булат стал чувствовать, что ему чего-то не хватает; успех у русскоязычной публики средних лет показался ему явно недостаточным: ведь надо же показать себя и молодёжи, ну и коренным израильтянам тоже! А манера, в которой Семён сочиняет аккомпанемент – старомодна, это не попса какая, а серьёзная музыка. А такую сегодня никто, кроме бывших советских людей среднего и старшего возраста, не понимает.
Благо, с Булатом согласился сотрудничать один известный музыкант, который аккомпанировал в современном стиле. Семён обратился к Булату:
- Реб Булат, давайте сядем, я хотел с вами поговорить.
Они сели за стол.
- Я понимаю, что это ваше легитимное право рвать творческие союзы, и делать это тогда, когда вам заблагорассудится. Но когда я учился в консерватории, у нас считалось непреложным этическим законом, что "рвущий" должен попросить у своего бывшего напарника прощения. Вы в искусстве новичок, и очевидно, не знаете об этом, - сказал Семён.
- Я спрашивал раввина, и тот мне сказал, что я не имею перед тобой никаких обязательств и не должен даже извиняться.
- Реб Булат! Я слышал, как вы разговариваете с раввинами. Вы очень слабо знаете иврит. Они не понимают, о чём вы их спрашиваете, а вы не понимаете, что они вам отвечают.
Лицо Булата побагровело, он резко встал и быстрыми шагами заспешил к выходу из йешивы. Такой наглой грубости от Семёна он не ожидал.
Персонажи в литературе и в реальности
(«Он с ними жил, ему виднее»)
- Ты знаешь, Семён, ученицы женской религиозной школы души не чают в жене Булата. Она там и воспитательница, и преподаватель математики, и вообще для них, оторванных от дома, – почти как мама. Очень тёплый человек. Она гиёрет , тбилисская армянка, - поведал Семёну Ицик, тот самый, которому Семён отказался помочь собирать деньги на свадьбу. Теперь они стали учиться вместе в хевруте .
"Не может быть!" – чуть не подскочил Семён. Но его мозг сразу выдал результат: всё сходится - поломойка, на которую вылили воду - это сама Жюльетта, жена Булата, а карет, небесная кара, которой тот так боялся - это на предмет сожительства с гоюхой. Да к тому же армяне внешне частенько напоминают евреев. Вот как, Петруха, оказалось! Cемён вспомнил, что Булат ему рассказывал, что он якобы намеревался воспрепятствовать гиюру одной нееврейки, поскольку доподлинно знал, что та обманывает раввинский суд, утверждая, будто принимает на себя иго всех заповедей. Но, по словам Булата, его отговорили от этого благого дела. В конце концов, Булат вполне успокоился, когда после этого липового гиюра, один раввин якобы сказал ему, что теперь к этой женщине надо относиться, как к настоящей еврейке. Семён понял, что речь шла про биологическую дочь самого Булата, как оказалось - гоюху.
Параллельно с музыкой в Булате проснулся писатель. Из его несколько экзальтированных рассказов о своей жизни читатель мог узнать о его благородстве и чувстве собственного достоинства; о том, как он любит грузин и вообще всё человечество; о том, какой он удачливый и безвозмездный сват; о том, что он не делает и шага без консультации с раввином; и о том, что он никогда не изменял жене. Больше всего Семёну в рассказах Булата импонировало то, что Булат никогда не скрывал, что он еврей, и при каждом удобном случае защищал честь своего народа. Но Семёну неприятно было читать о якобы существующей между евреями круговой поруке, которую, к тому же, Булат превозносил в своих рассказах как великую добродетель. Может, в Грузии и есть такое, но ведь там повсюду круговая порука! Кроме того, Семёну претило в рассказах Булата явно утрированное славословие грузинам, но он рассудил так: «Он с ними жил, ему виднее».
Булат издал свой первый сборник рассказов, и сиял от счастья. Хотя спонсора для этого издания он нашёл с большим трудом. «Такова судьба великих писателей!» - сетовал Булат. «И великих композиторов!» – подумал Семён, вспомнив из истории музыки, что ни одна симфония Шуберта не была исполнена при его жизни.
- Читатели мне говорят, что мои рассказы являются лучшим образцом еврейской религиозной прозы, - сказал Булат Семёну.
- Интересно. А вот мой папа - он знаток литературы - сказал, что это банальные истории на среднем художественном уровне, - ответил Семён.
- Ну и что? Зато твоему брату они понравились. Если мне память не изменяет, он сказал, что мои рассказы гениальны, - парировал Булат.
- Да, ему нравится всякая мура в духе Маканина.
- Нет, я пишу в стиле Довлатова и Думбадзе. А кто такой Маканин?
- Известный современный русский писатель.
Прах былой дружбы
(«На Востоке просто так не дружат»)
После того, как Семён узнал, что жена Булата – армянка, он задал себе вопрос: «Почему в своих рассказах Булат скрывает это?» Действительно, в уста одного из своих героев, пожилого еврея, жителя Евпатории, автор вложил такие слова: «В том, что ваша, Булат, жена - еврейка, я не сомневался, а вот о вас по ошибке подумал, что вы – грузин».
«Почему Булат покривил душой? - думал Семён. - Стеснялся? Странно, но ведь в сегодняшнем нашем религиозном зазеркалье быть женатым на гоюхе, а потом её обгиюрить, - не считается зазорным. Тем более, что о некоторых своих грехах он написал в рассказах вполне откровенно. Очевидно, фибрами своей души он ощущал, что его рассказы о еврейском чувстве собственного достоинства вступают в противоречие с предательством собственного народа – женитьбой на гоюхе. Видимо, потому он и скрывает этот факт».
