Бабка пошла впереди. Следом потянулись гости.
- А наших-то мужиков теперь нет на месте, - вдруг сообразила она, надеясь, что это обстоятельство свернёт пришельцев с намеченных планов пожать дружескую руку. Напрасно. Шаги ничуть не замедлились. Бабке даже показался, что седовласец даже приободрился.
- Ничего, мы подождём. Где же ваши мужчины?
- В лесу. И мужчины, и женщины. На месте только дети да я.
- Слыхал я, что строите землянки и на зиму перейдёте в лес.
- А откуда вы слыхали?
- Да сын Пеша поведал.
Бабка повернулась к гостям:
- А-а-а, - сообразила. - Как его здоровьице?
- Велел всем кланяться.
По коровьей тропе спустились к реке, далее вброд - воды по колено. Бабка беспокойно поглядела на седовласого, как он? Но старейшина не очень-то стал церемониться, поднял свой подол повыше и пошёл, сверкая костлявыми коленями.
- Вот туточки мы и проживаем, - махнула бабка рукой.
Но ивы скрывали стоянку.
Внезапно Фене стало тревожно. Кого она ведёт в свой дом? Как бы беду какую не принесли с собой дружелюбные соседи. Не слишком хорошо о них говорили Саха и Ара.
- Милости прошу к нашему шалашу, - обернулась вновь к гостям и пошла дальше. Теперь ничего не сделаешь, но надо смотреть в оба.
- Мотка, - закричала, увидав издалека тёмную макушку, - беги бегом.
- Ку... - Мотка выскочила навстречу, - ...да? - зыркнула глазами на пришельцев.
- В лес. Скажи, гости дорогие явились, - последние слова бабка почти пропела.
- Поняла. Сейчас?
- Сейчас, - продолжила петь Фена, но глазами крутанула так яростно, что Мотка тут же и рванула.
Бабка проморгалась, возвращая глазные яблоки на привычное место:
- Пойдёмте. У нас тут сейчас почти никого. Посидите с дороги, отдохнёте.
На стоянке и в самом деле было пустынно. Взрослые все ушли в лес, даже Дика с собой взяли, приспособили к нехитрой работе.
Лишь Вела выскочила на минутку из шалаша да обратно убежала, там она агукалась с Ланчиком, Мика что-то зарывал в песке, да Лу с Изой лепили горшки из глины.
- Во, тут-то мы и посидим на бревне. Возле девочек. А ты, добрая женщина, занимайся своими делами. Мы подождём.
Бабка отошла. Занимаясь обедом, она часто бросала подозрительные взгляды на гостей. Но со стороны всё казалось мирным. Сидели, тихо разговаривали. В основном, седовласец с Лу.
«Нормальные, вроде, - чуть успокоилась бабка. - Не каждый старейшина обратит внимание на чужих детей. А этот вон как улыбается».
- Сла тётя по леке... А на леке была долозка. Луна сделала долозку.
- Какая тётя?
- Голая, - Лу захихикала. - Только волосы длинные-пледлинные, вот до куда.
Девочка вскочила и показала рукой ниже коленей.
- Дазе есё длинней. Потому что я маленькая, а она больсая.
- И тётя не провалилась в воду? Как же она шла по реке?
- Она не плавалилась. Она дух леки.
- Ишь ты, - удивился старейшина.
Лу давно уже не встречала таких внимательных слушателей. Увлеклась. И слушатели увлеклись. Седой старик глаз не сводит и всё расспрашивает, расспрашивает.
Иза терзала в руках кусок глины, забыла, что собиралась лепить горшок - тоже слушает.
- И куда же она шла?
- Никуда. Плосто сла. Она ногами лунные блёстки лазблызгивала. Ей было щекотно, и она смеялась.
- Во как. Ты прямо меня удивила.
Тут Иза решила ещё больше удивить седого дедушку:
- А ещё Лу к богу летала, расскажи, Лу.
- Ну да, летала. Лечка внизу была вот такая...
Бабка, крутясь у котлов, прислушивалась, приглядывалась и качала головой. Ну и гости. Связались с детьми, слушают их сказки. Вроде головы седые, а в головах, видать, маловато мозгов. Потом кинулась в который раз в шалаш:
- Вела, слазь наверх, не идут?
Вела лазила. Но мужчины всё не шли.
«Вот Мотка бестолковая! Заснула, что ли, по дороге?»
- Не-е, я бога не видела, - призналась Лу.
- А что ты видела?
- Там делевья вот такие, - растопырила пальцы, - и много цветов. Только не такие, как у нас. А больсые, лазные.
Бабка удивлённо поглядела на девочку. Про цветы она раньше не слышала.
- И птички. Много. У одной хвост вот такой, - развела полукруги руками. - И на хвосте тозе цветочки.
Бабка насторожилась. Сердце замерло - не к добру.
- Девки, совсем вы заболтали гостей. Идите, козляток покормите.
Девочки побросали горшки, глину и гостей, побежали выполнять поручение.
А тут и головы мужчин показались над обрывом. Потом женщин. Наконец! Последней вынырнула Моткина макушка.
- Еле нашла их, - шептала Мотка сердитой бабке. - Они все за камнями ушли. Печки будут перекладывать, как у этих, - кивнула в сторону гостей. - Шан научит.
- А где он сам? - поискала бабка глазами среди народа.
- Не знаю, - поморгала Мотка.
- Ладно, иди.
До вечера тянулись разговоры. Тянулись. Без взаимного интереса, едва. Паузы провисали всё длинней, и мужчины не скоро их заполняли. Женщины сидели тут же, но больше молчали. Не гоже женщинам выступать перед чужаками.
Шан долго не возвращался. И только когда тени стали наползать со всех сторон, норовя окончательно вытеснить день, над обрывом показался и Шан.
- Наз, - крикнул, - иди помоги!
Оказывается, дикую свинью завалил, еле притащил.
И если разговаривалось с трудом, то на разделку туши рванули с охотой. Надоел этот праздный вечер с чужими людьми. Не быть им, судя по всему, добрыми соседями. Не получается.
Зато свинью удалось разделать быстро, и вот уже в округе запахло жареным мясом.
Но скоро стемнело. Гостям на скорую руку соорудили шалаш под ивой неподалёку от Аза с Загой, дети уже зевали, пора и спать. Завтра рано утром гости пойдут к себе, и жизнь продолжится.
- Благодарим вас, что навестили, - поклонился старейшина гостям.
- Благодарим и мы вас, за добрый приют, - поклонился и второй старейшина.
Все стали расходиться.
- Шан, - позвал седовласец, - ты уж останься со мной, стариком, на малое время, хочется мне с тобой словом перемолвится.
Шан уже почти скрылся в темноте, он по-прежнему спал один на берегу под ивами, теперь повернул назад. Но не подошёл к старейшине, задумчиво присел к костру, поворошил сухой веткой переливающиеся красно-чёрным угли.
Вскоре они остались вдвоём. Остальные разошлись по своим местам. Тип пошёл за дровами, ему сегодня следить за огнём.
- Что ж ты ушёл, не попрощался даже? - добродушно упрекнул седовласец.
- Да как будто и не с кем мне особо прощаться. Мать умерла, не без твоей, как мне кажется, помощи, отца не знаю с рождения, друзья только сейчас появились.
- А Лера? Неужто и с женой моей попрощаться не захотел?
Шан на мгновение замер. Промолчал.
- Ну, как знаешь.
Если бы кто наблюдал за этими двумя со стороны, то увидел бы, как седой старик тяжело поднялся с места, медленно пошёл к себе. Проходя рядом с Шаном, опустил по-свойски, а может быть, прощаясь, руку ему на плечо. Но Шан внезапно вскочил и обнял старца, как родного. Очевидно, тоже прощаясь. Не зря всё же эти люди прожили бок о бок многие годы. Сроднились.
Так показалось бы любому, кто за ними мог наблюдать. И он бы ошибся.
Не было ни добрых прощаний, ни объятий, и годы не сроднили этих людей. Были попытки двух врагов расплатиться по счетам. Удались ли?
- Санк! Санк, проснись.
Парень открыл глаза – ночь. Саха.
- Что ты?
- Тихо. Иди сюда.
Санк посмотрел вокруг. Свет от костра едва проникал в шалаш, но соплеменники были видны. Все спали.
- Скорее.
Саха вышла наружу. Наконец Санк окончательно проснулся. Что-то случилось. Заторопился следом.
У костра хлопотали двое. Ничего не понимая, Санк подошёл ближе.
Саха и Тип склонились над человеком. Склонился и Санк...
- Шан? Что случилось? Что с ним?
- Не знаю, Тип, расскажи.
- Да что рассказывать? Я дров принёс, а он так лежит. Я сначала подумал, что спит, а он стал что-то бормотать. И я никак не мог добудиться.
- Всё же нормально было.
- Ну да.
- Санк, давай его перенесём на подстилку, мы с Типом не одолели.
Втроём перенесли.
- Может, других разбудить?
- А что другие? Тут лекарь нужен.
- А что он бормочет?
Прислушались. Медведь... Пеша... Кида…
- Он бредит.
- Шан! Шан, проснись!
- Шиму надо звать!
Но звать никого не пришлось. В шалаше взрослая часть племени уже тревожно зашепталась, и вскоре все сами собрались.
- Не загораживайте свет, - наказал старейшина, и все расступились, пропуская вперёд проверенного человека. Один раз она уже помогла, поможет и теперь.
Но Шима в этом не была так уверена. Несмелыми шагами приблизилась к больному. Ну и что дальше? Стыд-то какой. Все смотрят на неё, а она дуб дубом.
Перевела взгляд на Шана. Действительно, что с ним? Было же всё нормально. А теперь?
Села на колени, стала всматриваться...
А стыд ушёл. И не только стыд, соплеменники тоже отодвинулись куда-то далеко, потеряли значение, стали тенями. И мир словно отгородился... её отгородил, замер и затаился, стал ждать. А потом Шима забыла про всё. И про мир, и про соплеменников, и про себя.
Она увидела... красные ручейки и реки. Много-много, большие глубокие и малые, словно паутинка. В них бурлила и неслась жизнь. Сильная, страшная и весёлая... Нет, не весёлая. Чёрные колючки отравили красные ручейки. Их много, этих колючек, страшно много. Они бьют и колотят розовые берега. И здоровая розовость темнеет и сморщивается. Как убрать эти колючки? Как их прогнать? Жалко, очень жалко жизнь. Жалко розовые берега. Жалко красные паутинки. Жалко Шана.
Шима вытянула руки. Надо их зацепить... Позвать за собой. Потянуть, как бабка тянет на верёвке Пеструху. А ну-ка, сюда...
Люди старательно освещали и Шана, и Шиму несколькими горящими поленьями, не догадываясь, что этот огонь девушке сейчас вовсе не нужен, внутри её светился совсем другой источник.
Но этот огонь помогал другим разглядеть всё, что в состоянии увидеть человеческие глаза.
Шима медленно водила скрюченными пальцами над телом Шана и что-то шептала.
- Зовёт кого-то, - пробормотал Тип, но на него сверкнули сердитые глаза, и он догадался, что лучше помолчать.
Рука Шана вдруг стала надуваться и чернеть.
- Нож, - вдруг приказала Шима и требовательно вытянула свою руку в сторону.
Дед был шустрее. Он схватил лежащий на камне у костра забытый каменный нож.
- Горячий, - предупредил.
Шима помахала им немного в воздухе.
«Остужает», - догадались.
А потом чётко и быстро провела по чёрной опухшей руке. Брызнуло... Все ахнули. Кровь... Это кровь или что? Может, в темноте кажется, что она чёрная? Но темноты не было. Несколько горящих факелов освещали всё почти как днём.
Струя чёрной крови брызнула, пролилась и стала ослабевать. А потом и вовсе остановилась. Всем стало чуть легче. Но что Шан? И как Шима?
Дед подошёл к девушке:
- Эй, - потряс её за плечо.
- Я нормально, - но в голосе слышалась усталость. - Саха, надо чистым перевязать.
И теперь уже женщины засуетились.
- А где наши гости? - вдруг опомнился Лека.
- Нет их, - спокойно ответил старейшина. - Ушли.
- Это они... Шана?
- Не знаю. Спросим у него... если... когда очнётся.
- Они, - тихо сказал, почти прошептал Шан. Но все услышали. - Пусть. За дело…
- И-и-и, девка, да как же я тебя не узнаю, когда на тебя с одной стороны глянешь, ты с Таем, как две капли росы. Только у того волос на лице поболе будет, а у тебя сзади подлиннее. А приглядишься поближе, так и на мать похожа, на внучку мою. Дождалась. Уже и не чаяла. Думала, что померла ты тогда. Я только после узнала, что мать тебя маленькую приносила, болящую, помощи у изверга просила, у отца своего. А он... Кинулась я после уж вас искать. Бегала-бегала по лесу, по лугам, да не нашла. Горевала шибко. Но и надеялась чуть-чуть. И вот радость-то.
Уша смотрит на свою бабку - сморщенная, старая, беззубая, но... родная. Смотрит и едва сдерживает слёзы.
- А Пеша? Материн брат? Жив?
- Жив охламон. Да ты сама с ним говорила, - бабка тяжко вздохнула.
- Это тот, кто меня прогонял?
- Тот самый. И не жди с той стороны доброго ответа - не дождёшься. Это ещё хорошо, что самого старейшины сейчас нет, деда твоего, получается. Не допустил бы он тебя. Зверь. Не простил дочери своей, что против его воли пошла. Отрезал от сердца, от дома, от племени, выкинул вон на верную гибель. И теперь, Уша, ничего не поменялось. Не надейся даже. Таким же остался.
- Значит, правду мать говорила, что лучше мне сюда не ходить?
Бабка долго смотрела в глаза своей правнучке, отвела взгляд, снова вздохнула:
- По мне... нет большей радости, чем твой приход. Но и сердце моё ты всколыхнула. Изболелось оно по Каме. Ну-ка, сколько горя пришлось ей хлебнуть. Как только и выжила? Пожалел, значит, её человек, приютил, отцом твоим стал...
- А Тай? Отец мой родной? Его убили тогда?
- Что ты! Жив!
- Как жив? А мать... плачет...
- Ну может быть, кто-нибудь скажет, что лучше бы помер, чем калекой на свете вековать.
- Калекой?
- Без руки.
- Как без руки? Он здесь?
- Нет, не здесь. Тогда... Не крепко мне хочется это вспоминать... Когда мать твою прогнали... в лютый мороз на погибель, Тая... держали в яме. Тоже на морозе, но он выжил. Тогда старейшина приказал отрубить ему руку и отправить следом за Камой. Он и пошёл. Я видела его следы. Его красную дорогу. Зверь лесной тоже видел. И унюхал. Думалось мне, что нет у Тая никакой надежды. Но он всё же выжил. Как? Он один знает. Летом, через полгода получается, подал мне весточку. И с тех пор я с ним вижусь временами. Даже знаю, где он живёт.
- Ты меня доведёшь к нему?
- Доведу. Только надо осторожней, чтобы старейшина не пронюхал.
- А он… дед мой, надолго ушёл?
- Да кто ж его знает?
Бабка подошла ко входу, отодвинула полог, прислушалась и присмотрелась.
- Теперь тебе нельзя уходить. Какой-нибудь верный пёс возьмёт след, проследит до самого твоего дома, доложит старейшине. Ни к чему это. А вот ночью я тебя выведу.
- К отцу?
- Нет. К отцу погоди пока. Мы сейчас с тобой договоримся... когда встретиться. Через несколько дней я пойду как будто за грибами, вот мы и сходим. И к матери ты меня отведёшь. За один раз, конечно, не получится и к отцу, и к матери. Но мы с тобой всё сделаем, дай срок...
До позднего вечера бабка и Уша не могли наговориться, каждая рассказывала про свою жизнь, и слёзы печали перемешались со слезами радости. Нашли друг друга. Теперь нужно сделать всё, чтобы не потерять.
Поздно вечером полог наружу открылся. Верные псы, как бабка назвала прислужников старейшины, насторожились. Они сидели неподалёку, караулили перехожую девку. Но в темноте мелькнула сгорбленная бабкина фигура.
- Это старая карга, - шепнул один стражник другому. - Ты глянь, как укуталась, думала, что мы не узнаем.
Проследили взглядом. Бабка прошла в шалаш ко своей подруге, такой же старой кочерыжке. Долго там была, вернулась. Через некоторое время полог снова приоткрылся, и тёмная тень скользнула в сторону.
- Бабка?
- Ага. Не спится старой, разбегалась туда-сюда.
Но бабка, на этот раз уйдя к подруге, долго не возвращалась. Слишком долго... У караульщиков внутри всё заныло от нехорошего предчувствия.
Но тут с другой стороны селения послышался шум, залаяли собаки, зазвучали тревожные голоса.
- Сбегай, посмотри, что случилось.
Побежал один. Не скоро вернулся.
- Старейшину принесли. Раненого.
- Раненого? Кто его?
- Не говорят. Бабка где?
- Не возвращалась ещё.
- А наших-то мужиков теперь нет на месте, - вдруг сообразила она, надеясь, что это обстоятельство свернёт пришельцев с намеченных планов пожать дружескую руку. Напрасно. Шаги ничуть не замедлились. Бабке даже показался, что седовласец даже приободрился.
- Ничего, мы подождём. Где же ваши мужчины?
- В лесу. И мужчины, и женщины. На месте только дети да я.
- Слыхал я, что строите землянки и на зиму перейдёте в лес.
- А откуда вы слыхали?
- Да сын Пеша поведал.
Бабка повернулась к гостям:
- А-а-а, - сообразила. - Как его здоровьице?
- Велел всем кланяться.
По коровьей тропе спустились к реке, далее вброд - воды по колено. Бабка беспокойно поглядела на седовласого, как он? Но старейшина не очень-то стал церемониться, поднял свой подол повыше и пошёл, сверкая костлявыми коленями.
- Вот туточки мы и проживаем, - махнула бабка рукой.
Но ивы скрывали стоянку.
Внезапно Фене стало тревожно. Кого она ведёт в свой дом? Как бы беду какую не принесли с собой дружелюбные соседи. Не слишком хорошо о них говорили Саха и Ара.
- Милости прошу к нашему шалашу, - обернулась вновь к гостям и пошла дальше. Теперь ничего не сделаешь, но надо смотреть в оба.
- Мотка, - закричала, увидав издалека тёмную макушку, - беги бегом.
- Ку... - Мотка выскочила навстречу, - ...да? - зыркнула глазами на пришельцев.
- В лес. Скажи, гости дорогие явились, - последние слова бабка почти пропела.
- Поняла. Сейчас?
- Сейчас, - продолжила петь Фена, но глазами крутанула так яростно, что Мотка тут же и рванула.
Бабка проморгалась, возвращая глазные яблоки на привычное место:
- Пойдёмте. У нас тут сейчас почти никого. Посидите с дороги, отдохнёте.
На стоянке и в самом деле было пустынно. Взрослые все ушли в лес, даже Дика с собой взяли, приспособили к нехитрой работе.
Лишь Вела выскочила на минутку из шалаша да обратно убежала, там она агукалась с Ланчиком, Мика что-то зарывал в песке, да Лу с Изой лепили горшки из глины.
- Во, тут-то мы и посидим на бревне. Возле девочек. А ты, добрая женщина, занимайся своими делами. Мы подождём.
Бабка отошла. Занимаясь обедом, она часто бросала подозрительные взгляды на гостей. Но со стороны всё казалось мирным. Сидели, тихо разговаривали. В основном, седовласец с Лу.
«Нормальные, вроде, - чуть успокоилась бабка. - Не каждый старейшина обратит внимание на чужих детей. А этот вон как улыбается».
Глава 78
- Сла тётя по леке... А на леке была долозка. Луна сделала долозку.
- Какая тётя?
- Голая, - Лу захихикала. - Только волосы длинные-пледлинные, вот до куда.
Девочка вскочила и показала рукой ниже коленей.
- Дазе есё длинней. Потому что я маленькая, а она больсая.
- И тётя не провалилась в воду? Как же она шла по реке?
- Она не плавалилась. Она дух леки.
- Ишь ты, - удивился старейшина.
Лу давно уже не встречала таких внимательных слушателей. Увлеклась. И слушатели увлеклись. Седой старик глаз не сводит и всё расспрашивает, расспрашивает.
Иза терзала в руках кусок глины, забыла, что собиралась лепить горшок - тоже слушает.
- И куда же она шла?
- Никуда. Плосто сла. Она ногами лунные блёстки лазблызгивала. Ей было щекотно, и она смеялась.
- Во как. Ты прямо меня удивила.
Тут Иза решила ещё больше удивить седого дедушку:
- А ещё Лу к богу летала, расскажи, Лу.
- Ну да, летала. Лечка внизу была вот такая...
Бабка, крутясь у котлов, прислушивалась, приглядывалась и качала головой. Ну и гости. Связались с детьми, слушают их сказки. Вроде головы седые, а в головах, видать, маловато мозгов. Потом кинулась в который раз в шалаш:
- Вела, слазь наверх, не идут?
Вела лазила. Но мужчины всё не шли.
«Вот Мотка бестолковая! Заснула, что ли, по дороге?»
- Не-е, я бога не видела, - призналась Лу.
- А что ты видела?
- Там делевья вот такие, - растопырила пальцы, - и много цветов. Только не такие, как у нас. А больсые, лазные.
Бабка удивлённо поглядела на девочку. Про цветы она раньше не слышала.
- И птички. Много. У одной хвост вот такой, - развела полукруги руками. - И на хвосте тозе цветочки.
Бабка насторожилась. Сердце замерло - не к добру.
- Девки, совсем вы заболтали гостей. Идите, козляток покормите.
Девочки побросали горшки, глину и гостей, побежали выполнять поручение.
А тут и головы мужчин показались над обрывом. Потом женщин. Наконец! Последней вынырнула Моткина макушка.
- Еле нашла их, - шептала Мотка сердитой бабке. - Они все за камнями ушли. Печки будут перекладывать, как у этих, - кивнула в сторону гостей. - Шан научит.
- А где он сам? - поискала бабка глазами среди народа.
- Не знаю, - поморгала Мотка.
- Ладно, иди.
До вечера тянулись разговоры. Тянулись. Без взаимного интереса, едва. Паузы провисали всё длинней, и мужчины не скоро их заполняли. Женщины сидели тут же, но больше молчали. Не гоже женщинам выступать перед чужаками.
Шан долго не возвращался. И только когда тени стали наползать со всех сторон, норовя окончательно вытеснить день, над обрывом показался и Шан.
- Наз, - крикнул, - иди помоги!
Оказывается, дикую свинью завалил, еле притащил.
И если разговаривалось с трудом, то на разделку туши рванули с охотой. Надоел этот праздный вечер с чужими людьми. Не быть им, судя по всему, добрыми соседями. Не получается.
Зато свинью удалось разделать быстро, и вот уже в округе запахло жареным мясом.
Но скоро стемнело. Гостям на скорую руку соорудили шалаш под ивой неподалёку от Аза с Загой, дети уже зевали, пора и спать. Завтра рано утром гости пойдут к себе, и жизнь продолжится.
- Благодарим вас, что навестили, - поклонился старейшина гостям.
- Благодарим и мы вас, за добрый приют, - поклонился и второй старейшина.
Все стали расходиться.
- Шан, - позвал седовласец, - ты уж останься со мной, стариком, на малое время, хочется мне с тобой словом перемолвится.
Шан уже почти скрылся в темноте, он по-прежнему спал один на берегу под ивами, теперь повернул назад. Но не подошёл к старейшине, задумчиво присел к костру, поворошил сухой веткой переливающиеся красно-чёрным угли.
Вскоре они остались вдвоём. Остальные разошлись по своим местам. Тип пошёл за дровами, ему сегодня следить за огнём.
- Что ж ты ушёл, не попрощался даже? - добродушно упрекнул седовласец.
- Да как будто и не с кем мне особо прощаться. Мать умерла, не без твоей, как мне кажется, помощи, отца не знаю с рождения, друзья только сейчас появились.
- А Лера? Неужто и с женой моей попрощаться не захотел?
Шан на мгновение замер. Промолчал.
- Ну, как знаешь.
Если бы кто наблюдал за этими двумя со стороны, то увидел бы, как седой старик тяжело поднялся с места, медленно пошёл к себе. Проходя рядом с Шаном, опустил по-свойски, а может быть, прощаясь, руку ему на плечо. Но Шан внезапно вскочил и обнял старца, как родного. Очевидно, тоже прощаясь. Не зря всё же эти люди прожили бок о бок многие годы. Сроднились.
Так показалось бы любому, кто за ними мог наблюдать. И он бы ошибся.
Не было ни добрых прощаний, ни объятий, и годы не сроднили этих людей. Были попытки двух врагов расплатиться по счетам. Удались ли?
Глава 79
- Санк! Санк, проснись.
Парень открыл глаза – ночь. Саха.
- Что ты?
- Тихо. Иди сюда.
Санк посмотрел вокруг. Свет от костра едва проникал в шалаш, но соплеменники были видны. Все спали.
- Скорее.
Саха вышла наружу. Наконец Санк окончательно проснулся. Что-то случилось. Заторопился следом.
У костра хлопотали двое. Ничего не понимая, Санк подошёл ближе.
Саха и Тип склонились над человеком. Склонился и Санк...
- Шан? Что случилось? Что с ним?
- Не знаю, Тип, расскажи.
- Да что рассказывать? Я дров принёс, а он так лежит. Я сначала подумал, что спит, а он стал что-то бормотать. И я никак не мог добудиться.
- Всё же нормально было.
- Ну да.
- Санк, давай его перенесём на подстилку, мы с Типом не одолели.
Втроём перенесли.
- Может, других разбудить?
- А что другие? Тут лекарь нужен.
- А что он бормочет?
Прислушались. Медведь... Пеша... Кида…
- Он бредит.
- Шан! Шан, проснись!
- Шиму надо звать!
Но звать никого не пришлось. В шалаше взрослая часть племени уже тревожно зашепталась, и вскоре все сами собрались.
- Не загораживайте свет, - наказал старейшина, и все расступились, пропуская вперёд проверенного человека. Один раз она уже помогла, поможет и теперь.
Но Шима в этом не была так уверена. Несмелыми шагами приблизилась к больному. Ну и что дальше? Стыд-то какой. Все смотрят на неё, а она дуб дубом.
Перевела взгляд на Шана. Действительно, что с ним? Было же всё нормально. А теперь?
Села на колени, стала всматриваться...
А стыд ушёл. И не только стыд, соплеменники тоже отодвинулись куда-то далеко, потеряли значение, стали тенями. И мир словно отгородился... её отгородил, замер и затаился, стал ждать. А потом Шима забыла про всё. И про мир, и про соплеменников, и про себя.
Она увидела... красные ручейки и реки. Много-много, большие глубокие и малые, словно паутинка. В них бурлила и неслась жизнь. Сильная, страшная и весёлая... Нет, не весёлая. Чёрные колючки отравили красные ручейки. Их много, этих колючек, страшно много. Они бьют и колотят розовые берега. И здоровая розовость темнеет и сморщивается. Как убрать эти колючки? Как их прогнать? Жалко, очень жалко жизнь. Жалко розовые берега. Жалко красные паутинки. Жалко Шана.
Шима вытянула руки. Надо их зацепить... Позвать за собой. Потянуть, как бабка тянет на верёвке Пеструху. А ну-ка, сюда...
Люди старательно освещали и Шана, и Шиму несколькими горящими поленьями, не догадываясь, что этот огонь девушке сейчас вовсе не нужен, внутри её светился совсем другой источник.
Но этот огонь помогал другим разглядеть всё, что в состоянии увидеть человеческие глаза.
Шима медленно водила скрюченными пальцами над телом Шана и что-то шептала.
- Зовёт кого-то, - пробормотал Тип, но на него сверкнули сердитые глаза, и он догадался, что лучше помолчать.
Рука Шана вдруг стала надуваться и чернеть.
- Нож, - вдруг приказала Шима и требовательно вытянула свою руку в сторону.
Дед был шустрее. Он схватил лежащий на камне у костра забытый каменный нож.
- Горячий, - предупредил.
Шима помахала им немного в воздухе.
«Остужает», - догадались.
А потом чётко и быстро провела по чёрной опухшей руке. Брызнуло... Все ахнули. Кровь... Это кровь или что? Может, в темноте кажется, что она чёрная? Но темноты не было. Несколько горящих факелов освещали всё почти как днём.
Струя чёрной крови брызнула, пролилась и стала ослабевать. А потом и вовсе остановилась. Всем стало чуть легче. Но что Шан? И как Шима?
Дед подошёл к девушке:
- Эй, - потряс её за плечо.
- Я нормально, - но в голосе слышалась усталость. - Саха, надо чистым перевязать.
И теперь уже женщины засуетились.
- А где наши гости? - вдруг опомнился Лека.
- Нет их, - спокойно ответил старейшина. - Ушли.
- Это они... Шана?
- Не знаю. Спросим у него... если... когда очнётся.
- Они, - тихо сказал, почти прошептал Шан. Но все услышали. - Пусть. За дело…
Глава 80
- И-и-и, девка, да как же я тебя не узнаю, когда на тебя с одной стороны глянешь, ты с Таем, как две капли росы. Только у того волос на лице поболе будет, а у тебя сзади подлиннее. А приглядишься поближе, так и на мать похожа, на внучку мою. Дождалась. Уже и не чаяла. Думала, что померла ты тогда. Я только после узнала, что мать тебя маленькую приносила, болящую, помощи у изверга просила, у отца своего. А он... Кинулась я после уж вас искать. Бегала-бегала по лесу, по лугам, да не нашла. Горевала шибко. Но и надеялась чуть-чуть. И вот радость-то.
Уша смотрит на свою бабку - сморщенная, старая, беззубая, но... родная. Смотрит и едва сдерживает слёзы.
- А Пеша? Материн брат? Жив?
- Жив охламон. Да ты сама с ним говорила, - бабка тяжко вздохнула.
- Это тот, кто меня прогонял?
- Тот самый. И не жди с той стороны доброго ответа - не дождёшься. Это ещё хорошо, что самого старейшины сейчас нет, деда твоего, получается. Не допустил бы он тебя. Зверь. Не простил дочери своей, что против его воли пошла. Отрезал от сердца, от дома, от племени, выкинул вон на верную гибель. И теперь, Уша, ничего не поменялось. Не надейся даже. Таким же остался.
- Значит, правду мать говорила, что лучше мне сюда не ходить?
Бабка долго смотрела в глаза своей правнучке, отвела взгляд, снова вздохнула:
- По мне... нет большей радости, чем твой приход. Но и сердце моё ты всколыхнула. Изболелось оно по Каме. Ну-ка, сколько горя пришлось ей хлебнуть. Как только и выжила? Пожалел, значит, её человек, приютил, отцом твоим стал...
- А Тай? Отец мой родной? Его убили тогда?
- Что ты! Жив!
- Как жив? А мать... плачет...
- Ну может быть, кто-нибудь скажет, что лучше бы помер, чем калекой на свете вековать.
- Калекой?
- Без руки.
- Как без руки? Он здесь?
- Нет, не здесь. Тогда... Не крепко мне хочется это вспоминать... Когда мать твою прогнали... в лютый мороз на погибель, Тая... держали в яме. Тоже на морозе, но он выжил. Тогда старейшина приказал отрубить ему руку и отправить следом за Камой. Он и пошёл. Я видела его следы. Его красную дорогу. Зверь лесной тоже видел. И унюхал. Думалось мне, что нет у Тая никакой надежды. Но он всё же выжил. Как? Он один знает. Летом, через полгода получается, подал мне весточку. И с тех пор я с ним вижусь временами. Даже знаю, где он живёт.
- Ты меня доведёшь к нему?
- Доведу. Только надо осторожней, чтобы старейшина не пронюхал.
- А он… дед мой, надолго ушёл?
- Да кто ж его знает?
Бабка подошла ко входу, отодвинула полог, прислушалась и присмотрелась.
- Теперь тебе нельзя уходить. Какой-нибудь верный пёс возьмёт след, проследит до самого твоего дома, доложит старейшине. Ни к чему это. А вот ночью я тебя выведу.
- К отцу?
- Нет. К отцу погоди пока. Мы сейчас с тобой договоримся... когда встретиться. Через несколько дней я пойду как будто за грибами, вот мы и сходим. И к матери ты меня отведёшь. За один раз, конечно, не получится и к отцу, и к матери. Но мы с тобой всё сделаем, дай срок...
До позднего вечера бабка и Уша не могли наговориться, каждая рассказывала про свою жизнь, и слёзы печали перемешались со слезами радости. Нашли друг друга. Теперь нужно сделать всё, чтобы не потерять.
Поздно вечером полог наружу открылся. Верные псы, как бабка назвала прислужников старейшины, насторожились. Они сидели неподалёку, караулили перехожую девку. Но в темноте мелькнула сгорбленная бабкина фигура.
- Это старая карга, - шепнул один стражник другому. - Ты глянь, как укуталась, думала, что мы не узнаем.
Проследили взглядом. Бабка прошла в шалаш ко своей подруге, такой же старой кочерыжке. Долго там была, вернулась. Через некоторое время полог снова приоткрылся, и тёмная тень скользнула в сторону.
- Бабка?
- Ага. Не спится старой, разбегалась туда-сюда.
Но бабка, на этот раз уйдя к подруге, долго не возвращалась. Слишком долго... У караульщиков внутри всё заныло от нехорошего предчувствия.
Но тут с другой стороны селения послышался шум, залаяли собаки, зазвучали тревожные голоса.
- Сбегай, посмотри, что случилось.
Побежал один. Не скоро вернулся.
- Старейшину принесли. Раненого.
- Раненого? Кто его?
- Не говорят. Бабка где?
- Не возвращалась ещё.
