Чем беззастенчиво пользовались сыновья, если нужно было создать видимость крайней занятости и скрыться там, куда не посмеют явиться ради какой-нибудь мелочи. Тамила об этом была осведомлена и не возражала, да и принцы не злоупотребляли, потому всех подобное положение дел устраивало.
- Не очень, - Самир, проследив, чтобы брат плотно прикрыл дверь, поморщился и одной рукой начал расстегивать камзол.
Нескладный, с уже широкими, пусть и костлявыми плечами, младший принц едва слышно зашипел сквозь зубы, когда пришлось приподнять руку. На бледной коже отчетливо выделялась уже проступающая полоса синевы в несколько пальцев.
- Плашмя? – Дождавшись, когда брат сбросит рубаху, Риман размял пальцы и положил их поверх горячей бледной кожи.
- Да…
Обидная, но мотивирующая травма. Сколько раз наследник сжимал зубы и молча терпел подобное унижение, когда тебя, как несмышленого щенка, в несколько приемов обезоруживают, а потом ещё и заставляют вертеться в попытке избежать унизительного удара широкой стороной меча, не сосчитать. Зато подобное очень действенно стимулирует более резво бегать и ловко уворачиваться. Совсем не лишний навык, и не только на поле боя. Учит, так сказать, гибкости мышления.
- Терпи.
- Терплю.
Что именно он терпит – боль или нелегкое обучение ратному делу, Самир не уточнил. Риман же сосредоточился на своих ладонях. Кожа под ними стала ещё горячее, в глубине будто что-то дрогнуло, неохотно отозвалось. Невидимые искры скользнули в плоть младшего принца, заставив того коротко втянуть воздух сквозь стиснутые до белизны губы. Растеклись в его мышцах, проникая в кровь. Отозвались тянущей болью в суставе…
- Просто ушиб, мышцы и связки целы, - Риман коротко встряхнул руками, кончики которых жгло от впитывающейся обратно силы. Она возвращалась неохотно, будто в нерешительности – ведь можно расплескаться в том, другом. Восстановить поврежденные ткани, убрать синеву… Или прожечь до кости, это уж как пойдет.
Проблем с контролем не было, да и не воспринимал Риман силу, как нечто чужеродное, нуждающееся в постоянном укрощении, и всё же применять дар на близких не любил. Да и не так часто приходилось это делать – о королевской чете заботился лорд Эйдал, Алира уже давно ушла под сень храма, оставался только брат. Если раньше Риман помогал ему прятать сбитые коленки и царапины на наиболее видных местах, то теперь работы прибавилось. Она была совершенно не в тягость, всё же между братьями были на удивление теплые отношения.
Самир ещё до рождения был близок с Алирой, как никто другой. Более тихий и незаметный, особенно на фоне рано повзрослевшего брата, он уже тогда, будучи несмышленым ребенком, старался заботиться о маленькой сестренке. И она тянулась к нему, будто в близнеце находила что-то такое, что успокаивало и усмиряло её страхи. Внешне же, несмотря на то, что рождены с разницей в четверть часа, они были совершенно не похожи. Даже более того, казались противоположностями друг друга. Маленькая сероглазая девочка с черными, как смоль, косичками и уже в детстве рослый, кареглазый, но с отцовскими светлыми волосами Самир.
О том, что принцесса принадлежит храму, стало известно едва ли не сразу после её рождения. Рождения, которое едва не стоило жизни их матери. Риман хорошо помнил, как за два дня резко осунулся и постарел отец. Как после ночи, проведенной у постели роженицы, из покоев королевы вышел совершенно седой магистр Эйдал…
Они выторговали у храма пять лет. Пять лет, которые маленькая провидица провела с семьей. Пять лет, которые она была ребенком, балуемым и обожаемым. Не будущей жрицей, просто девочкой.
Тяжелее всего отъезд Алиры пережил Самир. И без того не особо общительный, он замкнулся, не желая признавать, что это необходимость. К тому времени дар принцессы начал пробуждаться, и даже постоянное присутствие рядом одной из искуснейших жриц не спасало, тянуть дальше было просто опасно. В первую очередь для самой раскрывающейся провидицы.
Риман не знал, насколько тяжело далось расставание родителям. Отец вообще редко говорил о своих переживаниях, мама же, видя слезы на глазах сыновей, как всегда тихим и ласковым голосом сказала, что ничего страшного не произошло. Да, Алире пришлось уехать, но она жива, здорова, да и до храма совсем недалеко, а противиться желанию правящей семьи видеть ребенка жрицы не рискнут. В последних словах королевы было что-то такое, что Риман сразу поверил – точно не рискнут. Уж он наверняка бы не стал.
А что ещё долгие недели Её величество просыпалась с красными опухшими глазами, так это всё ветер со стороны Пустыни. И все они соглашались, не упоминая вслух, что до привычных летних ветров, приносящих пыль и красный песок, ещё больше двух месяцев…
- Ты ведь видел её? – Самир не поднял глаз, сосредоточившись на застегивании камзола так, будто от этого зависела его жизнь. – Она счастлива?
У Римана даже не возникло сомнения, о ком он спрашивает, и, пару мгновений подумав, ответил:
- Алира выглядит… умиротворенной.
Младший принц молча кивнул, и пусть сам он тоже не выглядел счастливым, но и резкости в движениях стало меньше. А вот умиротворения там как-то не наблюдалось…
Тонкая нить вилась между пальцами шелковой травой, что пригибается малейшим дуновением ветра. Она скользила по коже, послушно следуя за челноком, и укладывалась в нехитрое плетение. Один ряд. За ним второй…
- Алой каплей своей крови душу я твою укрою,
Отведу дурные мысли, исцелю твои печали…
Кольнуло палец, и нить действительно окрасилась алым, но Кеа, будто завороженная, продолжала едва слышно напевать:
- … от лихой тяжелой хмари, что наводят злые духи,
Словом крепким, словом тайным прогоню твои несчастья.
С тихим шелестом скользил челнок, едва слышно постукивая о деревянную рамку. Метель за стенами подпевала тонко и печально, словно просилась пустить к печи, погреться у живого огня.
- Хватит.
Линискеа вздрогнула, выронив нить, и едва не опрокинула станок, почувствовав, как плечо резко сжала чужая рука. Жесткие пальцы сдавили так, что уже к утру там проступят синяки, но Кеа поспешила подхватить раму с натянутыми нитями основы, пока не разлетелась деревяшками, годными разве что на растопку.
- Не нужно петь, - Акку отпустила её плечо, даже разгладила рукав платья. – И так уже испачкала полотно, разиня.
И, продолжая бормотать что-то под нос и укоризненно качать головой, повернула к очагу. От него вкусно тянуло дымом и готовящейся похлебкой, которую служанка помешивала длинной ложкой, выжидая, когда придет пора добавить мелко рубленное вяленое мясо. Даже её широкая сутулая спина выражала неодобрение. Впрочем, Кеа редко удостаивалась от Акку чего-то иного. И поначалу обижалась и даже плакала, а потом поняла, что есть люди, которые не умеют выражать заботу иначе. Старуха ворчала и могла дать нагоняй, но она же ухаживала, если девушке случалось заболеть. К счастью, бывало такое редко. В привычной недовольной манере пеняла, если Линискеа впопыхах выбегала без варежек, ругала глупой гусыней и растеряхой, но потратила несколько недель, чтобы дорогими красными нитками расшить подол праздничного платья Кеа обережными узорами, хотя её об этом никто не просил.
Кеа же, встряхнув головой, будто прогоняя непонятное состояние, в которое впала, пока ткала, слизнула всё ещё проступающую на порезанном пальце кровь. Она ведь где-то слышала эти слова. Не то песня, не то заговор, но кто мог им научить? Да и сейчас, если начать вдумываться и попытаться повторить это осознанно, у неё не получится. При первой же попытке слова начали путаться, а язык сделался неповоротливым, будто спросонья. Строчки терялись и менялись местами, искажая саму суть песни. Да и полотно окрасилось как-то странно. Не пятнами, как того следовало ожидать, а отдельными нитями, будто были вплетены нарочно.
- Ты пела мне эту песню? – Кеа осторожно, чтобы не повредить, сняла отрез с рамы и убрала с глаз долой, пряча едва не на дно сундука с девичьими сокровищами. Нарядная одежда, несколько нитей дорогих бус, резные заколки и потемневшие серебряные наручи… Пааво баловал внучку, хотя старался делать вид, что держит в строгости.
- Я такой не помню, - Акку покачала головой, и выбившаяся из-под платка поредевшая коса шевельнулась по спине тощей белесой змеей. – Вместо того, чтобы глупости болтать, лучше помоги.
Она кивнула на уже готовое тесто для лепешек, прикрытое застиранной до полупрозрачности, но идеально чистой тряпкой. И Кеа без возражений подвязала рукава и встала за стол. С дедовой половины не доносилось ни звука, хотя шаман был там. Он вернулся, когда Линискеа только садилась ткать, молча выпил протянутый с поклоном горячий травяной отвар и какое-то время грелся у печи, щурясь на пламя. Оно игриво вспархивало по дровам, с жадным потрескиванием облизывало рассохшуюся кору, постреливало исками, рассыпалось алыми углями… Пламя завораживало, но Кеа не любила огонь. Он казался слишком неуправляемым, буйным и опасным.
Потом шаман ушел к себе, отгородившись волчьей шкурой, и притих. Наверное, уснул.
Тесто было темным и ноздреватым, сминалось под пальцами и упрямо пыталось сбиться в комочки, которые Кеа раздавливала основанием ладони.
Она мало знала о своем даре, да и откуда было узнать – шаманы владели совсем иной магией, темной и разрушительной. Тогда, пять лет назад, дед признался, что не представляет, как справиться с тем, что вдруг после многих лет спячки проснулось в её крови. Только посоветовал стараться не распылять, хранить и копить. А когда станет совсем невмоготу, уходить подальше и выплескивать единым ударом. Поначалу это помогало.
Привычными движениями раскатывая тесто, Линискеа снова покосилась на сундук. Что это были за слова, вдруг всплывшие в голове, она не знала. Зато понимала, что каким-то образом смогла сложить свой дар в то полотно. Ингмар, который ещё не вернулся с прогулки с такой же детворой, рос с пугающей скоростью, и Кеа хотела сделать ему подарок к празднику весны, соткав и расшив красивую рубаху. Вот только стоит ли теперь делать это из полотна, впитавшего вместе с кровью и частичку проклятого дара… Или лучше сразу бросить в огонь.
Сейчас как раз подходящий момент, Акку, отставив уже готовую похлебку, прошаркала за перегородку с горшком в руках. И теперь вполголоса пеняла Сайме на дурной характер и нежелание подпускать к себе. Та отвечала меканьем с отчетливо издевательской ноткой и топала ногой. Знала, паршивка, что все угрозы пустить её в котел происходят от обиды за вздорность и упрямое желание поддеть зазевавшегося рогами. Но такой мягчайшей белоснежной шерсти и вкусного жирного молока во всем селении больше не найти. Потому и шалила, впрочем, в меру, зная, когда стоит смириться и подпустить Акку. Порой Кеа казалось, что коза со служанкой так похожи нравом, что испытывают удовольствие от вечного противостояния.
Она стряхнула муку с ладоней, даже сделала шаг к сундуку, но открыть его не успела, остановленная голосом деда:
- Ко мне сегодня подходил Авар, просил тебя в жены своему сыну.
И хорошо, что успела отложить тесто, оно бы точно выпало из ослабевших пальцев. Щеки залило горячим румянцем, таким, что даже уши загорелись, будто за них оттаскали. Случалось и такое... Но вслед за этим накатила другая волна – обиды и разочарования.
Она ведь знала, что нравится Олису. Тот ясно давал понять это внучке шамана, пытаясь нехитро, но так приятно для девичьего сердца ухаживать. Та чаша на празднике. Или приглашение на танцы у костра, куда, впрочем, Пааво внучку не отпустил – мала ещё! И слышавшие это другие девушки втихомолку посмеивались, глядя на смущенную и раздосадованную Линискеа. Хотя сами были едва ли не младше, впрочем, вслух ничего не сказали, страх перед шаманом, которым пугали с младенчества, был неискореним.
Маленькие лохматые букетики цветов, будто случайно оставленные возле двери. По правде сказать, там было больше сорняков, чем луговых цветов, но эти растрепанные метелки были дороже дорогих резных заколок.
Вот только замужество не для неё, и Кеа знала это. И если раньше знание это было неприятным, но далеким, будто и не её касающимся, то теперь накрыло с головой, словно кто-то стряхнул налипший на огромную ель сугроб. И снег этот упал на голову, оглушил, запорошил глаза, ледышкой свалился за шиворот, противно холодя спину. Выбивая землю из-под ног и дыхание из груди.
Вот и сейчас, с трудом сглотнув колючий ком в горле, Линискеа тихо спросила:
- Что ты ему ответил?
- Что ты нужна мне. Я уже стар, скоро придет моё время уходить за солнцем, и до тех пор ты будешь в моём доме. И если его сын решил, что только тебя видит женой и матерью своих сыновей, дождется.
Она медленно кивнула, принимая его ответ. Хотя очень хотелось закричать в голос и ногами затопать, будто избалованный ребенок.
- Он… Что-то ответил?
- Нет.
Голос шамана был негромок, но раскатист. От него вздрогнула Кеа, так и не поднявшая взгляд, чтобы дед не заметил тщательно сдерживаемых слез. Приоткрыл глаза дремавший возле печи кот, дернул круглым, когда-то обмороженным ухом и потянулся, на мгновение ощерив зубы. Заметил вошедшую Акку и вскочил, подбежал ближе, норовя попасть под ноги и алчно поглядывая на горшок в её руках.
- Извертелся весь, хольмово отродье, наступлю же, - служанка отодвинула его ногой, впрочем, довольно осторожно. Мышей она не любила больше, чем кота. – А ты его стоишь? Лепешки не готовы, а она руки опустила.
Кеа все-таки подняла глаза, смаргивая слезы, и даже повернулась к столу, но всё же не выдержала, рванулась, едва не сбив с ног Акку. Выбежать бы на улицу, с размаху на холод, чтобы он ударом в грудь заморозил дыхание, выстудил слезы до колких кристаллов на щеках… Но там сейчас людно. Она ведь слышала далекие визги детворы, играющей у дома, и пусть с того дня, как выпустила силу в море, прошло немного, чувствовала, что может не сдержаться. Потому белкой нырнула в свой угол, дернула шкуру, едва не сорвав её с веревки, на которую та крепилась. И теплый мех покрывала укутал мокрые щеки, заглушая рыдания.
Кеа слышала, как окликнула служанка, но отвечать не стала. Да и не нужно было, потому что дед веско сказал:
- Не трогай.
Спрятаться ото всех, лучше бы, конечно, в лесу, но и сунуть голову под подушку тоже неплохо. Жарко, душно, ворс липнет к лицу, зато темно и даже почти тихо.
Она даже не могла сказать, чего больше было в тех слезах – обиды от того, что снова из-за проклятого дара, невесть от кого доставшегося, не может жить обычной жизнью, или несостоявшегося замужества. Любила ли она Олиса? Пожалуй, да. И сердце рядом с ним частило, когда встречались взглядами, и жар к лицу приливал. Ладный и статный, с широченными плечами и уже отросшей светлой бородой, сын кузнеца считался первым красавцем. Так что таким же румянцем и горящими глазами его провожали почти все девушки деревни. Поначалу Линискеа не обращала на него внимания, но потом, заметив, как реагируют на него подруги, и сама стала тайком засматриваться… Досмотрелась.
Наверное, он станет хорошим мужем, вот только не для Кеа. Пока она в доме деда, на некоторые странности никто не обращает внимания. Вроде её ночных отлучек. Или того, что, стоит ей разозлиться, море начинает волноваться, накатывая на берег едва не штормовыми волнами. И это при ясном небе…
- Не очень, - Самир, проследив, чтобы брат плотно прикрыл дверь, поморщился и одной рукой начал расстегивать камзол.
Нескладный, с уже широкими, пусть и костлявыми плечами, младший принц едва слышно зашипел сквозь зубы, когда пришлось приподнять руку. На бледной коже отчетливо выделялась уже проступающая полоса синевы в несколько пальцев.
- Плашмя? – Дождавшись, когда брат сбросит рубаху, Риман размял пальцы и положил их поверх горячей бледной кожи.
- Да…
Обидная, но мотивирующая травма. Сколько раз наследник сжимал зубы и молча терпел подобное унижение, когда тебя, как несмышленого щенка, в несколько приемов обезоруживают, а потом ещё и заставляют вертеться в попытке избежать унизительного удара широкой стороной меча, не сосчитать. Зато подобное очень действенно стимулирует более резво бегать и ловко уворачиваться. Совсем не лишний навык, и не только на поле боя. Учит, так сказать, гибкости мышления.
- Терпи.
- Терплю.
Что именно он терпит – боль или нелегкое обучение ратному делу, Самир не уточнил. Риман же сосредоточился на своих ладонях. Кожа под ними стала ещё горячее, в глубине будто что-то дрогнуло, неохотно отозвалось. Невидимые искры скользнули в плоть младшего принца, заставив того коротко втянуть воздух сквозь стиснутые до белизны губы. Растеклись в его мышцах, проникая в кровь. Отозвались тянущей болью в суставе…
- Просто ушиб, мышцы и связки целы, - Риман коротко встряхнул руками, кончики которых жгло от впитывающейся обратно силы. Она возвращалась неохотно, будто в нерешительности – ведь можно расплескаться в том, другом. Восстановить поврежденные ткани, убрать синеву… Или прожечь до кости, это уж как пойдет.
Проблем с контролем не было, да и не воспринимал Риман силу, как нечто чужеродное, нуждающееся в постоянном укрощении, и всё же применять дар на близких не любил. Да и не так часто приходилось это делать – о королевской чете заботился лорд Эйдал, Алира уже давно ушла под сень храма, оставался только брат. Если раньше Риман помогал ему прятать сбитые коленки и царапины на наиболее видных местах, то теперь работы прибавилось. Она была совершенно не в тягость, всё же между братьями были на удивление теплые отношения.
Самир ещё до рождения был близок с Алирой, как никто другой. Более тихий и незаметный, особенно на фоне рано повзрослевшего брата, он уже тогда, будучи несмышленым ребенком, старался заботиться о маленькой сестренке. И она тянулась к нему, будто в близнеце находила что-то такое, что успокаивало и усмиряло её страхи. Внешне же, несмотря на то, что рождены с разницей в четверть часа, они были совершенно не похожи. Даже более того, казались противоположностями друг друга. Маленькая сероглазая девочка с черными, как смоль, косичками и уже в детстве рослый, кареглазый, но с отцовскими светлыми волосами Самир.
О том, что принцесса принадлежит храму, стало известно едва ли не сразу после её рождения. Рождения, которое едва не стоило жизни их матери. Риман хорошо помнил, как за два дня резко осунулся и постарел отец. Как после ночи, проведенной у постели роженицы, из покоев королевы вышел совершенно седой магистр Эйдал…
Они выторговали у храма пять лет. Пять лет, которые маленькая провидица провела с семьей. Пять лет, которые она была ребенком, балуемым и обожаемым. Не будущей жрицей, просто девочкой.
Тяжелее всего отъезд Алиры пережил Самир. И без того не особо общительный, он замкнулся, не желая признавать, что это необходимость. К тому времени дар принцессы начал пробуждаться, и даже постоянное присутствие рядом одной из искуснейших жриц не спасало, тянуть дальше было просто опасно. В первую очередь для самой раскрывающейся провидицы.
Риман не знал, насколько тяжело далось расставание родителям. Отец вообще редко говорил о своих переживаниях, мама же, видя слезы на глазах сыновей, как всегда тихим и ласковым голосом сказала, что ничего страшного не произошло. Да, Алире пришлось уехать, но она жива, здорова, да и до храма совсем недалеко, а противиться желанию правящей семьи видеть ребенка жрицы не рискнут. В последних словах королевы было что-то такое, что Риман сразу поверил – точно не рискнут. Уж он наверняка бы не стал.
А что ещё долгие недели Её величество просыпалась с красными опухшими глазами, так это всё ветер со стороны Пустыни. И все они соглашались, не упоминая вслух, что до привычных летних ветров, приносящих пыль и красный песок, ещё больше двух месяцев…
- Ты ведь видел её? – Самир не поднял глаз, сосредоточившись на застегивании камзола так, будто от этого зависела его жизнь. – Она счастлива?
У Римана даже не возникло сомнения, о ком он спрашивает, и, пару мгновений подумав, ответил:
- Алира выглядит… умиротворенной.
Младший принц молча кивнул, и пусть сам он тоже не выглядел счастливым, но и резкости в движениях стало меньше. А вот умиротворения там как-то не наблюдалось…
Тонкая нить вилась между пальцами шелковой травой, что пригибается малейшим дуновением ветра. Она скользила по коже, послушно следуя за челноком, и укладывалась в нехитрое плетение. Один ряд. За ним второй…
- Алой каплей своей крови душу я твою укрою,
Отведу дурные мысли, исцелю твои печали…
Кольнуло палец, и нить действительно окрасилась алым, но Кеа, будто завороженная, продолжала едва слышно напевать:
- … от лихой тяжелой хмари, что наводят злые духи,
Словом крепким, словом тайным прогоню твои несчастья.
С тихим шелестом скользил челнок, едва слышно постукивая о деревянную рамку. Метель за стенами подпевала тонко и печально, словно просилась пустить к печи, погреться у живого огня.
- Хватит.
Линискеа вздрогнула, выронив нить, и едва не опрокинула станок, почувствовав, как плечо резко сжала чужая рука. Жесткие пальцы сдавили так, что уже к утру там проступят синяки, но Кеа поспешила подхватить раму с натянутыми нитями основы, пока не разлетелась деревяшками, годными разве что на растопку.
- Не нужно петь, - Акку отпустила её плечо, даже разгладила рукав платья. – И так уже испачкала полотно, разиня.
И, продолжая бормотать что-то под нос и укоризненно качать головой, повернула к очагу. От него вкусно тянуло дымом и готовящейся похлебкой, которую служанка помешивала длинной ложкой, выжидая, когда придет пора добавить мелко рубленное вяленое мясо. Даже её широкая сутулая спина выражала неодобрение. Впрочем, Кеа редко удостаивалась от Акку чего-то иного. И поначалу обижалась и даже плакала, а потом поняла, что есть люди, которые не умеют выражать заботу иначе. Старуха ворчала и могла дать нагоняй, но она же ухаживала, если девушке случалось заболеть. К счастью, бывало такое редко. В привычной недовольной манере пеняла, если Линискеа впопыхах выбегала без варежек, ругала глупой гусыней и растеряхой, но потратила несколько недель, чтобы дорогими красными нитками расшить подол праздничного платья Кеа обережными узорами, хотя её об этом никто не просил.
Кеа же, встряхнув головой, будто прогоняя непонятное состояние, в которое впала, пока ткала, слизнула всё ещё проступающую на порезанном пальце кровь. Она ведь где-то слышала эти слова. Не то песня, не то заговор, но кто мог им научить? Да и сейчас, если начать вдумываться и попытаться повторить это осознанно, у неё не получится. При первой же попытке слова начали путаться, а язык сделался неповоротливым, будто спросонья. Строчки терялись и менялись местами, искажая саму суть песни. Да и полотно окрасилось как-то странно. Не пятнами, как того следовало ожидать, а отдельными нитями, будто были вплетены нарочно.
- Ты пела мне эту песню? – Кеа осторожно, чтобы не повредить, сняла отрез с рамы и убрала с глаз долой, пряча едва не на дно сундука с девичьими сокровищами. Нарядная одежда, несколько нитей дорогих бус, резные заколки и потемневшие серебряные наручи… Пааво баловал внучку, хотя старался делать вид, что держит в строгости.
- Я такой не помню, - Акку покачала головой, и выбившаяся из-под платка поредевшая коса шевельнулась по спине тощей белесой змеей. – Вместо того, чтобы глупости болтать, лучше помоги.
Она кивнула на уже готовое тесто для лепешек, прикрытое застиранной до полупрозрачности, но идеально чистой тряпкой. И Кеа без возражений подвязала рукава и встала за стол. С дедовой половины не доносилось ни звука, хотя шаман был там. Он вернулся, когда Линискеа только садилась ткать, молча выпил протянутый с поклоном горячий травяной отвар и какое-то время грелся у печи, щурясь на пламя. Оно игриво вспархивало по дровам, с жадным потрескиванием облизывало рассохшуюся кору, постреливало исками, рассыпалось алыми углями… Пламя завораживало, но Кеа не любила огонь. Он казался слишком неуправляемым, буйным и опасным.
Потом шаман ушел к себе, отгородившись волчьей шкурой, и притих. Наверное, уснул.
Тесто было темным и ноздреватым, сминалось под пальцами и упрямо пыталось сбиться в комочки, которые Кеа раздавливала основанием ладони.
Она мало знала о своем даре, да и откуда было узнать – шаманы владели совсем иной магией, темной и разрушительной. Тогда, пять лет назад, дед признался, что не представляет, как справиться с тем, что вдруг после многих лет спячки проснулось в её крови. Только посоветовал стараться не распылять, хранить и копить. А когда станет совсем невмоготу, уходить подальше и выплескивать единым ударом. Поначалу это помогало.
Привычными движениями раскатывая тесто, Линискеа снова покосилась на сундук. Что это были за слова, вдруг всплывшие в голове, она не знала. Зато понимала, что каким-то образом смогла сложить свой дар в то полотно. Ингмар, который ещё не вернулся с прогулки с такой же детворой, рос с пугающей скоростью, и Кеа хотела сделать ему подарок к празднику весны, соткав и расшив красивую рубаху. Вот только стоит ли теперь делать это из полотна, впитавшего вместе с кровью и частичку проклятого дара… Или лучше сразу бросить в огонь.
Сейчас как раз подходящий момент, Акку, отставив уже готовую похлебку, прошаркала за перегородку с горшком в руках. И теперь вполголоса пеняла Сайме на дурной характер и нежелание подпускать к себе. Та отвечала меканьем с отчетливо издевательской ноткой и топала ногой. Знала, паршивка, что все угрозы пустить её в котел происходят от обиды за вздорность и упрямое желание поддеть зазевавшегося рогами. Но такой мягчайшей белоснежной шерсти и вкусного жирного молока во всем селении больше не найти. Потому и шалила, впрочем, в меру, зная, когда стоит смириться и подпустить Акку. Порой Кеа казалось, что коза со служанкой так похожи нравом, что испытывают удовольствие от вечного противостояния.
Она стряхнула муку с ладоней, даже сделала шаг к сундуку, но открыть его не успела, остановленная голосом деда:
- Ко мне сегодня подходил Авар, просил тебя в жены своему сыну.
И хорошо, что успела отложить тесто, оно бы точно выпало из ослабевших пальцев. Щеки залило горячим румянцем, таким, что даже уши загорелись, будто за них оттаскали. Случалось и такое... Но вслед за этим накатила другая волна – обиды и разочарования.
Она ведь знала, что нравится Олису. Тот ясно давал понять это внучке шамана, пытаясь нехитро, но так приятно для девичьего сердца ухаживать. Та чаша на празднике. Или приглашение на танцы у костра, куда, впрочем, Пааво внучку не отпустил – мала ещё! И слышавшие это другие девушки втихомолку посмеивались, глядя на смущенную и раздосадованную Линискеа. Хотя сами были едва ли не младше, впрочем, вслух ничего не сказали, страх перед шаманом, которым пугали с младенчества, был неискореним.
Маленькие лохматые букетики цветов, будто случайно оставленные возле двери. По правде сказать, там было больше сорняков, чем луговых цветов, но эти растрепанные метелки были дороже дорогих резных заколок.
Вот только замужество не для неё, и Кеа знала это. И если раньше знание это было неприятным, но далеким, будто и не её касающимся, то теперь накрыло с головой, словно кто-то стряхнул налипший на огромную ель сугроб. И снег этот упал на голову, оглушил, запорошил глаза, ледышкой свалился за шиворот, противно холодя спину. Выбивая землю из-под ног и дыхание из груди.
Вот и сейчас, с трудом сглотнув колючий ком в горле, Линискеа тихо спросила:
- Что ты ему ответил?
- Что ты нужна мне. Я уже стар, скоро придет моё время уходить за солнцем, и до тех пор ты будешь в моём доме. И если его сын решил, что только тебя видит женой и матерью своих сыновей, дождется.
Она медленно кивнула, принимая его ответ. Хотя очень хотелось закричать в голос и ногами затопать, будто избалованный ребенок.
- Он… Что-то ответил?
- Нет.
Голос шамана был негромок, но раскатист. От него вздрогнула Кеа, так и не поднявшая взгляд, чтобы дед не заметил тщательно сдерживаемых слез. Приоткрыл глаза дремавший возле печи кот, дернул круглым, когда-то обмороженным ухом и потянулся, на мгновение ощерив зубы. Заметил вошедшую Акку и вскочил, подбежал ближе, норовя попасть под ноги и алчно поглядывая на горшок в её руках.
- Извертелся весь, хольмово отродье, наступлю же, - служанка отодвинула его ногой, впрочем, довольно осторожно. Мышей она не любила больше, чем кота. – А ты его стоишь? Лепешки не готовы, а она руки опустила.
Кеа все-таки подняла глаза, смаргивая слезы, и даже повернулась к столу, но всё же не выдержала, рванулась, едва не сбив с ног Акку. Выбежать бы на улицу, с размаху на холод, чтобы он ударом в грудь заморозил дыхание, выстудил слезы до колких кристаллов на щеках… Но там сейчас людно. Она ведь слышала далекие визги детворы, играющей у дома, и пусть с того дня, как выпустила силу в море, прошло немного, чувствовала, что может не сдержаться. Потому белкой нырнула в свой угол, дернула шкуру, едва не сорвав её с веревки, на которую та крепилась. И теплый мех покрывала укутал мокрые щеки, заглушая рыдания.
Кеа слышала, как окликнула служанка, но отвечать не стала. Да и не нужно было, потому что дед веско сказал:
- Не трогай.
Спрятаться ото всех, лучше бы, конечно, в лесу, но и сунуть голову под подушку тоже неплохо. Жарко, душно, ворс липнет к лицу, зато темно и даже почти тихо.
Она даже не могла сказать, чего больше было в тех слезах – обиды от того, что снова из-за проклятого дара, невесть от кого доставшегося, не может жить обычной жизнью, или несостоявшегося замужества. Любила ли она Олиса? Пожалуй, да. И сердце рядом с ним частило, когда встречались взглядами, и жар к лицу приливал. Ладный и статный, с широченными плечами и уже отросшей светлой бородой, сын кузнеца считался первым красавцем. Так что таким же румянцем и горящими глазами его провожали почти все девушки деревни. Поначалу Линискеа не обращала на него внимания, но потом, заметив, как реагируют на него подруги, и сама стала тайком засматриваться… Досмотрелась.
Наверное, он станет хорошим мужем, вот только не для Кеа. Пока она в доме деда, на некоторые странности никто не обращает внимания. Вроде её ночных отлучек. Или того, что, стоит ей разозлиться, море начинает волноваться, накатывая на берег едва не штормовыми волнами. И это при ясном небе…
