— Опять ты, — шикнула я и мотнула головой.
Но стоило величественным горам предстать перед взглядом, как набирающая силу буря в душе тут же разбилась об их тысячелетние молчаливые склоны. Они видели многое. Очень многое, чего я даже не могу представить.
Почувствовав взгляд в спину, я обернулась и увидела медленно приближающуюся ко мне Нарину. С нашей последней встречи она ещё больше поникла, и сейчас шла, опустив плечи, сгорбив спину и глядя под ноги. Она была похожа на человека, из которого стремительно уходит жизненная сила.
— Здравствуйте, — пролепетала она, подойдя и подняв на меня свои выразительные глаза.
«Как побледнела за эту ночь!», — невольно отпрянула я, разглядывая её трещинки в уголках губ. Протянула руку, коснулась пальцами её плеча и увидела, как ночью она корчилась в постели от жара и боли, как холодный пот пропитал её тонкую вшивую постель.
— Мне не нужно желать здоровья, Нарина, оно у меня и так есть, — выгнула я бровь.
«Она видит во мне соперницу. Ненавидит меня. Желает мне смерти. Но продолжает избегать моего взгляда и лишь лепечет в моём присутствии», — подумала я, разглядывая её фигуру, от которой так и фонило страхом.
— Как прекрасны горы, посмотри, — отвернулась я и жестом поманила её за собой, подходя ближе к обрыву. — Я всю жизнь провела здесь, любуясь ими. Уж они точно что-то знают о жизни.
Я обернулась к ней и сверкнула глазами.
— И они точно видели, что случается с теми, кто пытается взять не своё.
Нарина подняла на меня уставший взгляд.
— Если бы Ронан любил тебя, он бы не пришёл ко мне, — наконец собралась она с силами ответить. Я сжала губы, сдержав ругательства, и жестом велела ей продолжать. – Я пригрела его. Он боится тебя. Ты слишком сильная, слишком давишь. Он с тобой, как прислуга. Наверное, ведьмам не так уж нужно мужское плечо? Вы гораздо сильнее их всех. А он всё же не маг, так, лишь способности есть.
— Это он тебе сказал? – с глубоким выдохом выпалила я, превозмогая внезапную слабость в груди.
Ведьма. От слова «ведать» — знать. Многих спасла, видела прошлое, настоящее и будущее, а любимого мужчину рядом прочитать не смогла. Внезапно я увидела, как он боязливо шепчет жалобы на меня девчонке Нарине, прячась с ней в этой покосившейся холодной избе. Нашёл утешения в объятиях того, кто гладит его по уязвлённому самолюбию, вместо того, чтобы искренне поговорить со мной. И расти вместе дальше, оттачивая своё мастерство магии, которое у нас так хорошо получалось воплощать вдвоём!
Пространство закрывало от меня эти картины раньше, чтобы мне не стало слишком больно, но теперь деваться было некуда. Я прикрыла глаза, позволяя боли пройти сквозь меня, и подняла глаза к налившемуся кровью небу.
— Он сказал своими словами. Но я всё поняла.
Я молча отвернулась, бессмысленным взглядом скользя по склонам гор, поросших густым изумрудным лесом. Длинные темные волосы мягко трепал свежий ветер, будто пытаясь успокоить меня. Но в глазах, когда-то светившихся радостью, восторгом и счастьем, теперь застыла только боль, и жизнь в них остановилась.
Я оглянулась на Нарину, на неё измученный, уставший взгляд и растрёпанные рыжие волосы. Она выжидающе смотрела на меня, склонив голову.
— Знаю. Я всё равно не отделаюсь просто так за то, что перешла тебе дорогу. Но мне так жаль тебя, по-человечески, — она протянула руку и коснулась моего плеча.
— Жаль? Меня? – внезапно для себя самой я громко рассмеялась ей в лицо. – Мы с Ронаном дали друг другу обет, и уж кого должно быть жаль, так это его, кто перед лицом богов клялся быть рядом и не замышлять никакого зла против супруги, а теперь бегает к девчонке и жалуется на собственную жену. А ещё должно быть жаль тебя – и сегодня ночью ты поняла, почему.
Она измождённо прикрыла веки. Я почувствовала, как морок грызёт её изнутри. На лбу сверкнули капли лихорадочного пота.
— Впрочем, ладно, — я примирительно подняла руки. — Спасибо за честность и за то, что пришла, не побоялась меня. Возможно, я могу сделать так, чтобы твоё наказание закончилось раньше, и ты не мучилась бы так долго.
— Правда? – она подняла на меня взгляд, и в нём яркой вспышкой сверкнула надежда.
— Абсолютная.
Я протянула руку и вложила её ладонь в свою, почувствовав лёгкое покалывание. Пару мгновений мы стояли и вместе смотрели на величественное ущелье, озарённое розовым светом закатного солнца. Два врага. Жена и любовница.
— …Кира, а что вы сделали потом? – прорезал тишину вопрос регрессолога после того, как я замолчала.
Перед глазами резко встал белый туман, сознание сопротивлялось показывать мне то, что оно выудило из подсознания как память о прошлой жизни.
— Потом? — я слегка повернула голову на звук его голоса, всё ещё не размыкая век, и продолжила спокойным тоном. — Потом я её убила.
…Я с силой сжала её узкую холодную ладонь, лежащую в моей, и потянула к себе, перехватывая её руку за плечо. И замерла, глядя на неё во все глаза.
Делать или не делать следующий шаг?
Я никогда не убивала. Я занималась белой магией, творя и преумножая лишь добро. Но когда-то пора научиться стоять за своё, за самое ценное — пусть даже для этого придётся переступить черту и зайти на тёмную сторону.
— Я обещаю, что твои мучения закончатся сегодня же, — уже не помня себя, лихорадочно прошептала я.
Моё сознание будто опутал плотный туман. Я развернулась и резко оттолкнула её от себя прямо на краю обрыва. В последний момент она мёртвой хваткой вцепилась мне в руку, как утопающий, пытающийся не то спасти свою жизнь, не то утащить с собой на дно другого.
Я будто бы на мгновение пожалела и хотела удержать её, рванув руку на себя. «Может, зря всё это? Убивать – это слишком…»
Но скользкие пальцы разжались.
Секунду назад передо мной было её лицо – а теперь лишь зеленел лес, растущий вниз по ущелью.
Лёгкий ветер донёс обрывки её крика и глухого удара тела о выступы скалы. Чувствуя, как ноги резко стали слабыми и рыхлыми, а тело захватили тошнота и головокружение, я опустилась на колени и подползла к краю обрыва, осторожно выглянув вниз. Но Нарины, точнее, того, что осталось от её тела, уже нигде не было видно.
Глаза затопили слёзы, из груди вырвался сдавленный кроткий крик отвращения и ужаса. Горы не захотели отражать его эхом, и он утонул в плотной и вязкой тишине сумерек.
Я отодвинулась от края, легла на спину на короткую траву, едва устилающую жёсткую сухую землю, и устремила взгляд в холодное сиреневое небо, на фоне которого чернели силуэты ветвей и листьев деревьев. Тело била крупная дрожь. Никто ничего не видел. И не узнает.
Но на душе с глухим утробным звуком уже разошлась трещина размером с то самое ущелье, в котором юная Нарина нашла свою смерть.
— Что с вами случилось дальше? – регрессолог выдернул меня в реальность своим вопросом, чувствуя, как я ускользаю и теряюсь в своих воспоминаниях, так долго таившихся под замком.
— Я вижу лишь картину, как иду со своим маленьким сыном на руках по тропе в общине, и люди уважительно мне кланяются, но будто боятся. Мать ничего мне не сказала – знает, что ведьму не уберечь от своих ошибок, а когда она их делает, то становится бессмысленно причитать, правильнее дать ей пережить их самой. И лишь один человек отворачивает от меня взгляд, сурово поджав губы – это отец Нарины. А Ронан тихо и молчаливо идёт следом. На наших с ним лбах залегли глубокие заломы, а в глазах пустота, каждый погружен в свои мысли. Но мы живём. Да. И будем жить, ведь ничто не может нас разлучить.
В этот момент реальность всё ещё была разделённой, и я продолжала существовать сразу в двух её ипостасях. Я слышала, как шуршит ручка, которой регрессолог что-то записывает в блокнот, и с замиранием сердца трепетно наблюдала, как мы идём с Асином и нашим ребёнком по пыльной дороге.
— Это конец вашей истории? Или вы видите что-то ещё? – доносится до меня осторожный голос.
— Не могу разобрать… Что-то белое, — шепчу я, щурясь, пытаясь с закрытыми глазами разглядеть странную картину.
И вдруг вижу. Мягко клубится что-то белое, стелющееся как внизу, так и вверху. Я поворачиваюсь и вижу белоснежный, полупрозрачный силуэт. Подлетаю навстречу, чувствуя в теле небывалую лёгкость, которую уже успела забыть за очередное земное воплощение.
— Ты! – хочу воскликнуть я, но посылаю лишь мысленный импульс.
— Да, это я, — слышу я у себя в голове его сигнал.
Сзади нас мягко сверкают звёзды в бледно-сиреневом пространстве, затянутом мягкой белой дымкой. Я протягиваю руку и вижу, что передо мной – лишь смутный силуэт, искрящийся светом. Я соткана из света. И он тоже.
Как его зовут? Я слегка касаюсь его рукой, и перед глазами проносятся картинки сотен разных жизней – тех, что мы уже прожили, и тех, что ещё предстоит. Мы в пещере прячемся от дождя, еще даже не умея говорить, мы в белоснежных тогах нежимся солнцем на берегу Эгейского моря, мы идём вместе с нашим сыном по пыльной дороге какого-то поселения, кланяемся друг другу в богато украшенных костюмах в темном средневековом замке, а вот мы уже сбегаем из Петербурга в Америку и несемся вдоль ярких огней большого города, курим сигары и задорно танцуем джаз, ещё одна жизнь – и мы смотрим друг на друга в свете мерцающих мониторов в комнате с панорамными окнами.
У него нет имени, потому что их сотни. Как и у меня. Он свет – и я свет. Мы близнецовые пламена, но когда-то были неразрывным целым с источником света и всего сущего. Мы вышли оттуда, как и все другие души, потому что захотели испытать собственный опыт – любви, ненависти, прощения, удовольствия, желания, разочарования… Нас сопровождает иллюзия материальной раздельности, но только сейчас, возвращаясь домой между воплощениями, мы вспоминаем, что мы и есть одно целое.
— Я скучал. Прости, что был таким невыносимым в этой жизни, — доносятся до меня его мягкие слова, пока мы кружимся в объятиях.
— Это же я хотела научиться прощать, — пожала я плечами. – А ты прости меня, что я была такой жесткой, давящей собственницей.
— Если бы не это, мне бы и в голову не пришло бы упасть в объятия другой девушки, и я бы не познал, что такое соблазн и как тяжело ему устоять.
— Мы не прошли этот урок. Я не научилась прощать. Ты не устоял против соблазна, — до меня доходит печальное осознание прожитой жизни. – Это было слишком сложно. Ты мой, и только мой, и я не смогла разделить тебя с кем-то ещё, даже когда мы играем жизнь понарошку.
— Ты же помнишь, милая, что я не твой, и ты не моя. Когда мы достаточно просветлимся и у нас не останется уроков, которые нужно усвоить, мы вернёмся и сольёмся с источником, снова станем частью эфира. И потом из нас, возможно, снова появятся новые души, молодые и невинные, какими мы были когда-то.
— Много жизней назад, — киваю я. – Сколько же мы их прожили! Я чувствую себя такой древней.
— И я. Но уроки свои так и не научились проходить. Очень жаль, — я улавливаю тяжесть в его тоне. — Быть может, если в той жизни ты была моим Солнцем, то в следующей станешь Луной.
…Я лежу на кушетке ещё около получаса, рассказывая всё, что вижу, и слушая мерное шуршание ручки регрессолога. Сознание отчаянно пытается ухватиться за смысл мелькающих картин, но будто соскальзывает – я их ещё не понимаю.
— Квантовая запутанность, — наконец прошептала я одними губами, и до этого моё лицо, напряженное от попытки понять происходящее, разгладилось довольной улыбкой.
— Что вы сказали? – наклонился ко мне регрессолог, держа наготове ручку.
— Квантовая запутанность, — повторила я. – Это когда квантовое, глубинное состояние двух, казалось бы, отдельных объектов взаимосвязано и влияет друг на друга. Но мы-то знаем, — я тепло улыбнулась, — что так происходит, когда кто-то или что-то были одним целым, но потом разделились. Они могут разнестись по разным частям вселенной, на миллионы световых лет, но будут продолжать чувствовать друг друга и тянуться обратно, чтобы воссоединиться. Я всегда ощущаю состояние и нередко мысли любимого человека, и вот, мы уже не можем прожить друг без друга и дня, а то и часа. А с вами такое бывает?
— Да, пусть и не так явно, — он задумчиво почесал голову, но тут же вернулся в привычную роль профессионала. – Я так полагаю, вы готовы закончить погружение?
— Да.
— Я медленно считаю от пяти до нуля. На нуле вы медленно открываете глаза. Итак, пять, четыре, три, два, один, ноль.
Я с усилием разлепила тяжелые веки, открыла глаза и посмотрела на регрессолога, сидящего рядом со мной с блокнотом в руках.
— Как вас зовут?
— Кира.
— Отлично, вы вернулись в свое тело, — он кивнул мне. – Спасибо, мне было приятно работать с вами! Вы не возражаете, если какие-то фрагменты я использую для своей книги?
— Конечно, не возражаю!
Покинув кабинет, я накинула одиноко висящее в просторном шкафу лёгкое темно-синее пальто и вышла на улицу. В лицо ударил приятный лёгкий летний ветер. Буйная зелень деревьев в парках бросалась в лицо, предвосхищая разгар лета, стоявший на пороге. Взяв в ближайшей пекарне латте с белым шоколадом, я опустилась на скамейку в одном из скверов, затерянных во дворах центра Петербурга. После сеанса в голове бушевал вихрь мыслей, и только время могло всё расставить по местам.
— Точно. Повешенный! – внезапно встрепенулась я.
Я вспомнила, что у жены Лео день рождения двенадцатого числа, что делало её ведущим арканом в системе Таро архетип Повешенного. Через эту энергию она проживала свою текущую жизнь.
— Повешенный. Это же буквально жизнь в перевернутом положении, вверх ногами! Это и есть её положение в этом воплощении – ровно противоположное тому, что было в той самой прошлой жизни. Теперь она – Солнце, жена, всеми признаваемая спутница. Но рада ли она этому? Повешенный – это про энергию жертвы, неспособности что-либо поделать с обстоятельствами, когда человек связан по рукам и ногам. Действительно, она наверняка уже знает про нас с Лео, но не может уйти, ведь держат квартира, машина, и скоро родится ребёнок, и она, бедная, терпит.
Я спрятала телефон, сделала глоток кофе и перевела взгляд на ярко-голубое небо, выглядывающее из-за старых крыш домов.
— Повешенные, ретроградная Венера, прошлые жизни… Это всё прекрасно. Жаль, что реальная жизнь здесь, на земле, бывает очень груба, и про эти вещи приходится на время забыть, решая насущные проблемы и погрязнув в рутине. Стоит почаще обращать взор к вечному – всё равно всё уже прописано свыше, смысл противиться?
Я встала, отряхнулась и медленно побрела через лабиринт домов, надеясь однажды выйти из своего собственного лабиринта чувств и отношений с Лео. «Тут должна быть очень простая разгадка», — думала я. Пока в голове ещё не наступила ясность после сеанса.
Я понимала, что нить Ариадны, которая выведет меня на свободу – это любовь и уважение к себе, ведь отчасти за этим мы и пришли на землю – чтобы этому научиться.
Одно я поняла точно – муки совести окончательно отступили, ведь я почти вживую ощутила цепи между нашими с Лео душами.
Каждая бессонная ночь, каждый вечер, проведённый в рыданиях с бокалом вина, каждый вздох разочарования и стоны страсти – всё это было уроком.
Я переживала боль, когда-то испытанную Кристиной, а она – когда-то испытанную мной.
Но стоило величественным горам предстать перед взглядом, как набирающая силу буря в душе тут же разбилась об их тысячелетние молчаливые склоны. Они видели многое. Очень многое, чего я даже не могу представить.
Почувствовав взгляд в спину, я обернулась и увидела медленно приближающуюся ко мне Нарину. С нашей последней встречи она ещё больше поникла, и сейчас шла, опустив плечи, сгорбив спину и глядя под ноги. Она была похожа на человека, из которого стремительно уходит жизненная сила.
— Здравствуйте, — пролепетала она, подойдя и подняв на меня свои выразительные глаза.
«Как побледнела за эту ночь!», — невольно отпрянула я, разглядывая её трещинки в уголках губ. Протянула руку, коснулась пальцами её плеча и увидела, как ночью она корчилась в постели от жара и боли, как холодный пот пропитал её тонкую вшивую постель.
— Мне не нужно желать здоровья, Нарина, оно у меня и так есть, — выгнула я бровь.
«Она видит во мне соперницу. Ненавидит меня. Желает мне смерти. Но продолжает избегать моего взгляда и лишь лепечет в моём присутствии», — подумала я, разглядывая её фигуру, от которой так и фонило страхом.
— Как прекрасны горы, посмотри, — отвернулась я и жестом поманила её за собой, подходя ближе к обрыву. — Я всю жизнь провела здесь, любуясь ими. Уж они точно что-то знают о жизни.
Я обернулась к ней и сверкнула глазами.
— И они точно видели, что случается с теми, кто пытается взять не своё.
Нарина подняла на меня уставший взгляд.
— Если бы Ронан любил тебя, он бы не пришёл ко мне, — наконец собралась она с силами ответить. Я сжала губы, сдержав ругательства, и жестом велела ей продолжать. – Я пригрела его. Он боится тебя. Ты слишком сильная, слишком давишь. Он с тобой, как прислуга. Наверное, ведьмам не так уж нужно мужское плечо? Вы гораздо сильнее их всех. А он всё же не маг, так, лишь способности есть.
— Это он тебе сказал? – с глубоким выдохом выпалила я, превозмогая внезапную слабость в груди.
Ведьма. От слова «ведать» — знать. Многих спасла, видела прошлое, настоящее и будущее, а любимого мужчину рядом прочитать не смогла. Внезапно я увидела, как он боязливо шепчет жалобы на меня девчонке Нарине, прячась с ней в этой покосившейся холодной избе. Нашёл утешения в объятиях того, кто гладит его по уязвлённому самолюбию, вместо того, чтобы искренне поговорить со мной. И расти вместе дальше, оттачивая своё мастерство магии, которое у нас так хорошо получалось воплощать вдвоём!
Пространство закрывало от меня эти картины раньше, чтобы мне не стало слишком больно, но теперь деваться было некуда. Я прикрыла глаза, позволяя боли пройти сквозь меня, и подняла глаза к налившемуся кровью небу.
— Он сказал своими словами. Но я всё поняла.
Я молча отвернулась, бессмысленным взглядом скользя по склонам гор, поросших густым изумрудным лесом. Длинные темные волосы мягко трепал свежий ветер, будто пытаясь успокоить меня. Но в глазах, когда-то светившихся радостью, восторгом и счастьем, теперь застыла только боль, и жизнь в них остановилась.
Я оглянулась на Нарину, на неё измученный, уставший взгляд и растрёпанные рыжие волосы. Она выжидающе смотрела на меня, склонив голову.
— Знаю. Я всё равно не отделаюсь просто так за то, что перешла тебе дорогу. Но мне так жаль тебя, по-человечески, — она протянула руку и коснулась моего плеча.
— Жаль? Меня? – внезапно для себя самой я громко рассмеялась ей в лицо. – Мы с Ронаном дали друг другу обет, и уж кого должно быть жаль, так это его, кто перед лицом богов клялся быть рядом и не замышлять никакого зла против супруги, а теперь бегает к девчонке и жалуется на собственную жену. А ещё должно быть жаль тебя – и сегодня ночью ты поняла, почему.
Она измождённо прикрыла веки. Я почувствовала, как морок грызёт её изнутри. На лбу сверкнули капли лихорадочного пота.
— Впрочем, ладно, — я примирительно подняла руки. — Спасибо за честность и за то, что пришла, не побоялась меня. Возможно, я могу сделать так, чтобы твоё наказание закончилось раньше, и ты не мучилась бы так долго.
— Правда? – она подняла на меня взгляд, и в нём яркой вспышкой сверкнула надежда.
— Абсолютная.
Я протянула руку и вложила её ладонь в свою, почувствовав лёгкое покалывание. Пару мгновений мы стояли и вместе смотрели на величественное ущелье, озарённое розовым светом закатного солнца. Два врага. Жена и любовница.
— …Кира, а что вы сделали потом? – прорезал тишину вопрос регрессолога после того, как я замолчала.
Перед глазами резко встал белый туман, сознание сопротивлялось показывать мне то, что оно выудило из подсознания как память о прошлой жизни.
— Потом? — я слегка повернула голову на звук его голоса, всё ещё не размыкая век, и продолжила спокойным тоном. — Потом я её убила.
…Я с силой сжала её узкую холодную ладонь, лежащую в моей, и потянула к себе, перехватывая её руку за плечо. И замерла, глядя на неё во все глаза.
Делать или не делать следующий шаг?
Я никогда не убивала. Я занималась белой магией, творя и преумножая лишь добро. Но когда-то пора научиться стоять за своё, за самое ценное — пусть даже для этого придётся переступить черту и зайти на тёмную сторону.
— Я обещаю, что твои мучения закончатся сегодня же, — уже не помня себя, лихорадочно прошептала я.
Моё сознание будто опутал плотный туман. Я развернулась и резко оттолкнула её от себя прямо на краю обрыва. В последний момент она мёртвой хваткой вцепилась мне в руку, как утопающий, пытающийся не то спасти свою жизнь, не то утащить с собой на дно другого.
Я будто бы на мгновение пожалела и хотела удержать её, рванув руку на себя. «Может, зря всё это? Убивать – это слишком…»
Но скользкие пальцы разжались.
Секунду назад передо мной было её лицо – а теперь лишь зеленел лес, растущий вниз по ущелью.
Лёгкий ветер донёс обрывки её крика и глухого удара тела о выступы скалы. Чувствуя, как ноги резко стали слабыми и рыхлыми, а тело захватили тошнота и головокружение, я опустилась на колени и подползла к краю обрыва, осторожно выглянув вниз. Но Нарины, точнее, того, что осталось от её тела, уже нигде не было видно.
Глаза затопили слёзы, из груди вырвался сдавленный кроткий крик отвращения и ужаса. Горы не захотели отражать его эхом, и он утонул в плотной и вязкой тишине сумерек.
Я отодвинулась от края, легла на спину на короткую траву, едва устилающую жёсткую сухую землю, и устремила взгляд в холодное сиреневое небо, на фоне которого чернели силуэты ветвей и листьев деревьев. Тело била крупная дрожь. Никто ничего не видел. И не узнает.
Но на душе с глухим утробным звуком уже разошлась трещина размером с то самое ущелье, в котором юная Нарина нашла свою смерть.
— Что с вами случилось дальше? – регрессолог выдернул меня в реальность своим вопросом, чувствуя, как я ускользаю и теряюсь в своих воспоминаниях, так долго таившихся под замком.
— Я вижу лишь картину, как иду со своим маленьким сыном на руках по тропе в общине, и люди уважительно мне кланяются, но будто боятся. Мать ничего мне не сказала – знает, что ведьму не уберечь от своих ошибок, а когда она их делает, то становится бессмысленно причитать, правильнее дать ей пережить их самой. И лишь один человек отворачивает от меня взгляд, сурово поджав губы – это отец Нарины. А Ронан тихо и молчаливо идёт следом. На наших с ним лбах залегли глубокие заломы, а в глазах пустота, каждый погружен в свои мысли. Но мы живём. Да. И будем жить, ведь ничто не может нас разлучить.
В этот момент реальность всё ещё была разделённой, и я продолжала существовать сразу в двух её ипостасях. Я слышала, как шуршит ручка, которой регрессолог что-то записывает в блокнот, и с замиранием сердца трепетно наблюдала, как мы идём с Асином и нашим ребёнком по пыльной дороге.
— Это конец вашей истории? Или вы видите что-то ещё? – доносится до меня осторожный голос.
— Не могу разобрать… Что-то белое, — шепчу я, щурясь, пытаясь с закрытыми глазами разглядеть странную картину.
И вдруг вижу. Мягко клубится что-то белое, стелющееся как внизу, так и вверху. Я поворачиваюсь и вижу белоснежный, полупрозрачный силуэт. Подлетаю навстречу, чувствуя в теле небывалую лёгкость, которую уже успела забыть за очередное земное воплощение.
— Ты! – хочу воскликнуть я, но посылаю лишь мысленный импульс.
— Да, это я, — слышу я у себя в голове его сигнал.
Сзади нас мягко сверкают звёзды в бледно-сиреневом пространстве, затянутом мягкой белой дымкой. Я протягиваю руку и вижу, что передо мной – лишь смутный силуэт, искрящийся светом. Я соткана из света. И он тоже.
Как его зовут? Я слегка касаюсь его рукой, и перед глазами проносятся картинки сотен разных жизней – тех, что мы уже прожили, и тех, что ещё предстоит. Мы в пещере прячемся от дождя, еще даже не умея говорить, мы в белоснежных тогах нежимся солнцем на берегу Эгейского моря, мы идём вместе с нашим сыном по пыльной дороге какого-то поселения, кланяемся друг другу в богато украшенных костюмах в темном средневековом замке, а вот мы уже сбегаем из Петербурга в Америку и несемся вдоль ярких огней большого города, курим сигары и задорно танцуем джаз, ещё одна жизнь – и мы смотрим друг на друга в свете мерцающих мониторов в комнате с панорамными окнами.
У него нет имени, потому что их сотни. Как и у меня. Он свет – и я свет. Мы близнецовые пламена, но когда-то были неразрывным целым с источником света и всего сущего. Мы вышли оттуда, как и все другие души, потому что захотели испытать собственный опыт – любви, ненависти, прощения, удовольствия, желания, разочарования… Нас сопровождает иллюзия материальной раздельности, но только сейчас, возвращаясь домой между воплощениями, мы вспоминаем, что мы и есть одно целое.
— Я скучал. Прости, что был таким невыносимым в этой жизни, — доносятся до меня его мягкие слова, пока мы кружимся в объятиях.
— Это же я хотела научиться прощать, — пожала я плечами. – А ты прости меня, что я была такой жесткой, давящей собственницей.
— Если бы не это, мне бы и в голову не пришло бы упасть в объятия другой девушки, и я бы не познал, что такое соблазн и как тяжело ему устоять.
— Мы не прошли этот урок. Я не научилась прощать. Ты не устоял против соблазна, — до меня доходит печальное осознание прожитой жизни. – Это было слишком сложно. Ты мой, и только мой, и я не смогла разделить тебя с кем-то ещё, даже когда мы играем жизнь понарошку.
— Ты же помнишь, милая, что я не твой, и ты не моя. Когда мы достаточно просветлимся и у нас не останется уроков, которые нужно усвоить, мы вернёмся и сольёмся с источником, снова станем частью эфира. И потом из нас, возможно, снова появятся новые души, молодые и невинные, какими мы были когда-то.
— Много жизней назад, — киваю я. – Сколько же мы их прожили! Я чувствую себя такой древней.
— И я. Но уроки свои так и не научились проходить. Очень жаль, — я улавливаю тяжесть в его тоне. — Быть может, если в той жизни ты была моим Солнцем, то в следующей станешь Луной.
…Я лежу на кушетке ещё около получаса, рассказывая всё, что вижу, и слушая мерное шуршание ручки регрессолога. Сознание отчаянно пытается ухватиться за смысл мелькающих картин, но будто соскальзывает – я их ещё не понимаю.
— Квантовая запутанность, — наконец прошептала я одними губами, и до этого моё лицо, напряженное от попытки понять происходящее, разгладилось довольной улыбкой.
— Что вы сказали? – наклонился ко мне регрессолог, держа наготове ручку.
— Квантовая запутанность, — повторила я. – Это когда квантовое, глубинное состояние двух, казалось бы, отдельных объектов взаимосвязано и влияет друг на друга. Но мы-то знаем, — я тепло улыбнулась, — что так происходит, когда кто-то или что-то были одним целым, но потом разделились. Они могут разнестись по разным частям вселенной, на миллионы световых лет, но будут продолжать чувствовать друг друга и тянуться обратно, чтобы воссоединиться. Я всегда ощущаю состояние и нередко мысли любимого человека, и вот, мы уже не можем прожить друг без друга и дня, а то и часа. А с вами такое бывает?
— Да, пусть и не так явно, — он задумчиво почесал голову, но тут же вернулся в привычную роль профессионала. – Я так полагаю, вы готовы закончить погружение?
— Да.
— Я медленно считаю от пяти до нуля. На нуле вы медленно открываете глаза. Итак, пять, четыре, три, два, один, ноль.
Я с усилием разлепила тяжелые веки, открыла глаза и посмотрела на регрессолога, сидящего рядом со мной с блокнотом в руках.
— Как вас зовут?
— Кира.
— Отлично, вы вернулись в свое тело, — он кивнул мне. – Спасибо, мне было приятно работать с вами! Вы не возражаете, если какие-то фрагменты я использую для своей книги?
— Конечно, не возражаю!
Покинув кабинет, я накинула одиноко висящее в просторном шкафу лёгкое темно-синее пальто и вышла на улицу. В лицо ударил приятный лёгкий летний ветер. Буйная зелень деревьев в парках бросалась в лицо, предвосхищая разгар лета, стоявший на пороге. Взяв в ближайшей пекарне латте с белым шоколадом, я опустилась на скамейку в одном из скверов, затерянных во дворах центра Петербурга. После сеанса в голове бушевал вихрь мыслей, и только время могло всё расставить по местам.
— Точно. Повешенный! – внезапно встрепенулась я.
Я вспомнила, что у жены Лео день рождения двенадцатого числа, что делало её ведущим арканом в системе Таро архетип Повешенного. Через эту энергию она проживала свою текущую жизнь.
— Повешенный. Это же буквально жизнь в перевернутом положении, вверх ногами! Это и есть её положение в этом воплощении – ровно противоположное тому, что было в той самой прошлой жизни. Теперь она – Солнце, жена, всеми признаваемая спутница. Но рада ли она этому? Повешенный – это про энергию жертвы, неспособности что-либо поделать с обстоятельствами, когда человек связан по рукам и ногам. Действительно, она наверняка уже знает про нас с Лео, но не может уйти, ведь держат квартира, машина, и скоро родится ребёнок, и она, бедная, терпит.
Я спрятала телефон, сделала глоток кофе и перевела взгляд на ярко-голубое небо, выглядывающее из-за старых крыш домов.
— Повешенные, ретроградная Венера, прошлые жизни… Это всё прекрасно. Жаль, что реальная жизнь здесь, на земле, бывает очень груба, и про эти вещи приходится на время забыть, решая насущные проблемы и погрязнув в рутине. Стоит почаще обращать взор к вечному – всё равно всё уже прописано свыше, смысл противиться?
Я встала, отряхнулась и медленно побрела через лабиринт домов, надеясь однажды выйти из своего собственного лабиринта чувств и отношений с Лео. «Тут должна быть очень простая разгадка», — думала я. Пока в голове ещё не наступила ясность после сеанса.
Я понимала, что нить Ариадны, которая выведет меня на свободу – это любовь и уважение к себе, ведь отчасти за этим мы и пришли на землю – чтобы этому научиться.
Одно я поняла точно – муки совести окончательно отступили, ведь я почти вживую ощутила цепи между нашими с Лео душами.
Каждая бессонная ночь, каждый вечер, проведённый в рыданиях с бокалом вина, каждый вздох разочарования и стоны страсти – всё это было уроком.
Я переживала боль, когда-то испытанную Кристиной, а она – когда-то испытанную мной.
