Рога, закрученные в тугие спирали, венчали его голову, и на каждом витке висели медные кольца, позвякивавшие при каждом движении. В левой руке он держал щит из дублёной кожи, окованный бронзой по краю, а в правой меч с широким лезвием, заточенным и острым. Дыкли не блистали умом, но их хватало на то, чтобы запомнить один простой урок: бей первым, бей сильно, и враг не поднимется. За его спиной, заслоняя полнеба, двигался торг.
Огромный, даже по меркам своей расы, торг походил на гору, которая обрела ноги и злобу. Шерсть на его плечах свалялась в колтуны, в которых застряли куски костей и засохшая грязь. Лицо, плоское, с глубоко посаженными глазами, не выражало ничего, кроме привычной, въевшейся в поры жестокости. Дубина в его руках была не просто куском дерева, а в её навершие были впаяны магические кристаллы, тускло мерцавшие в сумерках, и каждый такой камень, Нарак знал это по опыту, добавлял удару вес целой повозки. Один торг уже сломал ему ребро во дворце губернатора, и теперь при каждом вдохе что-то хрустело с левой стороне груди, напоминая о том, что кости срастаются неправильно, когда у тебя нет времени на долгий отдых.
Третьего Нарак разглядел не сразу, потому что тот держался позади, в тени, которую отбрасывал торг, и только когда троица остановилась в десятке шагов от него, он заметил круханийца. Лысая голова, гладкая, как речной камень, поблёскивала в свете факелов, но глаз на ней не было, лишь две чёрные впадины, уходящие вглубь черепа, и от этого взгляда, направленного прямо на него, Нараку стало не по себе. Четырёхпалые руки круханийца лежали на посохе, который был выше его роста, и на конце этого посоха, в железной оплётке, вращался шар. Шар был мутным, грязно-белым, как глаз мертвеца, и вращался он медленно, без остановки, создавая ощущение, что мир вокруг него тоже начинает кружиться, терять очертания. Нарак знал круханийцев. Их нередко можно было встретить в Моргистрау — они держались особняком, и обожали свои подземные храмы, где поклонялись своему великому Круху. Но тот факт, что один из них оказался здесь, на арене, говорил о том, что сегодняшняя игра стоила губернатору немалых денег.
Зрители, сидевшие на каменных ступенях амфитеатра, зашевелились. Их было не меньше сотни тысяч, все в масках или с лицами, скрытыми капюшонами, и каждый заплатил за место столько, сколько простой ремесленник не зарабатывал за год. Они пришли смотреть смерть, и Нарак собирался дать им это зрелище, но не своей смертью. По крайней мере не сегодня.
Первым двинулся дыкль. Он сделал шаг вперёд, приподнял щит, закрывая корпус, и меч его описал полукруг в воздухе, то был классический проверочный удар, ленивый, как у человека, который уверен, что жертва никуда не денется. Нарак отступил на полшага, чувствуя, как песок скрипит под босыми ступнями, и в этот момент мир вокруг него дрогнул.
Это было похоже на удар колокола, который звучит не в ушах, а где-то внутри черепа, заставляя зубы ныть от резонанса. Воздух потемнел, факелы погасли, и когда они зажглись снова, Нарак стоял не на песке арены, а в диких зарослях в джунглей.
Листья размером с тело взрослого шауглиша свисали с веток, с которых капала вода, тёплая, липкая, пахнущая гнилью и цветами одновременно. Земля под ногами была мягкой, податливой, и в ней копошилось что-то живое, миллионы мелких существ, которые жили своей жизнью, не обращая внимания на то, что над ними разверзлась бездна между мирами. Зрители остались на местах, Нарак видел их, сидящих на тех же каменных ступенях, но теперь ступени эти парили в воздухе, окружённые туманом, и лица зрителей были спокойны, как будто смена декораций была для них привычным делом. Для кого-то так и было, для тех, кто платит платиной за развлечения, любое чудо становится товаром.
Дыкль не стал ждать, пока Нарак освоится. Он бросился вперёд, копыта вминают влажную землю, разбрызгивая грязь, и меч его идёт снизу, в живот, тот самый удар, который ставят на бойнях, чтобы выпустить кишки одним движением. Нарак прыгнул не назад, а вбок, в кусты, и листья хлестнули его по лицу, оставляя мокрые следы. Он не видел дыкля, но слышал его дыхание: тяжёлое, хриплое, с присвистом, который всегда бывает у копытных, когда лёгкие работают на пределе. Торг остался на месте, переминаясь с ноги на ногу, а круханиец стоял неподвижно, как изваяние, и шар на его посохе вращался всё быстрее, разгоняя туман вокруг себя.
Нарак вынырнул из кустов с другой стороны, оказавшись у дыкля за спиной. Тот развернулся, но щит его был поднят слишком высоко, прикрывая голову, и Нарак ударил ногой по колену, туда, где дыкли всегда уязвимы, где сустав сгибается не так, как у других рас, и любой удар, нанесённый под правильным углом, может выбить конечность из строя. Дыкль охнул, пошатнулся, но меч его всё же достал Нарака, плашмя, по рёбрам, и от этого удара перехватило дыхание, а в глазах потемнело на мгновение. В следующий миг Нарак оказался ближе, чем дыкль ожидал, почти вплотную, и его пальцы, с короткими когтями, вцепились в рукоять меча, не давая поднять его для нового удара. Дыкль был сильнее, но Нарак был быстрее. Он вонзил зубы в запястье противника, туда, где кожа тоньше, где сосуды проходят ближе к поверхности, и солёный вкус крови заполнил рот. Дыкль заорал, выпустил меч, попытался ударить щитом, но потерял равновесие на скользкой от гниющих листьев земле и рухнул на спину, подминая под себя папоротник.
Нарак не стал добивать его сразу. Он откатился в сторону, поднял меч и встал, чувствуя, как рваная рана на боку пульсирует болью, синхронной с ударами сердца. Дыкль поднимался, тяжело, неуклюже, опираясь на одну руку, и в его глазах, маленьких, заплывших жиром, Нарак увидел не страх, а ярость. Его ярость была хороша! Ярость делала его предсказуемым. Дыкль бросился снова, на этот раз без щита, просто грудью вперёд, надеясь задавить массой, и Нарак встретил его мечом, но не лезвием, а плашмя, отбивая удар в сторону, и в тот же миг его нога ушла в подсечку, и дыкль полетел лицом в грязь. Нарак прыгнул ему на спину, вцепился в рога, запрокидывая голову, и провёл лезвием по горлу: от уха до уха, глубоко, так, чтобы голосовые связки лопнули вместе с артериями. Кровь хлынула чёрной струёй, пачкая листья, и дыкль забился в агонии, копыта его выбили две ямы в земле, прежде чем он затих.
Мир дёрнулся снова.
Джунгли исчезли, растворились в белой вспышке, и когда зрение вернулось к Нараку, он стоял по колено в песке. Пустыня. Бесконечная, ровная, как стол, и небо над ней было не чёрным, а тёмно-синим, почти фиолетовым, усыпанным звёздами, которых он никогда не видел в Моргистрау. Ветер, сухой и горячий, обдувал его лицо, забивая песок в рану на боку, и каждый вдох отзывался острой иглой где-то под лопаткой. Зрители по-прежнему сидели на своих местах, но теперь амфитеатр парил над пустыней, и тени от факелов тянулись по песку длинными, искажёнными пальцами.
Торг наступал. Он делал это медленно, но неумолимо, как лавина, и каждый его шаг отдавался в земле дрожью, которую Нарак чувствовал подошвами. Дубина с кристаллами лежала на плече торга, и камни на ней светились мягким, красным светом, накапливая энергию для удара, который мог раздробить скалу. Нарак знал, что не сможет блокировать такую силу. У него не было щита, не было доспехов, только короткий меч дыкля, который в его руке казался игрушкой. Но у него была скорость, и у него была голова, которая, несмотря на все сотрясения, всё ещё работала, находя лазейки там, где их не было.
Он бросился не на торга, а в сторону, заставляя того развернуться, и дубина опустилась в то место, где Нарак стоял секунду назад, подняв тучу песка и пыли. Кристаллы на дубине вспыхнули ярче, выбросив в воздух сноп искр, и Нарак почувствовал, как волна жара опалила ему спину. Торг зарычал, -- низкий, грудной звук, похожий на камнепад, — и снова занёс дубину, на этот раз для горизонтального удара, который должен был смести Нарака, как щепку. Нарак прыгнул, перекатился через голову, и дубина прошла в сантиметре от его затылка, выбив фонтан песка, который залепил глаза. Он отполз, моргая, чувствуя, как песчинки царапают роговицу, и услышал, как торг перехватывает дубину для третьего удара. Но его не будет!
Нарак метнул меч, не как копьё, не как метательное оружие, в котором он не был силён, а просто как последнюю надежду, вложив в бросок всё оставшееся в теле отчаяние. Лезвие вонзилось торгу в плечо, неглубоко, не смертельно, но достаточно, чтобы тот взревел от боли и на секунду замешкался, пытаясь вытащить чужой клинок из собственной плоти. Этой секунды хватило. Нарак подскочил, прыгнул на торга, как кошка на быка, цепляясь за шерсть, за складки кожи, и его пальцы нашли дубину, выдирая её из ослабевшей хватки. Торг был силён, невероятно силён, но в его движениях не было точности, только грубая, животная мощь, и когда Нарак, извернувшись всем телом, ударил его дубиной по лицу, тот пошатнулся. Кристаллы на дубине вспыхнули в момент удара, и голова торга разлетелась, как переспелый фрукт, брызгами костей, крови и серого вещества, щедро оросив песок вокруг. Огромное тело рухнуло на колени, потом на бок, и несколько секунд его ноги ещё перебирали, вгрызаясь в пустыню, но мозг, размазанный по земле, не мог отдать последний приказ.
Мир дёрнулся снова, но Нарак уже перестал удивляться.
Теперь он стоял на каменном плато, под низким, свинцовым небом, с которого сыпался мелкий, колючий снег, не белый, а серый, похожий на пепел. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались развалины: стены без окон, колонны без капителей, статуи без лиц, и ветер выл среди этих руин, как раненый зверь, жалеющий себя. Зрители смотрели сверху, и их лица в прорезях масок были неподвижны, но Нарак знал, что они чувствуют. Они чувствовали то же, что и он: близость конца. Оставался последний.
Круханиец стоял в центре плато, не сделав за время двух схваток ни шага. Его посох с вращающимся шаром был воткнут в трещину между камнями, и шар теперь вертелся с такой скоростью, что стал похож на мутный диск, размывающий очертания. Чёрные провалы глаз круханийца смотрели на Нарака, и в них не было ни злобы, ни страха, ни даже того холодного любопытства, которое он видел в глазах других убийц. Было только ожидание. Круханиец ждал, когда Нарак начнёт первым, потому что его магия круханийца работала на расстоянии, и он не нуждался в движении, чтобы убивать.
Нарак не подошёл. Он стоял на месте, переводя дыхание, и чувствовал, как рана на боку, та, что от меча дыкля, начала кровоточить сильнее, пропитывая штаны липкой влагой. Меч он потерял, застрявшим в плече торга, дубина валялась в пустыне, и в руках у него не было ничего, кроме камней, которые он мог поднять с земли. Камни не остановят мага, который способен сдвигать горы. Но у круханийца была слабость, и Нараку подсказали её ещё в до того, как они вышли на арену. Посох. Старый, потрескавшийся, с железной оплёткой, которая держала шар, и в этой оплётке, в том месте, где металл соединялся с деревом, зияла трещина. Тонкая, почти незаметная, но она была, и если ударить в неё с достаточной силой, посох сломается. А без посоха круханиец, Нарак знал это по наставлениям Корра, становится слепым и беспомощным, как червь, выброшенный на солнце.
Круханиец поднял руку, и воздух вокруг его пальцев заискрился. Шар на посохе замедлил вращение, а потом замер, и в его мутной глубине Нарак увидел что-то, от чего его чешуя встала дыбом. Он увидел себя. Не таким, каким был сейчас: израненным, уставшим, стоящим на коленях перед смертью, а таким, каким он мог бы стать. Поэтом, чьи песни поют на всех углах Моргистрау. Бардом, чьё имя произносят с уважением даже те, кто никогда не слышал его голоса. Свободным. Живым. Счастливым. Это было видение, и оно было лживым, Нарак понимал это всем нутром, но оно было таким прекрасным, что ноги сами понесли его вперёд, к посоху, к шару, к обещанию всего, чего он был лишён. Он сделал три шага, прежде чем его левая рука, та, на которой был шрам от недавней пытки, дёрнулась сама собой, и он остановился.
Против воли. Потому что его тело, наученное тысячей поединков, знало то, что голова забыла: нельзя идти к магу. Никогда. Магия обманывает, магия соблазняет, но в конце всегда остаёшься ты и твоя боль, и никого больше. Нарак зажмурился, разрывая зрительный контакт с шаром, и прыгнул в сторону, наугад, перекатываясь по камням, порезав ладони об острые края. Круханиец выбросил вперёд руку, и там, где только что стоял Нарак, воздух сжался в точку, а потом взорвался, выбив воронку в каменном плато. Осколки камня ударили Нарака в спину, в затылок, в плечи, но он уже был в движении, низко пригнувшись, петляя между руинами, заставляя мага тратить силы на то, чтобы угадать его траекторию. Шар на посохе снова завертелся, теперь в другую сторону, и каждая вспышка света из его глубины означала новый удар, который круханиец наносил вслепую, наугад, но каждый раз всё ближе к цели.
Нарак добежал до ближайшей колонны, упал за ней, прижимаясь спиной к холодному камню, и перевёл дух. Сердце колотилось где-то в горле, рана на боку пульсировала, и он чувствовал, как силы уходят с каждым ударом, как вода уходит сквозь пальцы. Ещё одна атака мага, и он не успеет увернуться. Надо было рискнуть. Надо было идти вперёд, прямо на посох, на эту трещину, которую он видел и которую круханиец, возможно, не считал уязвимостью, потому что за долгие годы никто не подходил к нему так близко, чтобы это использовать в свою пользу.
Он выскочил из-за колонны и побежал прямо на мага, не петляя, не пригибаясь, просто вперёд, как бегут на амбразуру, когда патроны кончились, а приказа отступать не было. Круханиец поднял обе руки, и шар на его посохе вспыхнул белым, ослепительным светом, ударив Нарака в глаза, выжигая всё, что было перед ним. Нарак зажмурился, но не остановился. Он бежал вслепую, выставив вперёд руки, и почувствовал, как пальцы коснулись дерева. Посох. Он схватил его обеими руками и рванул на себя, вкладывая в это движение весь вес своего тела, всю оставшуюся в нём ярость, всю боль, которую ему причинили, весь страх, который он так долго носил в себе. Посох треснул. Трещина в железной оплётке разошлась, как губа от удара, и шар, вырвавшись из своей клетки, покатился по камням, затухая, теряя мутный свет, превращаясь в обычный кусок стекла, ни на что не годный.
Круханиец замер. Его чёрные глазницы расширились, стали ещё глубже, ещё более пустыми, и он открыл рот, издав звук, не похожий ни на крик, ни на стон, ни на молитву. Это был звук существа, которое только что потеряло единственный орган чувств, связывавший его с миром, и теперь оно стояло среди руин, слепое, глухое, беспомощное, и ждало, когда придет конец. Нарак не заставил его ждать долго. Он поднял обломок посоха, тот, с заострённым концом, где железная оплётка оборвалась неровным краем, и вонзил его круханийцу в горло. Тот упал на колени, потом на четвереньки, потом замер, и его четырёхпалые руки ещё несколько секунд скребли по камню, пока последний отголосок жизни не покинул тело.
Зрители зааплодировали. Это был не взрыв восторга, не овация, а вежливое, размеренное хлопанье ладонью о ладонь, каким встречают удачную шутку или красиво поданное блюдо. Для них Нарак был не героем, а исполнителем, который отработал свой номер, и теперь они ждали следующего.
Огромный, даже по меркам своей расы, торг походил на гору, которая обрела ноги и злобу. Шерсть на его плечах свалялась в колтуны, в которых застряли куски костей и засохшая грязь. Лицо, плоское, с глубоко посаженными глазами, не выражало ничего, кроме привычной, въевшейся в поры жестокости. Дубина в его руках была не просто куском дерева, а в её навершие были впаяны магические кристаллы, тускло мерцавшие в сумерках, и каждый такой камень, Нарак знал это по опыту, добавлял удару вес целой повозки. Один торг уже сломал ему ребро во дворце губернатора, и теперь при каждом вдохе что-то хрустело с левой стороне груди, напоминая о том, что кости срастаются неправильно, когда у тебя нет времени на долгий отдых.
Третьего Нарак разглядел не сразу, потому что тот держался позади, в тени, которую отбрасывал торг, и только когда троица остановилась в десятке шагов от него, он заметил круханийца. Лысая голова, гладкая, как речной камень, поблёскивала в свете факелов, но глаз на ней не было, лишь две чёрные впадины, уходящие вглубь черепа, и от этого взгляда, направленного прямо на него, Нараку стало не по себе. Четырёхпалые руки круханийца лежали на посохе, который был выше его роста, и на конце этого посоха, в железной оплётке, вращался шар. Шар был мутным, грязно-белым, как глаз мертвеца, и вращался он медленно, без остановки, создавая ощущение, что мир вокруг него тоже начинает кружиться, терять очертания. Нарак знал круханийцев. Их нередко можно было встретить в Моргистрау — они держались особняком, и обожали свои подземные храмы, где поклонялись своему великому Круху. Но тот факт, что один из них оказался здесь, на арене, говорил о том, что сегодняшняя игра стоила губернатору немалых денег.
Зрители, сидевшие на каменных ступенях амфитеатра, зашевелились. Их было не меньше сотни тысяч, все в масках или с лицами, скрытыми капюшонами, и каждый заплатил за место столько, сколько простой ремесленник не зарабатывал за год. Они пришли смотреть смерть, и Нарак собирался дать им это зрелище, но не своей смертью. По крайней мере не сегодня.
Первым двинулся дыкль. Он сделал шаг вперёд, приподнял щит, закрывая корпус, и меч его описал полукруг в воздухе, то был классический проверочный удар, ленивый, как у человека, который уверен, что жертва никуда не денется. Нарак отступил на полшага, чувствуя, как песок скрипит под босыми ступнями, и в этот момент мир вокруг него дрогнул.
Это было похоже на удар колокола, который звучит не в ушах, а где-то внутри черепа, заставляя зубы ныть от резонанса. Воздух потемнел, факелы погасли, и когда они зажглись снова, Нарак стоял не на песке арены, а в диких зарослях в джунглей.
Листья размером с тело взрослого шауглиша свисали с веток, с которых капала вода, тёплая, липкая, пахнущая гнилью и цветами одновременно. Земля под ногами была мягкой, податливой, и в ней копошилось что-то живое, миллионы мелких существ, которые жили своей жизнью, не обращая внимания на то, что над ними разверзлась бездна между мирами. Зрители остались на местах, Нарак видел их, сидящих на тех же каменных ступенях, но теперь ступени эти парили в воздухе, окружённые туманом, и лица зрителей были спокойны, как будто смена декораций была для них привычным делом. Для кого-то так и было, для тех, кто платит платиной за развлечения, любое чудо становится товаром.
Дыкль не стал ждать, пока Нарак освоится. Он бросился вперёд, копыта вминают влажную землю, разбрызгивая грязь, и меч его идёт снизу, в живот, тот самый удар, который ставят на бойнях, чтобы выпустить кишки одним движением. Нарак прыгнул не назад, а вбок, в кусты, и листья хлестнули его по лицу, оставляя мокрые следы. Он не видел дыкля, но слышал его дыхание: тяжёлое, хриплое, с присвистом, который всегда бывает у копытных, когда лёгкие работают на пределе. Торг остался на месте, переминаясь с ноги на ногу, а круханиец стоял неподвижно, как изваяние, и шар на его посохе вращался всё быстрее, разгоняя туман вокруг себя.
Нарак вынырнул из кустов с другой стороны, оказавшись у дыкля за спиной. Тот развернулся, но щит его был поднят слишком высоко, прикрывая голову, и Нарак ударил ногой по колену, туда, где дыкли всегда уязвимы, где сустав сгибается не так, как у других рас, и любой удар, нанесённый под правильным углом, может выбить конечность из строя. Дыкль охнул, пошатнулся, но меч его всё же достал Нарака, плашмя, по рёбрам, и от этого удара перехватило дыхание, а в глазах потемнело на мгновение. В следующий миг Нарак оказался ближе, чем дыкль ожидал, почти вплотную, и его пальцы, с короткими когтями, вцепились в рукоять меча, не давая поднять его для нового удара. Дыкль был сильнее, но Нарак был быстрее. Он вонзил зубы в запястье противника, туда, где кожа тоньше, где сосуды проходят ближе к поверхности, и солёный вкус крови заполнил рот. Дыкль заорал, выпустил меч, попытался ударить щитом, но потерял равновесие на скользкой от гниющих листьев земле и рухнул на спину, подминая под себя папоротник.
Нарак не стал добивать его сразу. Он откатился в сторону, поднял меч и встал, чувствуя, как рваная рана на боку пульсирует болью, синхронной с ударами сердца. Дыкль поднимался, тяжело, неуклюже, опираясь на одну руку, и в его глазах, маленьких, заплывших жиром, Нарак увидел не страх, а ярость. Его ярость была хороша! Ярость делала его предсказуемым. Дыкль бросился снова, на этот раз без щита, просто грудью вперёд, надеясь задавить массой, и Нарак встретил его мечом, но не лезвием, а плашмя, отбивая удар в сторону, и в тот же миг его нога ушла в подсечку, и дыкль полетел лицом в грязь. Нарак прыгнул ему на спину, вцепился в рога, запрокидывая голову, и провёл лезвием по горлу: от уха до уха, глубоко, так, чтобы голосовые связки лопнули вместе с артериями. Кровь хлынула чёрной струёй, пачкая листья, и дыкль забился в агонии, копыта его выбили две ямы в земле, прежде чем он затих.
Мир дёрнулся снова.
Джунгли исчезли, растворились в белой вспышке, и когда зрение вернулось к Нараку, он стоял по колено в песке. Пустыня. Бесконечная, ровная, как стол, и небо над ней было не чёрным, а тёмно-синим, почти фиолетовым, усыпанным звёздами, которых он никогда не видел в Моргистрау. Ветер, сухой и горячий, обдувал его лицо, забивая песок в рану на боку, и каждый вдох отзывался острой иглой где-то под лопаткой. Зрители по-прежнему сидели на своих местах, но теперь амфитеатр парил над пустыней, и тени от факелов тянулись по песку длинными, искажёнными пальцами.
Торг наступал. Он делал это медленно, но неумолимо, как лавина, и каждый его шаг отдавался в земле дрожью, которую Нарак чувствовал подошвами. Дубина с кристаллами лежала на плече торга, и камни на ней светились мягким, красным светом, накапливая энергию для удара, который мог раздробить скалу. Нарак знал, что не сможет блокировать такую силу. У него не было щита, не было доспехов, только короткий меч дыкля, который в его руке казался игрушкой. Но у него была скорость, и у него была голова, которая, несмотря на все сотрясения, всё ещё работала, находя лазейки там, где их не было.
Он бросился не на торга, а в сторону, заставляя того развернуться, и дубина опустилась в то место, где Нарак стоял секунду назад, подняв тучу песка и пыли. Кристаллы на дубине вспыхнули ярче, выбросив в воздух сноп искр, и Нарак почувствовал, как волна жара опалила ему спину. Торг зарычал, -- низкий, грудной звук, похожий на камнепад, — и снова занёс дубину, на этот раз для горизонтального удара, который должен был смести Нарака, как щепку. Нарак прыгнул, перекатился через голову, и дубина прошла в сантиметре от его затылка, выбив фонтан песка, который залепил глаза. Он отполз, моргая, чувствуя, как песчинки царапают роговицу, и услышал, как торг перехватывает дубину для третьего удара. Но его не будет!
Нарак метнул меч, не как копьё, не как метательное оружие, в котором он не был силён, а просто как последнюю надежду, вложив в бросок всё оставшееся в теле отчаяние. Лезвие вонзилось торгу в плечо, неглубоко, не смертельно, но достаточно, чтобы тот взревел от боли и на секунду замешкался, пытаясь вытащить чужой клинок из собственной плоти. Этой секунды хватило. Нарак подскочил, прыгнул на торга, как кошка на быка, цепляясь за шерсть, за складки кожи, и его пальцы нашли дубину, выдирая её из ослабевшей хватки. Торг был силён, невероятно силён, но в его движениях не было точности, только грубая, животная мощь, и когда Нарак, извернувшись всем телом, ударил его дубиной по лицу, тот пошатнулся. Кристаллы на дубине вспыхнули в момент удара, и голова торга разлетелась, как переспелый фрукт, брызгами костей, крови и серого вещества, щедро оросив песок вокруг. Огромное тело рухнуло на колени, потом на бок, и несколько секунд его ноги ещё перебирали, вгрызаясь в пустыню, но мозг, размазанный по земле, не мог отдать последний приказ.
Мир дёрнулся снова, но Нарак уже перестал удивляться.
Теперь он стоял на каменном плато, под низким, свинцовым небом, с которого сыпался мелкий, колючий снег, не белый, а серый, похожий на пепел. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались развалины: стены без окон, колонны без капителей, статуи без лиц, и ветер выл среди этих руин, как раненый зверь, жалеющий себя. Зрители смотрели сверху, и их лица в прорезях масок были неподвижны, но Нарак знал, что они чувствуют. Они чувствовали то же, что и он: близость конца. Оставался последний.
Круханиец стоял в центре плато, не сделав за время двух схваток ни шага. Его посох с вращающимся шаром был воткнут в трещину между камнями, и шар теперь вертелся с такой скоростью, что стал похож на мутный диск, размывающий очертания. Чёрные провалы глаз круханийца смотрели на Нарака, и в них не было ни злобы, ни страха, ни даже того холодного любопытства, которое он видел в глазах других убийц. Было только ожидание. Круханиец ждал, когда Нарак начнёт первым, потому что его магия круханийца работала на расстоянии, и он не нуждался в движении, чтобы убивать.
Нарак не подошёл. Он стоял на месте, переводя дыхание, и чувствовал, как рана на боку, та, что от меча дыкля, начала кровоточить сильнее, пропитывая штаны липкой влагой. Меч он потерял, застрявшим в плече торга, дубина валялась в пустыне, и в руках у него не было ничего, кроме камней, которые он мог поднять с земли. Камни не остановят мага, который способен сдвигать горы. Но у круханийца была слабость, и Нараку подсказали её ещё в до того, как они вышли на арену. Посох. Старый, потрескавшийся, с железной оплёткой, которая держала шар, и в этой оплётке, в том месте, где металл соединялся с деревом, зияла трещина. Тонкая, почти незаметная, но она была, и если ударить в неё с достаточной силой, посох сломается. А без посоха круханиец, Нарак знал это по наставлениям Корра, становится слепым и беспомощным, как червь, выброшенный на солнце.
Круханиец поднял руку, и воздух вокруг его пальцев заискрился. Шар на посохе замедлил вращение, а потом замер, и в его мутной глубине Нарак увидел что-то, от чего его чешуя встала дыбом. Он увидел себя. Не таким, каким был сейчас: израненным, уставшим, стоящим на коленях перед смертью, а таким, каким он мог бы стать. Поэтом, чьи песни поют на всех углах Моргистрау. Бардом, чьё имя произносят с уважением даже те, кто никогда не слышал его голоса. Свободным. Живым. Счастливым. Это было видение, и оно было лживым, Нарак понимал это всем нутром, но оно было таким прекрасным, что ноги сами понесли его вперёд, к посоху, к шару, к обещанию всего, чего он был лишён. Он сделал три шага, прежде чем его левая рука, та, на которой был шрам от недавней пытки, дёрнулась сама собой, и он остановился.
Против воли. Потому что его тело, наученное тысячей поединков, знало то, что голова забыла: нельзя идти к магу. Никогда. Магия обманывает, магия соблазняет, но в конце всегда остаёшься ты и твоя боль, и никого больше. Нарак зажмурился, разрывая зрительный контакт с шаром, и прыгнул в сторону, наугад, перекатываясь по камням, порезав ладони об острые края. Круханиец выбросил вперёд руку, и там, где только что стоял Нарак, воздух сжался в точку, а потом взорвался, выбив воронку в каменном плато. Осколки камня ударили Нарака в спину, в затылок, в плечи, но он уже был в движении, низко пригнувшись, петляя между руинами, заставляя мага тратить силы на то, чтобы угадать его траекторию. Шар на посохе снова завертелся, теперь в другую сторону, и каждая вспышка света из его глубины означала новый удар, который круханиец наносил вслепую, наугад, но каждый раз всё ближе к цели.
Нарак добежал до ближайшей колонны, упал за ней, прижимаясь спиной к холодному камню, и перевёл дух. Сердце колотилось где-то в горле, рана на боку пульсировала, и он чувствовал, как силы уходят с каждым ударом, как вода уходит сквозь пальцы. Ещё одна атака мага, и он не успеет увернуться. Надо было рискнуть. Надо было идти вперёд, прямо на посох, на эту трещину, которую он видел и которую круханиец, возможно, не считал уязвимостью, потому что за долгие годы никто не подходил к нему так близко, чтобы это использовать в свою пользу.
Он выскочил из-за колонны и побежал прямо на мага, не петляя, не пригибаясь, просто вперёд, как бегут на амбразуру, когда патроны кончились, а приказа отступать не было. Круханиец поднял обе руки, и шар на его посохе вспыхнул белым, ослепительным светом, ударив Нарака в глаза, выжигая всё, что было перед ним. Нарак зажмурился, но не остановился. Он бежал вслепую, выставив вперёд руки, и почувствовал, как пальцы коснулись дерева. Посох. Он схватил его обеими руками и рванул на себя, вкладывая в это движение весь вес своего тела, всю оставшуюся в нём ярость, всю боль, которую ему причинили, весь страх, который он так долго носил в себе. Посох треснул. Трещина в железной оплётке разошлась, как губа от удара, и шар, вырвавшись из своей клетки, покатился по камням, затухая, теряя мутный свет, превращаясь в обычный кусок стекла, ни на что не годный.
Круханиец замер. Его чёрные глазницы расширились, стали ещё глубже, ещё более пустыми, и он открыл рот, издав звук, не похожий ни на крик, ни на стон, ни на молитву. Это был звук существа, которое только что потеряло единственный орган чувств, связывавший его с миром, и теперь оно стояло среди руин, слепое, глухое, беспомощное, и ждало, когда придет конец. Нарак не заставил его ждать долго. Он поднял обломок посоха, тот, с заострённым концом, где железная оплётка оборвалась неровным краем, и вонзил его круханийцу в горло. Тот упал на колени, потом на четвереньки, потом замер, и его четырёхпалые руки ещё несколько секунд скребли по камню, пока последний отголосок жизни не покинул тело.
Зрители зааплодировали. Это был не взрыв восторга, не овация, а вежливое, размеренное хлопанье ладонью о ладонь, каким встречают удачную шутку или красиво поданное блюдо. Для них Нарак был не героем, а исполнителем, который отработал свой номер, и теперь они ждали следующего.
