Я спокойно вздохнула и сделала глоток кофе без сахара. Кто бы знал, что за собственным падением можно наблюдать так спокойно?
Наконец, прозвучал желанный дверной звонок, и в холл вошел он – в очках, футболке и джинсах. В руках держал пакет с красным вином, сыром маасдам и голубикой. Воровато огляделся, тихо озвучил свой номер, протянул стопку купюр (обычно он всегда щедрым жестом доставал пластиковую карту, но сейчас боялся даже о возможности упоминаний подозрительных платежей в истории покупок). «Какой он милый в своих очках и футболке, совсем не похож на соблазнителя», — невольно улыбнулась я, затем встала, и мы молча прошли до номера.
Едва дверь закрылась, и мы оказались в сумраке тесной прихожей, я бросила на пол сумку. Мы посмотрели друг на друга, и он впился в мои губы резким жадным поцелуем, запуская руки под мою футболку, а затем стянул её и оставив меня в черном кружевном бюстгальтере. Будто нас с ним больше не мучала совесть. С моих губ сорвался стон, в который я вложила всё – радость встречи, предвкушение большего, жажду почувствовать тепло тела любимого мужчины, — и прижалась к нему, запуская руки под его футболку. Мои пальцы пробегали по теплой коже его спины, губы нежно целовали шею – он схватил и снова притянул меня к себе, целуя ещё и ещё… Я нехотя отстранилась и улыбнулась:
— Дай мне время, мне нужно в душ.
В приглушенном холодном свете ванной комнаты натянула чулки, кружевное черное боди, надела туфли на высокой шпильке и улыбнулась своему отражению.
Прошла в комнату в предвкушении:
— Теперь мы одного роста, — улыбнулась я, и он протянул мне стакан, наполненный терпким рубиновым вином.
Мы осушили гранёные стаканы до дна. Я прижалась к его теплому худощавому телу, вдыхая аромат его кожи и покрывая поцелуями его плечи, ключицы, шею, проводя языком по мочкам ушей. Он возбужденно вздохнул.
Я хитро улыбнулась, расстегнула его широкий кожаный ремень и вытащила его из шлевок, взяв в руки и с резким свистом хлестнув им воздух за его спиной. В его глазах заплясали огоньки, он улыбнулся мне в ответ и перехватил у меня ремень, застегнув его у меня на шее и затягивая. Теперь я была в его власти. Он заставил меня встать на колени, снял с себя остатки одежды и дернул за ремень на моей шее...
Я подняла взгляд, покорно сидя на коленях – он прикрыл глаза, с его губ сорвался стон удовольствия. Затем он расстегнул пряжку на шее, поднял меня и бросил на кровать, и с громким звоном ударил ремнём. Видя, как моё тело сжалось от неожиданности, он с резким свистом нанёс ещё два удара.
Затем перевернул меня на спину и резко вошёл. Рука с блестящим кольцом на безымянном пальце властно легла на мой рот, заставляя молчать, после чего скользнула на шею и с силой сжала, вызывая у меня волны мурашек. Он наклонился надо мной, и я обхватила его спину руками, в порыве страсти и нежности покрывая поцелуями его лицо, в беспамятстве шепча на ухо его имя и слова о том, как мне хорошо с ним. И слышала в ответ разгоряченный шепот над ухом: «Мне тоже».
Внезапно перед глазами пронеслась картина: лицо Лео выхвачено из густой ночной темноты медным горячим светом огня, потрескивающим в попытке победить холодный воздух и свежий осенний ветер. Его рука ложится на мою шею и слегка сжимается, пока он, обнажённый, владеет мной, не позволяя пошевелиться.
Реальность вновь разделилась. В нас с ним до сих пор жива та самая ночь, когда сотни лет назад в нашу жизнь пришёл ребёнок, там, под грозным взором древних гор. Мы есть и одно целое с теми людьми – и всё же, мы уже иные. Интересно, как сложилась судьба нашего сына, живы ли его потомки сейчас, или же род затерялся в далёких лесах?..
Я слилась с ним в едином экстазе, чувствуя, как между нами сплетаются и туго затягиваются нити энергий – с каждым движением, с каждым стоном и поцелуем.
Пару минут спустя мы лежали в объятиях друг друга, мокрые, уставшие и счастливые. Я жадно поглощала купленные им ягоды, а он с умилительной улыбкой смотрел на меня и рассказывал забавные истории из детства.
Там, за окном, вяло текло время в густом ночном воздухе. Пока мы жадно наслаждались друг другом, наступил новый день, плавно перетекая со второго июля на третье. Я подняла взгляд и посмотрела в зеркальный потолок на сплетение наших обнажённых тел – мы были так близки, красивы и счастливы.
Но ведь так можно повторить миф о Нарциссе, влюбившемся в собственное отражение и умершего от тоски. Потому что он был не в силах воссоединиться со своей любовью, запечатлеть этот момент навсегда и сделать его частью своей жизни. Этот момент и мы в нем, спаянные вместе, были прекрасны, но хрупкое равновесие было недолговечно и должно было снова разрушиться через полчаса.
Мы уйдём. Но огромное зеркало на потолке навсегда запечатлело и сохранило наш образ счастливых возлюбленных, сплетённых в объятиях воедино, как две змеи.
Юноша Нарцисс погиб от тоски, потому что любил только свое отражение, такое близкое и в то же время недостижимое, любил красивую внешнюю картинку, но не мог полюбить себя самого, того, кто это отражение создает. Любить себя ему казалось неправильным и непозволительным.
«О горе! Не полюбил ли я самого себя? В таком случае мне незачем жить», — восклицал юноша в мифе.
«О, не полюбила ли я саму себя только в присутствии Лео? Стоит ему отвернуться, и я уже начинаю сомневаться в смысле своей жизни», — подумала я, глядя в отражение на переплетение наших тел на широкой кровати отеля.
Лео нежно взял за меня руку и сплел наши пальцы.
— Как же с тобой хорошо! Спасибо, что ты есть! — он дотронулся губами до лба. — Я надеюсь, что хоть как-то делаю твою жизнь легче?
С его губ едва не сорвалось «Прости, я виноват, что доставляю тебе такую боль». Я посмотрела на него, и в моём взгляде боролись две силы – трепетность и злость, свет благодарности и тьма обиды, наслаждение мимолётным настоящим и жгучее желание наказать за то, что он держит в неизвестности и играет чувствами. Любовь и ненависть как все стороны одной монеты – глубокой душевной привязанности.
— В основном — да, — тихо прошептала я, не то таясь от него, не то от себя. – А твою?
— Конечно, делаешь! — с жаром выпалил он и ещё сильнее сжал мою руку, которая в его ладони казалась такой маленькой и бледной. — Не уходи…
Я повернулась и медленно, чувственно поцеловала его, растягивая этот редкий момент. Нашу идиллию прервал телефонный звонок – позвонили с ресепшена предупредить, что время вышло.
— Вызовешь себе такси. Я тебе пришлю деньги, хорошо? — сказал он, когда мы выходили из номера.
Я понимающе кивнула. Наличка, переводы. Следит за тем, чтобы в его истории платежей не было подозрительных строк расхода. Сердце сжала легкая печаль и страх за любимого человека – под каким давлением и контролем он должен находиться, чтобы скрывать свои статьи расходов и прятаться ночью в отеле? Как здорово, что он находит возможность увидеться со мной, несмотря на эти обстоятельства – я это ценю.
Такси подъехало. Мы молча обменялись поцелуями.
— Напиши, как доедешь.
Я кивнула и села в машину, которая унесла меня в сгущающуюся темноту ночи – на окраину, в одинокую просторную квартиру.
Едва я вошла в звенящую тишиной квартиру, как грудную клетку сжала темная печаль.
— Я теперь не знаю, когда мы снова увидимся, — робко и трусливо шепнул он мне, когда мы спускались по лестнице отеля.
— Надеюсь, что скоро, – заглянула я ему в глаза.
— И я надеюсь.
«Дорогой, тут могу надеяться только я, а вот действовать – ты, ведь наши встречи зависят лишь от тебя», – горько усмехнулась его словам, которые в своей сути были пустым звуком.
Вот так, легко и элегантно, словно отряхнув пылинки с плеч, он снял с себя ответственность: не жди меня, я сам приду, когда захочу, и то, что ты скучаешь и хочешь быть рядом – твои проблемы. «Ты же знаешь, я не могу к тебе часто приезжать», «Ты же знаешь, я не хочу тебе делать больно», — всегда кратко звучало из его уст, после чего он поспешно одевался и уезжал, не то «получит дома пенделей».
Я старалась снисходительно относиться к выстроенной в его голове хрупкой иллюзии, что мы оба лишь хорошо проводим время и не испытываем боли и ревности. Он нашел компромисс с самим собой и своей совестью в виде этой иллюзии. Мне не хотелось рушить его психологические защиты, которые сдерживали мутную реку вины и сожалений и берегли его от сильного внутреннего конфликта. Так он нашел способ получать удовольствие в запрещенной связи без последствий – но последствия будут, пусть и не сразу. Они уже начались – он не хотел признаваться мне и себе в том, что испытывает, но изнутри его всё же терзал зверь вины, и Лео старался усыпить его алкоголем. Он открыто признавался мне почти каждый день, что выпивает стакан-другой виски.
Но что-то было в нём сильнее вины, что-то, что отчаянно тянуло ко мне.
Я поднялась в квартиру, чувствуя, как с каждым шагом силы покидают меня. Клонило в сон, но не из-за позднего времени. Совсем недавно я хотела попрощаться с жизнью, и энергия упала на дно. Сегодня, в отеле, я снова взлетела до небес и наполнилась жизнью, но лишь на миг.
Энергия снова рухнула, ещё ниже, даже пробив дно, как только я оказалась одна и вспомнила боязливые отговорки Лео, сказанные в такси. Сбросив туфли и одежду, рухнула в постель, чувствуя успокаивающее прикосновение холодной ткани к коже. Но сон никак не шёл – не давали пробудившиеся мысли, пытающиеся в очередной раз найти объяснение всему происходящему.
Может быть, самолюбие Лео было слишком уязвлено изменами первой жены, и теперь он пытается закрыть этот гештальт со мной, мстит ей и неосознанно всему женскому полу. Отыгрывает этот сценарий со мной снова и снова, доказывая себе, что не только кого-то другого могут предпочесть ему, но что он сам волен выбирать. Он упивается своей властью над одной из них, ревнуя ее, запрещая общаться с другими мужчинами и заставляя ждать их редких встреч неделями. Он прощупывает мои границы и видит, что их жесткие каменные стены существуют для всех вокруг – кроме него, что ему дозволено слишком многое.
Рана, нанесенная в прошлом его эго и самолюбию, а может и душе, не затягивалась, поглощая все больше и больше моей энергии.
Чудесный вечер, полный страсти и душевного слияния, прошел, и впереди снова зябкая неизвестность – когда получится увидеться вновь, когда?
Перед глазами снова встали картины: он просыпается завтра утром, заботливо прикручивает полочку в их обставленной детской комнате, едет на выписку в роддом с букетом цветов, с ним — множество родственников. Он счастлив, она счастлива, впереди бессонные ночи, радостные хлопоты с ребенком... А вопрос о нашей встрече повисает в воздухе и растворяется в смехе и плаче маленького сына.
А я… просто полюбила и хотела, чтобы это светлое чувство заняло достойное место, чтобы наша любовь была солнцем, ярким и слепящим, а не выглядывающей ночью украдкой луной.
Любовь – это свет, разве он бывает плохим? Тем более, по обоюдному согласию.
Знаю: гадая, и мне обрывать
Нежный цветок маргаритку.
Должен на этой земле испытать
Каждый любовную пытку.
Жгу до зари на окошке свечу
И ни о ком не тоскую,
Но не хочу, не хочу, не хочу
Знать, как целуют другую.
Я так хотела, чтобы моя квартира не была больше пустой, тихой, холодной. Чтобы на кухне слышался шум посуды: Лео готовит ужин, как он и любит. А после придёт ко мне и сожмёт в объятиях. Топот маленьких ножек, бегущих по коридору к маме – ко мне, спокойной и счастливой. Тогда кончится бессонница, и липкий страх перестанет выступать каплями холодного пота по ночам.
Но тогда, возможно, нас будет преследовать нескончаемое и раздирающее чувство вины. Ведь где-то в другом уютном гнёздышке растёт маленький мальчик, покинутый свои отцом.
Но после рождения сына Лео думать о беременности и детях было невыносимо. Мое существо будто в один момент треснуло и раскололось на две части. Одна из них по-прежнему хотела семью, домашний очаг, желала трепетно принимать к груди своё дитя и с придыханием сопровождать его в первых шагах. Вторая часть болезненно отворачивалась и морщилась, видя на улице мать с ребёнком или даже видя рекламу детских товаров, ведь именно в тот момент Лео был полностью погружён в заботы о сыне вместе с женой.
Но я старалась не давать этой боли и отвращению завладеть моей душой и бережно уговаривала себя, словно сама была малым дитем, что все пройдёт, и я обязательно познаю светлые радости материнства.
Ночью не спалось. Я вертелась от жара, затем вскочила, побежала, рухнула на пол в ванной и склонилась над унитазом. Выворачивало наизнанку, крупно трясло, словно мое тело было ни в силах переварить ни подаренное им вино, ни саму ситуацию. И сидела обессиленная так до тех пор, пока желудок не опустошился, но он по инерции продолжал выворачивать себя желчью. Наконец, истощившись, я вернулась обратно и уснула.
Наутро попыталась встать, но почувствовала, как кровь отливает от ног, и на её место приходит слабость, как кружится голова и звенит в ушах. Пролежав целый день в постели, не в силах встать, провалилась в сон.
Будильник, как всегда, разбудил в шесть утра – за окном уже вовсю синело безоблачное небо, солнце настойчиво светило в окно и заявляло свои права. Пора на работу. Я встала с постели, прошла пару шагов, но тут же пошатнулась и упала обратно. Мир перед глазами начал покрываться темными пятнами. Я нащупала телефон и набрала номер начальницы, чтобы предупредить о болезни – в таком состоянии я не то, чтобы не могу работать, я едва могу сделать пару шагов по дому.
Через несколько часов прибывший на дом врач констатировал: ОРВИ, необходимы противовирусные препараты. Напоследок он осторожно добавил:
— Но я на вашем месте всё-таки не стал бы исключать беременность.
Я устало улыбнулась, уже не в силах переварить какие-либо новости. Несмотря на меры защиты, чудеса всё же случаются: 99% отсутствия риска звучат внушительно, но всегда остается 1%. Если ребёнку надо родиться – никакая контрацепция тут не поможет.
Теперь слова доктора вызвали у меня лишь улыбку: «О, да я и не против такого хода событий… Только это невозможно». Тем не менее, моя рука сама невольно потянулась к ноющему и тянущему животу и осторожно его погладила: а если представить, что законы вероятности снова всё-таки нарушены… Внутри разлилось тёплое чувство.
«Едва ли в жизни я полюблю кого-то сильнее, чем его…», — пришло мне однажды в голову, как гром среди ясного неба, и так и не смогла продолжить почти назревшую мысль. От неё стало жутко. А в голову настойчиво лезло воспоминание о нечаянно раскрытой тайне Евы Швайн – о раннем ребёнке, выращенном ею, сильной женщиной, в одиночестве. Она с первой встречи считала в моих глазах родственную ей боль, и потому помогла мне шагнуть к мечте – в объятия любимого мужчины, который связан браком. Чем это могло кончиться?
А может это и есть – падение на дно? Когда же оно закончится? Сколько можно лететь?
Мысль о ребёнке сейчас казалась абсурдной и служила скорее свидетельством крайней степени отчаяния. Я одна в чужом городе, в самом начале карьерной лестницы, и едва могу себя прокормить. А через полтора года, после окончания магистратуры, я уже всерьёз собралась сбежать в Москву и выстраивать там жизнь с нуля – неужели я буду делать это с младенцем за плечами?
