Но в этих допросах немного смысла. Спрашиваются начальные сведения: имя, должность, возраст, место рождения.
И в ответах этих уже понятно, что ничего не значит этот человек, что он напуган, что не скажет ничего нового.
-Повар. Тридцать девять лет, рождение не помню.
-Кухарка. Двадцать семь лет. Родилась в стенах Церкви, мать моя служила также кухаркой и работала до самого последнего дня, а потом…
-Черновая работница. Двадцать два года. Прибыла после разрушения оборотнями моей деревни в семи милях отсюда.
И помнит Абрахам то дело, но ему-то что? Деревню не спасти, оборотней он упокоил. Девчонку, стало быть, сюда привезли, дали работу. А может быть и сама пришла, если одна осталась и будущего решить не могла.
-Портной. Сорок семь лет, тридцать из них нахожусь на службе Креста. Поступал как ученик-доброволец, но не прошел отборочных экзаменов и меня взяли подмастерье. Потом стал мастером.
-Садовник, пятьдесят три года. Моя дочь поступала сюда служить в лазарете, а я, как вдовцом стал, сюда подался. Растения люблю, так что…
Эти люди ведут себя по-разному. Одни робеют, другие угодничают, третьи трясутся, как будто бы виноваты. Четвертые пытаются держаться спокойно, но их меньше всего. Они рассказывают свои судьбы, свои причины появления здесь, но не понимают, что все их маленькие трагедии жизней – пустяки. для охотников это ничего не значащие факты, среди которых проходит их отчаянная попытка найти хоть что-то стоящее, что-то, что может объяснить происходящее.
Следуют вопросы о деятельности, об отношениях, о наличии врагов, конфликтов. И ответы здесь становятся уже однообразнее.
-У меня нет врагов. И друзей нет. я со всеми в хороших отношениях!
-Ну, может быть, и задел кого-то, но это так, не от зла, это было давно, да и вообще… нет, у меня нет врагов.
Ни у кого нет врагов, никто никого не подозревает, никто ни в чем не виноват заранее.
-Вы понимаете, - говорит Абрахам, делая знак Стефании не протоколировать свой вопрос, - что кто-то в нашем оплоте мог иметь отношение к предательству? Кто-то открыл тайну…
Стефания чувствует головную боль и слабость, но неожиданный вопрос Абрахама очередной жертве отвлекает ее на мгновение. Другим Абрахам такого вопроса не задавал, неужели есть что-то?
А перед ним женщина – не красавица, не уродина, самая обыкновенная женщина, миловидная, но неухоженная, чуть огрубевшая в работе, но еще предпринимающая попытки сохранить свою молодость.
-Да, господин…- женщина кивает, напугано и мелко. Даже подобострастно, угодливо заглядывает в глаза.
Стефания смотрит то на нее, то на Абрахама. Охотник напряжен – почуял что-то, но в ней?.. в очередной кухарке? Это должно быть зло, но почему оно такое обычное? Стефания бы не подумала на нее, как на предательницу. Но Абрахам явно чует!
Господи…
-И вы понимаете, что за укрывательство информации следует кара? – Абрахам наступает. Он уже нависает над безвольной жертвой. Та готова потерять сознание.
-Да, господин.
-Тогда почему ты все еще упорствуешь? – Абрахам теряет всякое спокойствие в один миг. Это действует эффектно, женщина всхлипывает и начинает мелко дрожать, сдерживая рыдания. Даже Стефания вздрагивает, а Абрахам щелкает пальцами, и тоненькие синие ниточки заклинания медленно опутывают тело женщины.
-Я…ничего… - она хнычет, сопротивляется. Стефания вскакивает с места против воли, но не делает ничего, чтобы помешать или помочь Абрахаму. Ее просто выталкивает какой-то силой из кресла. Вот и все.
-Отвечай! – Абрахам сводит пальцы, нити плотнее впиваются в мягкую плоть жертвы, видимо, это причиняет ей боль, она уже не хнычет, она откровенно ревет, но сделать ничего не может. – Отвечай! Я чувствую в твоей душе преступление против Церкви! Говори!
-Я украла три серебряных ложки! – женщина на грани и сдается. Стефания распрямляется и переводит взгляд на Абрахама, он снимает заклинание и уже тихо, изменившимся голосом спрашивает:
-Что?
-Ложки…- женщина чувствует, что заклинания нет, но еще дрожит, все тело ее сотрясается от пережитого. – Три ложки, принадлежащие советникам. Три ложки Церкви! Я украла их, пока никто не видел.
И она заходится горестными рыданиями и в этих рыданиях даже облегчение. Трудно объяснить ей было самой для себя, почему рука вдруг скользнула по помытым предметам и почему вдруг пальцы схватили три узеньких серебряных ложечки, а потом потащили их вверх, на свет. Она оглядела добычу и вдруг сунула ее в фартук.
Долго потом колебалась – пыталась понять, зачем украла и что с этим делать? Забыть не смогла, вернуть тоже и это отравляло ей весь ум. Абрахам почуял грех, но не разгадал всего обстоятельства.
-Дура! – выпалил Абрахам, разочарованный и гневный, повернулся к Стефании, - сделай пометку.
Стефания покорно выполнила, а затем как во сне отправила женщину в нужную дверь.
-Что будет?- рыдала она, - что будет? Меня покарают?
Стефания молча закрыла дверь, повернулась к Абрахаму. Он смотрел на нее. Ожидал, похоже, реакции.
-Скажешь - бесчеловечно? – полюбопытствовал Абрахам. Именно полюбопытствовал. Словно ему на самом деле было интересно.
Стефания подняла глаза, хотела сказать решительно «да», но осеклась, хватанув воздуха. Она вдруг представила, какая задача стоит перед Абрахамом, поняла, как непросто ему найти хоть какие-то следы, если они и есть, среди всех церковников. Вспомнила, что идет война, привиделся ей труп Буне, и показалось, что на плаще еще ошметки земли из той ямы, где нашел свой последний приют Казот.
И вот среди этого нужно было разобраться? Среди всего этого каждого нужно было жалеть? Это лишь в угоду врагам!
-Не скажу, - возразила Стефания, понимая с ужасом, что не находит действия Абрахама ужасными. Правильными, конечно, тоже, но, кажется, она может следовать за ним без тошноты, презрения и отвращения.
-Почему? – спросил Абрахам. – Это ведь жестокость? Я мог допрашивать мягче, мог не пытать.
-Война, - просто отозвалась Стефания. Она все больше понимала, что жалости в ней действительно нет. нужно было докопаться до истины? Что ж, он докопался. Чудовищно ли это? Праведно ли?..
Ей ли это решать? Никогда. Это решение для тех, кто мудр и значим. Стефания – помощница. Она даже не солдат на этой войне – она его помощник. Не ей отвечать, значит, не ей и мучиться вопросами.
-Болезная! – в тоне Абрахама удовлетворение. – Непроходимая наивность!
Стефания не отреагировала. Наивность? Пусть наивность. Абрахаму виднее.
Абрахам неожиданно приблизился и положил ладонь ей на голову. Боль возвращалась – теперь она разрывала все сознание на мелкие осколки, выворачивала, хотела смять все тихое существо Стефании.
-Почему не сказала о боли? – грубо спросил Абрахам.
Стефания хлопнула глазами. Кто же знал, что надо? Да и зачем?
-Это просто боль. Закончим – пойду в лазарет, попрошу микстуры… - она почувствовала себя еще большей дурой, чем прежде. Просто трудно было объяснить Абрахаму, что она прекрасно понимает свою ничтожность и необходимость, вместе с тем, присутствия на допросах.
-Просто боль и просто смерть, - Абрахам легонько провел ладонью по ее макушке, вроде бы что-то стряхивая, Стефании показалось, что ее обдуло теплым ветерком, а в следующее мгновение боль отступила, сдалась, исчезла насовсем.
-Стоило мучений! – фыркнул Абрахам, - тоже мне! Развела геройство, а толку?
Он стал прежним. Ворчливым, жестоким, даже слишком. Жутковатым? Но Стефания вдруг улыбнулась – ей захотелось это сделать, и она пошла на поводу у своего желания.
-Спасибо, - промолвила она.
-Следующего пригласи, - буркнул Абрахам и отвернулся, пока Стефания шла к дверям с новыми силами.
В отличие от нее – молодой и неопытной девчонки, жизни не знавшей, Абрахам прекрасно понимал, что значит – снять боль заклинанием. Это значит, что получится еще раз или два, от силы пять, а потом боль просто откажется сдаваться. С ним произошло то же самое. Он применял на себе все более и более сильные заклинания, зелья, но боль однажды просто отказалась сдаваться.
Она оставалась ему верна.
Новые допросы, однообразные, тоскливые. Люди перепуганы, люди заискивают, люди уже не знают, что можно ждать.
Наконец Абрахам объявляет перерыв, говорит:
-Перекусить нужно. Эй, болезная, принеси что-нибудь перекусить.
Это уловка. Абрахаму не так уж и хочется есть, но он не может больше выносить однообразных допросов, которые никуда не ведут и отнимают бесценное время, которое можно было потратить с настоящей пользой на что-то стоящее.
Но совет приказал. Абрахам лишь солдат на этой войне и обязан подчиняться приказам.
Перекус – легальный способ подумать, не забивая себе разум какими-то мелкими людьми и мелкими же их деяниями.
Стефания торопливо принесла ему несколько тарелок, и удалилась из тактичности – Абрахам любитель побыть в одиночестве, и чем больше, тем лучше. Да и сама Стефания подумывает о том, что желудок, опустошенный много часов назад, да усталый ум, и тело. Которое уже так давно держится без сна и отдыха – это не самые лучшие спутники в настоящем деле.
Стефания вышла в коридор, где оставались еще несколько несчастных из сопровождения, но несмотря на все взгляды усталых от ожидания людей, на мольбы, Стефания никого не вызвала и пошла прочь, желая размяться.
То ли Ронове ждал ее, то ли сила обстоятельств сильнее, чем хочет казаться, но он вышел с намерением перекусить тогда, когда Стефания была рядом с отведенной ему допросной камерой.
Стефания дернулась в нервном напряжении. Он мог быть гадом, мог обидеть ее, но она все еще не могла ровно дышать в его присутствии.
-Какая встреча, - взгляд Ронове был усталым, но, похоже, он был рад видеть Стефанию. У вас как?
-Ничего, ничего, вообще ничего, - Стефания развела руками. Она пыталась справиться со своим смущением, и усталость немного в этом ей помогала, но все-таки было в ней глупое ощущение.
-У Абрахама перерыв? – догадался Ронове, бросив взгляд на ожидавшую кучку прислужников.
-Да, - скрываться смысла не было. – А у…вас?
-У тебя, - поправил Ронове мягко, - не надо этих условностей. Я сейчас один. Моя Иас не выносит допросов!
«моя Иас» - как неприятно это ковырнуло сердце Стефании, но она не подала виду. У нее не было никакого права претендовать на внимание с его стороны и уж тем более на принадлежность к нему.
-А своего помощника я отпустил, - продолжал Ронове, - он тоже человек.
Надо было идти. эта вежливая необязательная беседа затягивалась. Она происходила в общем коридоре, на глазах у стольких людей, случайных свидетелей! Но Ронове преграждал ей путь.
-Может быть, отобедаем вместе? – предложил Ронове неожиданно. Стефания нервно рассмеялась, а потом поняла, что он не шутит.
-Вы…ты серьезно?
-А что? – удивился охотник, - я не вижу ничего, что могло бы нам помешать! Мы тоже нуждаемся в пище. Что скажешь?
Наверное, будь Стефания опытнее, то отказала бы. Но опыта в ней не было. Было сомнение, отозвавшееся голосом Абрахама: «дура!», но Стефания победила это сомнение и кивнула.
Делин даже не была худшей – к таким хоть какое-то внимание. Она просто была никакой, слишком средней, чтобы быть заметной. В ней не было природной красоты, что позволяет попасть в центр всеобщего внимания, пусть и на мгновение; в ней не было женственности, что оттеняет особенные черты; в ней не было острого ума, какой оправдал бы всё остальное или какого-то выдающегося таланта.
Церковь Животворящего Креста обучала всех своих пришедших слуг по одной программе – сначала общие знания, вне зависимости от возраста о врагах и о войне, что длилась уже не одно поколение, а потом уже следовало по результатам экзаменов распределение – куда отрядить человека? В архив ли, в оружейную, в теоретики, в практики, в обслугу или в высшую боевую единицу – Охотники? Разумеется, там обучение уже курировалось иначе, и не всегда это было разумно. Но и экзамены были формальными – как правило, уже на стадии обучения разные секции Церкви приглядывались к ученикам всех возрастов (не все попадали детьми- это был даже редкий случай), и готовили место заранее.
Делин училась в одно время со своим братом Клементом и Стефанией. Они втроем попали в объятия Церкви в детском возрасте - все лишились родителей, а Стефания их и вовсе не знала. И уже тогда Делин впервые поняла, что слишком незаметна для окружающих.
В ней не было рвения и природной наглости брата, в ней не было покорной усидчивости Стефании. В ней не было ничего. Стефания была лучшей ученицей, знала теорию, но замыкалась, когда речь шла о каких-то физических занятиях. Охотники приглядывались к ней с настороженностью, очевидно, замечая потенциал.
Но Стефания плохо сдала экзамены и совсем юной девушкой попала в ряды бумажной работы.
Клемент же показывал блестящие физические выступления. Ловкий. Сильный, напористый – он приковал к себе внимание всех Охотников, и Делин понимала, что ей не повторить его успеха.
А вот ей не хватило ничего. Она не прошла по напористости физического развития, неумело владея всеми приспособлениями, что должны были перенаправлять магический поток либо в сторону врага, либо поглощать его. А по усидчивости, по памяти… нет, Делин не могла освоить всего того, что так давалось либо Стефании, либо Клементу.
Фенрир пожалел её молодость. Он присутствовал на экзаменах, видел, как она бесполезна в бою, но на тот момент и его охотничья деятельность уже клонилась к закату. Они нашли друг друга и Фенрир, под откровенные смешки других охотников, заявил, что берет Делин к себе в помощники.
Тогда Делин впервые почувствовала себя лучше Стефании – конечно, быть помощницей Охотника (еще и Фенрира!) – это не очень почетно, но все лучше, чем сидеть в архиве.
Но радость почему-то быстро утихла. Делин увидела, как относится к ее брату его Охотник, увидела, как другие относятся к Фенриру и поняла, что Стефания не сильно-то и прогадала, спрятавшись ото всех в архиве. А потом случилось и совсем непонятное – Стефанию подняли из архива и приставили к Абрахаму. Самому Абрахаму.
И она держалась в службе ему с достоинством. Недавно и вовсе сама отказалась от получения должности, за которую Делин готова была совершить и совершила подлый поступок. Время только выбрала неудачно, а так…
Делин была угнетена. Ей было плевать на Буне и происходящее, собственная судьба занимала ее значительно сильнее и тревожила куда больше. А выходило, что ей и деться-то было некуда.
Сначала она хотела пойти к Фенриру, принять его работу или просто поддержать, если получится. Но она не дошла. У самого входа в его кабинет, услышав за дверью его тяжелые всхлипывания и хриплое болезненное дыхание, поняла, что не сможет – слишком уж велик был ее грех доноса. Нет, все знали, что Фенрир – негодный охотник, тем более в военное время. Но только она одна предала его. И даже если мотив ее был бы благим – освободить ряды охотников от того, кто уже в этих рядах не может состоять, подлость точила сердце!
Она развернулась и опрометью бросилась прочь от кабинета, пока еще принадлежавшего Фенриру – стыд гнал её.
Делин помоталась по этажам, где всюду подстерегал подозрительный патруль, и решила попробовать пойти к брату. В конце концов, он просто лучше нее, разве в этом его вина? Теперь Клемент стал охотником и ему понадобится помощник, но…
И в ответах этих уже понятно, что ничего не значит этот человек, что он напуган, что не скажет ничего нового.
-Повар. Тридцать девять лет, рождение не помню.
-Кухарка. Двадцать семь лет. Родилась в стенах Церкви, мать моя служила также кухаркой и работала до самого последнего дня, а потом…
-Черновая работница. Двадцать два года. Прибыла после разрушения оборотнями моей деревни в семи милях отсюда.
И помнит Абрахам то дело, но ему-то что? Деревню не спасти, оборотней он упокоил. Девчонку, стало быть, сюда привезли, дали работу. А может быть и сама пришла, если одна осталась и будущего решить не могла.
-Портной. Сорок семь лет, тридцать из них нахожусь на службе Креста. Поступал как ученик-доброволец, но не прошел отборочных экзаменов и меня взяли подмастерье. Потом стал мастером.
-Садовник, пятьдесят три года. Моя дочь поступала сюда служить в лазарете, а я, как вдовцом стал, сюда подался. Растения люблю, так что…
Эти люди ведут себя по-разному. Одни робеют, другие угодничают, третьи трясутся, как будто бы виноваты. Четвертые пытаются держаться спокойно, но их меньше всего. Они рассказывают свои судьбы, свои причины появления здесь, но не понимают, что все их маленькие трагедии жизней – пустяки. для охотников это ничего не значащие факты, среди которых проходит их отчаянная попытка найти хоть что-то стоящее, что-то, что может объяснить происходящее.
Следуют вопросы о деятельности, об отношениях, о наличии врагов, конфликтов. И ответы здесь становятся уже однообразнее.
-У меня нет врагов. И друзей нет. я со всеми в хороших отношениях!
-Ну, может быть, и задел кого-то, но это так, не от зла, это было давно, да и вообще… нет, у меня нет врагов.
Ни у кого нет врагов, никто никого не подозревает, никто ни в чем не виноват заранее.
-Вы понимаете, - говорит Абрахам, делая знак Стефании не протоколировать свой вопрос, - что кто-то в нашем оплоте мог иметь отношение к предательству? Кто-то открыл тайну…
Стефания чувствует головную боль и слабость, но неожиданный вопрос Абрахама очередной жертве отвлекает ее на мгновение. Другим Абрахам такого вопроса не задавал, неужели есть что-то?
А перед ним женщина – не красавица, не уродина, самая обыкновенная женщина, миловидная, но неухоженная, чуть огрубевшая в работе, но еще предпринимающая попытки сохранить свою молодость.
-Да, господин…- женщина кивает, напугано и мелко. Даже подобострастно, угодливо заглядывает в глаза.
Стефания смотрит то на нее, то на Абрахама. Охотник напряжен – почуял что-то, но в ней?.. в очередной кухарке? Это должно быть зло, но почему оно такое обычное? Стефания бы не подумала на нее, как на предательницу. Но Абрахам явно чует!
Господи…
-И вы понимаете, что за укрывательство информации следует кара? – Абрахам наступает. Он уже нависает над безвольной жертвой. Та готова потерять сознание.
-Да, господин.
-Тогда почему ты все еще упорствуешь? – Абрахам теряет всякое спокойствие в один миг. Это действует эффектно, женщина всхлипывает и начинает мелко дрожать, сдерживая рыдания. Даже Стефания вздрагивает, а Абрахам щелкает пальцами, и тоненькие синие ниточки заклинания медленно опутывают тело женщины.
-Я…ничего… - она хнычет, сопротивляется. Стефания вскакивает с места против воли, но не делает ничего, чтобы помешать или помочь Абрахаму. Ее просто выталкивает какой-то силой из кресла. Вот и все.
-Отвечай! – Абрахам сводит пальцы, нити плотнее впиваются в мягкую плоть жертвы, видимо, это причиняет ей боль, она уже не хнычет, она откровенно ревет, но сделать ничего не может. – Отвечай! Я чувствую в твоей душе преступление против Церкви! Говори!
-Я украла три серебряных ложки! – женщина на грани и сдается. Стефания распрямляется и переводит взгляд на Абрахама, он снимает заклинание и уже тихо, изменившимся голосом спрашивает:
-Что?
-Ложки…- женщина чувствует, что заклинания нет, но еще дрожит, все тело ее сотрясается от пережитого. – Три ложки, принадлежащие советникам. Три ложки Церкви! Я украла их, пока никто не видел.
И она заходится горестными рыданиями и в этих рыданиях даже облегчение. Трудно объяснить ей было самой для себя, почему рука вдруг скользнула по помытым предметам и почему вдруг пальцы схватили три узеньких серебряных ложечки, а потом потащили их вверх, на свет. Она оглядела добычу и вдруг сунула ее в фартук.
Долго потом колебалась – пыталась понять, зачем украла и что с этим делать? Забыть не смогла, вернуть тоже и это отравляло ей весь ум. Абрахам почуял грех, но не разгадал всего обстоятельства.
-Дура! – выпалил Абрахам, разочарованный и гневный, повернулся к Стефании, - сделай пометку.
Стефания покорно выполнила, а затем как во сне отправила женщину в нужную дверь.
-Что будет?- рыдала она, - что будет? Меня покарают?
Стефания молча закрыла дверь, повернулась к Абрахаму. Он смотрел на нее. Ожидал, похоже, реакции.
-Скажешь - бесчеловечно? – полюбопытствовал Абрахам. Именно полюбопытствовал. Словно ему на самом деле было интересно.
Стефания подняла глаза, хотела сказать решительно «да», но осеклась, хватанув воздуха. Она вдруг представила, какая задача стоит перед Абрахамом, поняла, как непросто ему найти хоть какие-то следы, если они и есть, среди всех церковников. Вспомнила, что идет война, привиделся ей труп Буне, и показалось, что на плаще еще ошметки земли из той ямы, где нашел свой последний приют Казот.
И вот среди этого нужно было разобраться? Среди всего этого каждого нужно было жалеть? Это лишь в угоду врагам!
-Не скажу, - возразила Стефания, понимая с ужасом, что не находит действия Абрахама ужасными. Правильными, конечно, тоже, но, кажется, она может следовать за ним без тошноты, презрения и отвращения.
-Почему? – спросил Абрахам. – Это ведь жестокость? Я мог допрашивать мягче, мог не пытать.
-Война, - просто отозвалась Стефания. Она все больше понимала, что жалости в ней действительно нет. нужно было докопаться до истины? Что ж, он докопался. Чудовищно ли это? Праведно ли?..
Ей ли это решать? Никогда. Это решение для тех, кто мудр и значим. Стефания – помощница. Она даже не солдат на этой войне – она его помощник. Не ей отвечать, значит, не ей и мучиться вопросами.
-Болезная! – в тоне Абрахама удовлетворение. – Непроходимая наивность!
Стефания не отреагировала. Наивность? Пусть наивность. Абрахаму виднее.
Абрахам неожиданно приблизился и положил ладонь ей на голову. Боль возвращалась – теперь она разрывала все сознание на мелкие осколки, выворачивала, хотела смять все тихое существо Стефании.
-Почему не сказала о боли? – грубо спросил Абрахам.
Стефания хлопнула глазами. Кто же знал, что надо? Да и зачем?
-Это просто боль. Закончим – пойду в лазарет, попрошу микстуры… - она почувствовала себя еще большей дурой, чем прежде. Просто трудно было объяснить Абрахаму, что она прекрасно понимает свою ничтожность и необходимость, вместе с тем, присутствия на допросах.
-Просто боль и просто смерть, - Абрахам легонько провел ладонью по ее макушке, вроде бы что-то стряхивая, Стефании показалось, что ее обдуло теплым ветерком, а в следующее мгновение боль отступила, сдалась, исчезла насовсем.
-Стоило мучений! – фыркнул Абрахам, - тоже мне! Развела геройство, а толку?
Он стал прежним. Ворчливым, жестоким, даже слишком. Жутковатым? Но Стефания вдруг улыбнулась – ей захотелось это сделать, и она пошла на поводу у своего желания.
-Спасибо, - промолвила она.
-Следующего пригласи, - буркнул Абрахам и отвернулся, пока Стефания шла к дверям с новыми силами.
В отличие от нее – молодой и неопытной девчонки, жизни не знавшей, Абрахам прекрасно понимал, что значит – снять боль заклинанием. Это значит, что получится еще раз или два, от силы пять, а потом боль просто откажется сдаваться. С ним произошло то же самое. Он применял на себе все более и более сильные заклинания, зелья, но боль однажды просто отказалась сдаваться.
Она оставалась ему верна.
Новые допросы, однообразные, тоскливые. Люди перепуганы, люди заискивают, люди уже не знают, что можно ждать.
Наконец Абрахам объявляет перерыв, говорит:
-Перекусить нужно. Эй, болезная, принеси что-нибудь перекусить.
Это уловка. Абрахаму не так уж и хочется есть, но он не может больше выносить однообразных допросов, которые никуда не ведут и отнимают бесценное время, которое можно было потратить с настоящей пользой на что-то стоящее.
Но совет приказал. Абрахам лишь солдат на этой войне и обязан подчиняться приказам.
Перекус – легальный способ подумать, не забивая себе разум какими-то мелкими людьми и мелкими же их деяниями.
Стефания торопливо принесла ему несколько тарелок, и удалилась из тактичности – Абрахам любитель побыть в одиночестве, и чем больше, тем лучше. Да и сама Стефания подумывает о том, что желудок, опустошенный много часов назад, да усталый ум, и тело. Которое уже так давно держится без сна и отдыха – это не самые лучшие спутники в настоящем деле.
Стефания вышла в коридор, где оставались еще несколько несчастных из сопровождения, но несмотря на все взгляды усталых от ожидания людей, на мольбы, Стефания никого не вызвала и пошла прочь, желая размяться.
То ли Ронове ждал ее, то ли сила обстоятельств сильнее, чем хочет казаться, но он вышел с намерением перекусить тогда, когда Стефания была рядом с отведенной ему допросной камерой.
Стефания дернулась в нервном напряжении. Он мог быть гадом, мог обидеть ее, но она все еще не могла ровно дышать в его присутствии.
-Какая встреча, - взгляд Ронове был усталым, но, похоже, он был рад видеть Стефанию. У вас как?
-Ничего, ничего, вообще ничего, - Стефания развела руками. Она пыталась справиться со своим смущением, и усталость немного в этом ей помогала, но все-таки было в ней глупое ощущение.
-У Абрахама перерыв? – догадался Ронове, бросив взгляд на ожидавшую кучку прислужников.
-Да, - скрываться смысла не было. – А у…вас?
-У тебя, - поправил Ронове мягко, - не надо этих условностей. Я сейчас один. Моя Иас не выносит допросов!
«моя Иас» - как неприятно это ковырнуло сердце Стефании, но она не подала виду. У нее не было никакого права претендовать на внимание с его стороны и уж тем более на принадлежность к нему.
-А своего помощника я отпустил, - продолжал Ронове, - он тоже человек.
Надо было идти. эта вежливая необязательная беседа затягивалась. Она происходила в общем коридоре, на глазах у стольких людей, случайных свидетелей! Но Ронове преграждал ей путь.
-Может быть, отобедаем вместе? – предложил Ронове неожиданно. Стефания нервно рассмеялась, а потом поняла, что он не шутит.
-Вы…ты серьезно?
-А что? – удивился охотник, - я не вижу ничего, что могло бы нам помешать! Мы тоже нуждаемся в пище. Что скажешь?
Наверное, будь Стефания опытнее, то отказала бы. Но опыта в ней не было. Было сомнение, отозвавшееся голосом Абрахама: «дура!», но Стефания победила это сомнение и кивнула.
Глава 11.
Делин даже не была худшей – к таким хоть какое-то внимание. Она просто была никакой, слишком средней, чтобы быть заметной. В ней не было природной красоты, что позволяет попасть в центр всеобщего внимания, пусть и на мгновение; в ней не было женственности, что оттеняет особенные черты; в ней не было острого ума, какой оправдал бы всё остальное или какого-то выдающегося таланта.
Церковь Животворящего Креста обучала всех своих пришедших слуг по одной программе – сначала общие знания, вне зависимости от возраста о врагах и о войне, что длилась уже не одно поколение, а потом уже следовало по результатам экзаменов распределение – куда отрядить человека? В архив ли, в оружейную, в теоретики, в практики, в обслугу или в высшую боевую единицу – Охотники? Разумеется, там обучение уже курировалось иначе, и не всегда это было разумно. Но и экзамены были формальными – как правило, уже на стадии обучения разные секции Церкви приглядывались к ученикам всех возрастов (не все попадали детьми- это был даже редкий случай), и готовили место заранее.
Делин училась в одно время со своим братом Клементом и Стефанией. Они втроем попали в объятия Церкви в детском возрасте - все лишились родителей, а Стефания их и вовсе не знала. И уже тогда Делин впервые поняла, что слишком незаметна для окружающих.
В ней не было рвения и природной наглости брата, в ней не было покорной усидчивости Стефании. В ней не было ничего. Стефания была лучшей ученицей, знала теорию, но замыкалась, когда речь шла о каких-то физических занятиях. Охотники приглядывались к ней с настороженностью, очевидно, замечая потенциал.
Но Стефания плохо сдала экзамены и совсем юной девушкой попала в ряды бумажной работы.
Клемент же показывал блестящие физические выступления. Ловкий. Сильный, напористый – он приковал к себе внимание всех Охотников, и Делин понимала, что ей не повторить его успеха.
А вот ей не хватило ничего. Она не прошла по напористости физического развития, неумело владея всеми приспособлениями, что должны были перенаправлять магический поток либо в сторону врага, либо поглощать его. А по усидчивости, по памяти… нет, Делин не могла освоить всего того, что так давалось либо Стефании, либо Клементу.
Фенрир пожалел её молодость. Он присутствовал на экзаменах, видел, как она бесполезна в бою, но на тот момент и его охотничья деятельность уже клонилась к закату. Они нашли друг друга и Фенрир, под откровенные смешки других охотников, заявил, что берет Делин к себе в помощники.
Тогда Делин впервые почувствовала себя лучше Стефании – конечно, быть помощницей Охотника (еще и Фенрира!) – это не очень почетно, но все лучше, чем сидеть в архиве.
Но радость почему-то быстро утихла. Делин увидела, как относится к ее брату его Охотник, увидела, как другие относятся к Фенриру и поняла, что Стефания не сильно-то и прогадала, спрятавшись ото всех в архиве. А потом случилось и совсем непонятное – Стефанию подняли из архива и приставили к Абрахаму. Самому Абрахаму.
И она держалась в службе ему с достоинством. Недавно и вовсе сама отказалась от получения должности, за которую Делин готова была совершить и совершила подлый поступок. Время только выбрала неудачно, а так…
Делин была угнетена. Ей было плевать на Буне и происходящее, собственная судьба занимала ее значительно сильнее и тревожила куда больше. А выходило, что ей и деться-то было некуда.
Сначала она хотела пойти к Фенриру, принять его работу или просто поддержать, если получится. Но она не дошла. У самого входа в его кабинет, услышав за дверью его тяжелые всхлипывания и хриплое болезненное дыхание, поняла, что не сможет – слишком уж велик был ее грех доноса. Нет, все знали, что Фенрир – негодный охотник, тем более в военное время. Но только она одна предала его. И даже если мотив ее был бы благим – освободить ряды охотников от того, кто уже в этих рядах не может состоять, подлость точила сердце!
Она развернулась и опрометью бросилась прочь от кабинета, пока еще принадлежавшего Фенриру – стыд гнал её.
Делин помоталась по этажам, где всюду подстерегал подозрительный патруль, и решила попробовать пойти к брату. В конце концов, он просто лучше нее, разве в этом его вина? Теперь Клемент стал охотником и ему понадобится помощник, но…
