Семён спросил Мишу, 18-летнего смуглого худощавого юношу среднего роста с яркой еврейской внешностью и горбатым носом, самого активного "защитника русских":
- Тебе обидно за русских?
- Нисколько. Но я ищу правду. Моего папу русские несколько раз избили за еврейскую внешность, а когда он однажды поздно вечером ехал в трамвае, то сломали его еврейский нос. Просто так: подошёл мужик и ударил кастетом. А моя бабушка работала кассиршей в магазине, и покупатели постоянно обзывали её жидовкой. Доходило до скандалов, директор магазина даже несколько раз вызывал милицию. Дикие люди. Но латыши намного хуже. Во время войны по отношению к нам они были большими зверьми, чем немцы, а сейчас не хотят в этом раскаяться. Поэтому мне противно слушать их язык.
Незваный секретарь
(Религиозные евреи должны быть очень терпеливыми)
Семён был тогда, как и юные ленинградцы, неженатым студентом. Он с удивлением наблюдал за Элимелехом, здоровым, приятным, во всех отношениях нормальным студентом из Тбилиси, лет под 30, высоким, стройным и мягким в общении. По вечерам Элимелех, как заметил Семён, всегда сидел рядом с йешивским общественным телефоном. Но Семён не придавал этому значения. Сидит – значит, сидит; значит, надо ему там сидеть. Но в один прекрасный день знакомый Семёна при встрече выпалил: «Почему, когда я тебе звоню, всегда отвечает один и тот же человек? Я вчера тебе звонил, и он опять был на проводе. Мне стало противно, и я повесил трубку». Семён понял, что на телефонные звонки, как непрошеный секретарь, регулярно отвечает Элимелех. С чего бы это?
Илья, круглолиций, полноватый "перезревший" студент йешивы из Черкасс, друг Семёна, уже успевший отчаяться найти невесту, поведал ему, несмышлёному, великую тайну:
- Ты что, не понимаешь? Элимелех всё ждёт звонка от директрисы женской йешивы; боится, что когда она ему позвонит, чтобы предложить встретиться с девушкой, ленинградцы его не позовут к телефону, в облом им будет искать его. Вот и сидит он рядом с телефоном-автоматом, кукует.
Семён вспомнил, что однажды ему позвонили, а трубку взял Олег, его добрый приятель из Москвы, высокий и худой аврех с жиденькой бородкой. Когда попросили позвать Семёна, он ответил: «Если он здесь рядом, в бейт-мидраше , то позову, а если нет - подыматься наверх, в общежитие, чтоб искать его, не буду». Семён не придал этому инциденту значения, предположив, что в России такое поведение считается, наверное, совершенно нормальным. А молоденький йешиботник по фамилии Карпов поведал Семёну, что когда из-за границы ему позвонили родители, то на просьбу позвать Карпова поднявший трубку ответил: «У нас нет Карпова, только Каспаров». Так что знал Элимелех, чего боялся.
«Чудеса, да и только! - подумал Семён. - Почему же Булат не поможет своему земляку? Ведь, наверное, знает, как тот мучается в поисках невесты. У Булата ведь вся женская религиозная школа, как говорится, в собственном распоряжении!»
С Булатом Семён был в доверительных отношениях, тот приглашал Семёна на шабаты к себе домой, подолгу рассказывал душещипательные истории из своей жизни, которые гость внимательно и с интересом слушал, но Булату не льстил, а говорил то, что думает. Настоящим людям такая реакция всегда нравится, ведь честность слушателя доказывает, что интерес к рассказчику был неподдельным.
После вечерней субботней трапезы Булат с супругой по имени Жюльетта, невысокой миловидной и приветливой женщиной с арменоидно-еврейскими чертами лица, в лучших традициях восточного гостеприимства уселись с Семёном лузгать семечки. И начался рассказ. На сей раз говорил не Булат, а его жена.
- Одна наша знакомая, не еврейка, работала поломойкой в подъезде многоэтажки в религиозном районе Иерусалима. Она почти не знала иврита. Однажды грязную воду она стала сливать в дырку, которая, как она подумала, ведёт в канализационную трубу. Из квартиры выбежал какой-то бородатый старик и начал на неё орать. Она не поняла, что он говорит, и стала улыбаться. Тогда он в сердцах схватил помойное ведро и вылил его содержимое ей на голову!! И это сделал религиозный еврей! Как такое может быть?
Глаза Жюльетты и Булата были настолько печальными, как будто это произошло с ними самими. Так сильно они, видать, сочувствовали этой женщине. И так стыдно им было за религиозных евреев.
«Какие сочувствующие чужому горю люди! – подумал Семён. – Наверное, не в последнюю очередь они такие потому, что у них грузинский менталитет с характерным для него добросердечием. Недаром говорят, что в Грузии нет антисемитизма».
- И всё же, почему старик это сделал? - спросил Семён. - Он психически больной?
- Эта дырка вела не в канализацию, а в квартиру того старика. Грязная вода полилась ему прямо на голову, - ответила Жюльетта.
- Так что вы удивляетесь? – недоумённо посмотрел Семён ей в глаза. – Если бы она сделала то же самое, скажем, где-нибудь в Бейруте, думаю, она осталась бы просто без головы, а тут всего лишь лёгким душем отделалась. А что, в Тбилиси её бы за такое погладили по головке?
- Ну что ты сравниваешь?! Религиозные евреи должны себя вести иначе; не так, как другие люди! - запротестовал Булат.
Семён промолчал.
Булат с пакетом на голове
(«Это не одежда, это ноша»)
Однажды на уроке Галахи, который они оба посещали, проходили законы запрещённой ноши в шабат. Интеллигентный и сердечный раввин из Швейцарии объяснял, что носить в шабат можно только одежду, и только тогда, когда она служит "одеждой", а не "ношей". А вместо шапки надеть, например, на голову кастрюлю - нельзя, даже если ты это делаешь за неимением другого головного убора.
Тут Булат оживился.
- Недавно я в пятницу ходил в бассейн, плавать. Когда одевался, заметил, что пропала моя кипа. Как ни искал, да и другие люди помогали мне в этом, - я её не нашёл. Наверное, украли. Но не пойду же я без кипы! И нацепил я себе на голову полиэтиленовый пакет, который нашёл в раздевалке. А если бы это со мной произошло в шабат, я бы мог ходить по улице с таким пакетом на голове, или же должен был бы идти с непокрытой головой?
- Это всё равно, что нацепить кастрюлю. Это не одежда, это ноша. Пришлось бы ходить без головного убора, - ответил раввин.
Булат очень возбудился. Никак его душа не могла принять этот псак , что в подобной ситуации надо ходить по улице как гою, с непокрытой головой. Ещё несколько раз в течение урока он задавал свой вопрос, но раввин терпеливо повторял тот же ответ.
Вечером Семён вспомнил, что Булат ему рассказывал: на самом деле его настоящее имя Марик, но в детстве он сменил его, потому что ему не нравилось, как оно рифмуется: «Марик – комарик». И вообще, Булат - звучит мужественно, это вам не какой-то расхлябанный Марик. Невольно Семёну пришёл на ум стишок:
Булат кастрюлю нацепил на бошку,
И думает, что гений.
А вслед ему кричат:
«Булат – дегенерат».
«Действительно, почему "Булат" рифмуется лучше, чем "Марик"? - думал Семён. - Очевидно, Булат в детстве стеснялся своего еврейского имени "Марик". Ведь известно, что советские евреи очень любили давать детям некоторые нееврейские имена, например, Боря, Миша, Аркадий; самым "еврейским" среди них было - Марк».
На следующий день урок Галахи начался возбуждённым вопросом Булата:
- Ну, и на самом деле: если бы я в микве в шабат потерял кипу, я бы не имел права нацепить на голову пакет?!
- Послушайте, реб Булат, вы уже вчера несколько раз задавали этот вопрос. Не хватит ли? Надо же знать меру! - раздражённо выпалил Семён.
У Булата в глазах заиграла острая обида, но он сдержался и ничего не ответил.
Свадьба Семёна
Наконец, пришёл черёд Семёна: он объявил о своей помолвке. Ленинградец Миша со своими друзьями недоумевал: ведь этот тип никому задницу не лижет, держится независимо, сам для себя решает, кто для него авторитет, а кто нет; в общем, ведёт себя вызывающе. С такими сваты не хотят иметь дело. И действительно, ребята судачили: «Ведь йешивские свахи им вроде не занимались. Да пошёл он на хрен! Какая-то неземная сила, что ли, нашла ему невесту?»
Семён не стал тянуть время, а решил сыграть свадьбу через два месяца после помолвки. А что тянуть? Обычно ребята ждут с полгода, ведь надо же элементарные деньги собрать – на свадьбу, на то, на сё. Ведь детям религиозных родителей все расходы на свадьбу, на покупку мебели, новой одежды и необходимых для дома электротоваров, а нередко даже и на покупку квартиры - обеспечивают родители (частенько влезая в огромные долги), а "несчастные" баалей-тшува всё должны доставать себе сами. Вот и приходится ходить с протянутой рукой. Благо, руководство йешивы организовало при ней общеобразовательную школу: там пытались "охмурить" и привлечь к религии подростков, родители которых, из-за безысходного экономического положения на территории бывшего "Совка", согласились оторвать детей от себя и послать на учёбу в далёкий Израиль. По-человечески организовать учебный и воспитательный процесс в этой школе йешивское руководство не смогло – за отсутствием средств, профессиональных кадров, а порой и просто из-за халатности; и ребята, каждый в меру своей первоначальной предрасположенности – кто больше, кто меньше, – приобретали нрав беспризорников. Не мудрено, что они очень любили, когда очередной жених из йешивы обращался к ним за помощью: "прочесать" какой-нибудь религиозный район, собрав милостыню ему на свадьбу. Конечно, определённый процент отдавали и самим ребятам за работу; редко кто-то из них соглашался "работать" бесплатно, удовлетворяя просьбу какого-то скупого жениха, не готового на отчисления. Но больше всего детей интересовали не деньги, а сам процесс. В самом начале ты стесняешься, но потом втягиваешься и постепенно теряешь всякий стыд! Это совершенно кайфовое ощущение подростки, предоставленные, по большому счёту, самим себе, лишённые теплоты и заботы, не желали променять ни на что! Как наркотик какой-то.
Семён был не способен собирать милостыню. Характер у него такой. И это была не гордость. Он просто не мог говорить, у него сдавливало горло, когда приходилось просить деньги, и он не мог выдавить из себя ни звука.
Однажды к нему обратился коллега:
- У Ицика скоро свадьба. Мы собираем для него деньги. Поезжай с нами.
- Не могу, не поеду. Извини, – сказал Семён решительным тоном, но объяснять причину отказа не стал. Зачем унижаться?
- Если ты думаешь, что тебе кто-то будет собирать деньги, когда это будет нужно тебе, то ты ошибаешься, паскуда!
Семён промолчал. Ведь по-своему этот коллега был прав.
Теперь же и на самом деле настал черёд Семёна. Когда он обратился к "беспризорникам" из школы за помощью, они с радостью приняли его предложение. В йешиве никогда не предлагали этим ребятам больше 10 процентов от выручки, но Семён рассудил так: «Обычно женихи едут вместе с ребятами. А поскольку я их не сопровождаю, я должен дать им гораздо больший гонорар. Они делают для меня добро. Пусть берут 49 процентов!» Это было нехорошим прецедентом, и один коллега, женатый йешиботник по имени Стас, работающий по совместительству вожатым в школе, приложил немало усилий, чтобы убедить руководство йешивы запретить школьникам собирать для Семёна деньги. Но Стаса почему-то не послушали.
Семён раздавал приглашения на свадьбу. Он был счастлив. Один недавно женившийся - можно сказать, новоиспечённый - аврех, получивший приглашение, небрежно бросил его на своём учебном столе, словно мусор, а в конце учебного дня несколько йешиботников накалякали на приглашении что-то гадкое, и так оставили на всеобщее обозрение. Но Семёну на всё это было наплевать. «Если придурки думают, что они способны задеть мои чувства, то они ошибаются», - решил Семён.
Семён подошёл к Булату и протянул ему приглашение.
- Реб Булат, буду рад вас видеть на своей свадьбе!
- Ты знаешь, я в этот день преподаю шахматы, я не смогу приехать. Возьми приглашение обратно, жалко, если оно пропадёт, пусть кто-то другой его получит.
Булат протянул руку, возвращая приглашение. Семён сглотнул слюну и подумал: «Что обиднее - чтобы человек взял приглашение и не приехал, или же вот так, чтобы извинился и возвратил его обратно?»
Но в одном Семён был уверен - уж Соломон-то обязательно приедет на свадьбу!
Свадьба была очень весёлой. Ни облезший зал, ни дальняя дорога не испортили празднество. Приехало множество ленинградцев: они плясали и радовались от всей души! Миша с другом, понятно, не приехали. Но после свадьбы они извинились и пожелали Семёну счастья в семейной жизни. Зато приехал Стас; со слезами в глазах попросил у Семёна прощения и дрожащими от волнения руками протянул ему подарок. Семён был растроган до глубины души, они крепко обнялись. А Соломон не приехал.
Через некоторое время после свадьбы Соломон преподнёс Семёну свадебный подарок - вышитый белоснежный атласный футляр для мацы: надвигался Песах. «Отмазался, - подумал Семён. - Неужели он хотя бы один раз не может отказаться от вечерней прогулки с женой?» Семён своими ушами слышал, как женатые студенты-ленинградцы, словно бабы, судачили: «Он каждый вечер гуляет со своей женой, вишь какой хороший супруг! Выполняет советы раввинов!»
Homo vulgaris живёт по соседству
Прошли годы. Семён увлёкся темой Холокоста - Катастрофы европейского еврейства. Какая-то неведомая сила заставляла его читать десятки книг подряд - мемуары выживших, сборники свидетельств, исследования. И для чтения подобной литературы у него не было другого времени, как перед сном.
Особенно волновала его тема уничтожения евреев в его родной Латвии. Ведь это его соседи, с кем он прожил половину своей жизни! В отличие от русских, латыши никогда не называли его жидом, всегда были приветливы и мило улыбались. Семён с детства им симпатизировал, любил их народные песни, а когда очень редко случалось услышать звучание их языка за пределами Латвии, то просто балдел от удовольствия. Теперь его стала мучить навязчивая мысль: если, не дай Бог, историческая ситуация повторится, - латыши опять превратятся в зверей? Эта мысль то приходила, то отпускала, и Семён постоянно искал всё новые и новые свидетельства о латышах, спасавших евреев во время Второй мировой войны. Когда он находил их, то чувствовал большое облегчение. Но временное. Вместе с новыми свидетельствами о спасителях, к сожалению, обнаруживалось всё больше и больше новых свидетельств о палачах и бездушных садистах. Всё это продолжалось до тех пор, пока Семён не наткнулся на очерк даугавпилсского историка Иосифа Рочко "Жертвы, спасённые и спасатели" (глава "Прейли"), в котором рассказывается о евреях, укрытых праведником-неевреем Вукшаном:
«…Весной 1944 года советские самолёты уже бомбили Даугавпилс, часто пролетали и над Прейлями. Но беда пришла неожиданно. Сестра В. Вукшана, работавшая переводчицей в гестапо, боясь бомбежек, перебралась на хутор в дом брата. Очевидно, она услышала чьи-то шаги или голоса, и поняла, что там кто-то прячется. Ничего не сказав брату, она пошла в комендатуру, где встретила соседа Езупса Вайводса, служившего у немцев, и всё рассказала ему. Дом окружили немецкие солдаты с автоматами. Они направились на чердак. Ими руководил переодетый в черную немецкую форму Езупс Вайводс.
- Тебе обидно за русских?
- Нисколько. Но я ищу правду. Моего папу русские несколько раз избили за еврейскую внешность, а когда он однажды поздно вечером ехал в трамвае, то сломали его еврейский нос. Просто так: подошёл мужик и ударил кастетом. А моя бабушка работала кассиршей в магазине, и покупатели постоянно обзывали её жидовкой. Доходило до скандалов, директор магазина даже несколько раз вызывал милицию. Дикие люди. Но латыши намного хуже. Во время войны по отношению к нам они были большими зверьми, чем немцы, а сейчас не хотят в этом раскаяться. Поэтому мне противно слушать их язык.
Незваный секретарь
(Религиозные евреи должны быть очень терпеливыми)
Семён был тогда, как и юные ленинградцы, неженатым студентом. Он с удивлением наблюдал за Элимелехом, здоровым, приятным, во всех отношениях нормальным студентом из Тбилиси, лет под 30, высоким, стройным и мягким в общении. По вечерам Элимелех, как заметил Семён, всегда сидел рядом с йешивским общественным телефоном. Но Семён не придавал этому значения. Сидит – значит, сидит; значит, надо ему там сидеть. Но в один прекрасный день знакомый Семёна при встрече выпалил: «Почему, когда я тебе звоню, всегда отвечает один и тот же человек? Я вчера тебе звонил, и он опять был на проводе. Мне стало противно, и я повесил трубку». Семён понял, что на телефонные звонки, как непрошеный секретарь, регулярно отвечает Элимелех. С чего бы это?
Илья, круглолиций, полноватый "перезревший" студент йешивы из Черкасс, друг Семёна, уже успевший отчаяться найти невесту, поведал ему, несмышлёному, великую тайну:
- Ты что, не понимаешь? Элимелех всё ждёт звонка от директрисы женской йешивы; боится, что когда она ему позвонит, чтобы предложить встретиться с девушкой, ленинградцы его не позовут к телефону, в облом им будет искать его. Вот и сидит он рядом с телефоном-автоматом, кукует.
Семён вспомнил, что однажды ему позвонили, а трубку взял Олег, его добрый приятель из Москвы, высокий и худой аврех с жиденькой бородкой. Когда попросили позвать Семёна, он ответил: «Если он здесь рядом, в бейт-мидраше , то позову, а если нет - подыматься наверх, в общежитие, чтоб искать его, не буду». Семён не придал этому инциденту значения, предположив, что в России такое поведение считается, наверное, совершенно нормальным. А молоденький йешиботник по фамилии Карпов поведал Семёну, что когда из-за границы ему позвонили родители, то на просьбу позвать Карпова поднявший трубку ответил: «У нас нет Карпова, только Каспаров». Так что знал Элимелех, чего боялся.
«Чудеса, да и только! - подумал Семён. - Почему же Булат не поможет своему земляку? Ведь, наверное, знает, как тот мучается в поисках невесты. У Булата ведь вся женская религиозная школа, как говорится, в собственном распоряжении!»
С Булатом Семён был в доверительных отношениях, тот приглашал Семёна на шабаты к себе домой, подолгу рассказывал душещипательные истории из своей жизни, которые гость внимательно и с интересом слушал, но Булату не льстил, а говорил то, что думает. Настоящим людям такая реакция всегда нравится, ведь честность слушателя доказывает, что интерес к рассказчику был неподдельным.
После вечерней субботней трапезы Булат с супругой по имени Жюльетта, невысокой миловидной и приветливой женщиной с арменоидно-еврейскими чертами лица, в лучших традициях восточного гостеприимства уселись с Семёном лузгать семечки. И начался рассказ. На сей раз говорил не Булат, а его жена.
- Одна наша знакомая, не еврейка, работала поломойкой в подъезде многоэтажки в религиозном районе Иерусалима. Она почти не знала иврита. Однажды грязную воду она стала сливать в дырку, которая, как она подумала, ведёт в канализационную трубу. Из квартиры выбежал какой-то бородатый старик и начал на неё орать. Она не поняла, что он говорит, и стала улыбаться. Тогда он в сердцах схватил помойное ведро и вылил его содержимое ей на голову!! И это сделал религиозный еврей! Как такое может быть?
Глаза Жюльетты и Булата были настолько печальными, как будто это произошло с ними самими. Так сильно они, видать, сочувствовали этой женщине. И так стыдно им было за религиозных евреев.
«Какие сочувствующие чужому горю люди! – подумал Семён. – Наверное, не в последнюю очередь они такие потому, что у них грузинский менталитет с характерным для него добросердечием. Недаром говорят, что в Грузии нет антисемитизма».
- И всё же, почему старик это сделал? - спросил Семён. - Он психически больной?
- Эта дырка вела не в канализацию, а в квартиру того старика. Грязная вода полилась ему прямо на голову, - ответила Жюльетта.
- Так что вы удивляетесь? – недоумённо посмотрел Семён ей в глаза. – Если бы она сделала то же самое, скажем, где-нибудь в Бейруте, думаю, она осталась бы просто без головы, а тут всего лишь лёгким душем отделалась. А что, в Тбилиси её бы за такое погладили по головке?
- Ну что ты сравниваешь?! Религиозные евреи должны себя вести иначе; не так, как другие люди! - запротестовал Булат.
Семён промолчал.
Булат с пакетом на голове
(«Это не одежда, это ноша»)
Однажды на уроке Галахи, который они оба посещали, проходили законы запрещённой ноши в шабат. Интеллигентный и сердечный раввин из Швейцарии объяснял, что носить в шабат можно только одежду, и только тогда, когда она служит "одеждой", а не "ношей". А вместо шапки надеть, например, на голову кастрюлю - нельзя, даже если ты это делаешь за неимением другого головного убора.
Тут Булат оживился.
- Недавно я в пятницу ходил в бассейн, плавать. Когда одевался, заметил, что пропала моя кипа. Как ни искал, да и другие люди помогали мне в этом, - я её не нашёл. Наверное, украли. Но не пойду же я без кипы! И нацепил я себе на голову полиэтиленовый пакет, который нашёл в раздевалке. А если бы это со мной произошло в шабат, я бы мог ходить по улице с таким пакетом на голове, или же должен был бы идти с непокрытой головой?
- Это всё равно, что нацепить кастрюлю. Это не одежда, это ноша. Пришлось бы ходить без головного убора, - ответил раввин.
Булат очень возбудился. Никак его душа не могла принять этот псак , что в подобной ситуации надо ходить по улице как гою, с непокрытой головой. Ещё несколько раз в течение урока он задавал свой вопрос, но раввин терпеливо повторял тот же ответ.
Вечером Семён вспомнил, что Булат ему рассказывал: на самом деле его настоящее имя Марик, но в детстве он сменил его, потому что ему не нравилось, как оно рифмуется: «Марик – комарик». И вообще, Булат - звучит мужественно, это вам не какой-то расхлябанный Марик. Невольно Семёну пришёл на ум стишок:
Булат кастрюлю нацепил на бошку,
И думает, что гений.
А вслед ему кричат:
«Булат – дегенерат».
«Действительно, почему "Булат" рифмуется лучше, чем "Марик"? - думал Семён. - Очевидно, Булат в детстве стеснялся своего еврейского имени "Марик". Ведь известно, что советские евреи очень любили давать детям некоторые нееврейские имена, например, Боря, Миша, Аркадий; самым "еврейским" среди них было - Марк».
На следующий день урок Галахи начался возбуждённым вопросом Булата:
- Ну, и на самом деле: если бы я в микве в шабат потерял кипу, я бы не имел права нацепить на голову пакет?!
- Послушайте, реб Булат, вы уже вчера несколько раз задавали этот вопрос. Не хватит ли? Надо же знать меру! - раздражённо выпалил Семён.
У Булата в глазах заиграла острая обида, но он сдержался и ничего не ответил.
Свадьба Семёна
Наконец, пришёл черёд Семёна: он объявил о своей помолвке. Ленинградец Миша со своими друзьями недоумевал: ведь этот тип никому задницу не лижет, держится независимо, сам для себя решает, кто для него авторитет, а кто нет; в общем, ведёт себя вызывающе. С такими сваты не хотят иметь дело. И действительно, ребята судачили: «Ведь йешивские свахи им вроде не занимались. Да пошёл он на хрен! Какая-то неземная сила, что ли, нашла ему невесту?»
Семён не стал тянуть время, а решил сыграть свадьбу через два месяца после помолвки. А что тянуть? Обычно ребята ждут с полгода, ведь надо же элементарные деньги собрать – на свадьбу, на то, на сё. Ведь детям религиозных родителей все расходы на свадьбу, на покупку мебели, новой одежды и необходимых для дома электротоваров, а нередко даже и на покупку квартиры - обеспечивают родители (частенько влезая в огромные долги), а "несчастные" баалей-тшува всё должны доставать себе сами. Вот и приходится ходить с протянутой рукой. Благо, руководство йешивы организовало при ней общеобразовательную школу: там пытались "охмурить" и привлечь к религии подростков, родители которых, из-за безысходного экономического положения на территории бывшего "Совка", согласились оторвать детей от себя и послать на учёбу в далёкий Израиль. По-человечески организовать учебный и воспитательный процесс в этой школе йешивское руководство не смогло – за отсутствием средств, профессиональных кадров, а порой и просто из-за халатности; и ребята, каждый в меру своей первоначальной предрасположенности – кто больше, кто меньше, – приобретали нрав беспризорников. Не мудрено, что они очень любили, когда очередной жених из йешивы обращался к ним за помощью: "прочесать" какой-нибудь религиозный район, собрав милостыню ему на свадьбу. Конечно, определённый процент отдавали и самим ребятам за работу; редко кто-то из них соглашался "работать" бесплатно, удовлетворяя просьбу какого-то скупого жениха, не готового на отчисления. Но больше всего детей интересовали не деньги, а сам процесс. В самом начале ты стесняешься, но потом втягиваешься и постепенно теряешь всякий стыд! Это совершенно кайфовое ощущение подростки, предоставленные, по большому счёту, самим себе, лишённые теплоты и заботы, не желали променять ни на что! Как наркотик какой-то.
Семён был не способен собирать милостыню. Характер у него такой. И это была не гордость. Он просто не мог говорить, у него сдавливало горло, когда приходилось просить деньги, и он не мог выдавить из себя ни звука.
Однажды к нему обратился коллега:
- У Ицика скоро свадьба. Мы собираем для него деньги. Поезжай с нами.
- Не могу, не поеду. Извини, – сказал Семён решительным тоном, но объяснять причину отказа не стал. Зачем унижаться?
- Если ты думаешь, что тебе кто-то будет собирать деньги, когда это будет нужно тебе, то ты ошибаешься, паскуда!
Семён промолчал. Ведь по-своему этот коллега был прав.
Теперь же и на самом деле настал черёд Семёна. Когда он обратился к "беспризорникам" из школы за помощью, они с радостью приняли его предложение. В йешиве никогда не предлагали этим ребятам больше 10 процентов от выручки, но Семён рассудил так: «Обычно женихи едут вместе с ребятами. А поскольку я их не сопровождаю, я должен дать им гораздо больший гонорар. Они делают для меня добро. Пусть берут 49 процентов!» Это было нехорошим прецедентом, и один коллега, женатый йешиботник по имени Стас, работающий по совместительству вожатым в школе, приложил немало усилий, чтобы убедить руководство йешивы запретить школьникам собирать для Семёна деньги. Но Стаса почему-то не послушали.
Семён раздавал приглашения на свадьбу. Он был счастлив. Один недавно женившийся - можно сказать, новоиспечённый - аврех, получивший приглашение, небрежно бросил его на своём учебном столе, словно мусор, а в конце учебного дня несколько йешиботников накалякали на приглашении что-то гадкое, и так оставили на всеобщее обозрение. Но Семёну на всё это было наплевать. «Если придурки думают, что они способны задеть мои чувства, то они ошибаются», - решил Семён.
Семён подошёл к Булату и протянул ему приглашение.
- Реб Булат, буду рад вас видеть на своей свадьбе!
- Ты знаешь, я в этот день преподаю шахматы, я не смогу приехать. Возьми приглашение обратно, жалко, если оно пропадёт, пусть кто-то другой его получит.
Булат протянул руку, возвращая приглашение. Семён сглотнул слюну и подумал: «Что обиднее - чтобы человек взял приглашение и не приехал, или же вот так, чтобы извинился и возвратил его обратно?»
Но в одном Семён был уверен - уж Соломон-то обязательно приедет на свадьбу!
Свадьба была очень весёлой. Ни облезший зал, ни дальняя дорога не испортили празднество. Приехало множество ленинградцев: они плясали и радовались от всей души! Миша с другом, понятно, не приехали. Но после свадьбы они извинились и пожелали Семёну счастья в семейной жизни. Зато приехал Стас; со слезами в глазах попросил у Семёна прощения и дрожащими от волнения руками протянул ему подарок. Семён был растроган до глубины души, они крепко обнялись. А Соломон не приехал.
Через некоторое время после свадьбы Соломон преподнёс Семёну свадебный подарок - вышитый белоснежный атласный футляр для мацы: надвигался Песах. «Отмазался, - подумал Семён. - Неужели он хотя бы один раз не может отказаться от вечерней прогулки с женой?» Семён своими ушами слышал, как женатые студенты-ленинградцы, словно бабы, судачили: «Он каждый вечер гуляет со своей женой, вишь какой хороший супруг! Выполняет советы раввинов!»
Homo vulgaris живёт по соседству
Прошли годы. Семён увлёкся темой Холокоста - Катастрофы европейского еврейства. Какая-то неведомая сила заставляла его читать десятки книг подряд - мемуары выживших, сборники свидетельств, исследования. И для чтения подобной литературы у него не было другого времени, как перед сном.
Особенно волновала его тема уничтожения евреев в его родной Латвии. Ведь это его соседи, с кем он прожил половину своей жизни! В отличие от русских, латыши никогда не называли его жидом, всегда были приветливы и мило улыбались. Семён с детства им симпатизировал, любил их народные песни, а когда очень редко случалось услышать звучание их языка за пределами Латвии, то просто балдел от удовольствия. Теперь его стала мучить навязчивая мысль: если, не дай Бог, историческая ситуация повторится, - латыши опять превратятся в зверей? Эта мысль то приходила, то отпускала, и Семён постоянно искал всё новые и новые свидетельства о латышах, спасавших евреев во время Второй мировой войны. Когда он находил их, то чувствовал большое облегчение. Но временное. Вместе с новыми свидетельствами о спасителях, к сожалению, обнаруживалось всё больше и больше новых свидетельств о палачах и бездушных садистах. Всё это продолжалось до тех пор, пока Семён не наткнулся на очерк даугавпилсского историка Иосифа Рочко "Жертвы, спасённые и спасатели" (глава "Прейли"), в котором рассказывается о евреях, укрытых праведником-неевреем Вукшаном:
«…Весной 1944 года советские самолёты уже бомбили Даугавпилс, часто пролетали и над Прейлями. Но беда пришла неожиданно. Сестра В. Вукшана, работавшая переводчицей в гестапо, боясь бомбежек, перебралась на хутор в дом брата. Очевидно, она услышала чьи-то шаги или голоса, и поняла, что там кто-то прячется. Ничего не сказав брату, она пошла в комендатуру, где встретила соседа Езупса Вайводса, служившего у немцев, и всё рассказала ему. Дом окружили немецкие солдаты с автоматами. Они направились на чердак. Ими руководил переодетый в черную немецкую форму Езупс Вайводс.
